Мысли о помысленном. (Лингвофилософские заметки)

(7) отношение частичного значения к целому понятию («идти» – - «функционировать», ср. Часы пока идут; / здесь глагол идти актуализирует лишь часть своего значения, а именно, признак «движение», ср. двигаются стрелки/);

(8) отношение частичного значения к частичному понятию («голова» – - «затылок, лоб»), ср. Он ударился головой о стену (= он ударился затылком, или лбом о стену). Здесь у слова голова реализуется лишь один из множества признаков, который согласуется с обозначаемым понятием).

Примеры показывают, как семантическое целое или его часть соотносится с мыслительным целым или его частью.

В реляции «Язык – Понятие / Предмет» данная проблема сводится, главным образом, к отношению имени целого предмета к его обозначаемой части, ср. Он собирает шкаф, где именуется целый предмет (шкаф), но обозначаются его части (детали – доски, дверцы, шарниры, шурупы, стяжки и др.). Иногда, наоборот, с помощью имени частичного предмета обозначается целый предмет. Это случаи частичной (мотивационной) или полной метафоризации, ср. Навстречу ему шел бородач. Привет, борода!

ИНТЕГРАТИВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ КАК РЕЗУЛЬТАТ УПОДОБЛЕНИЯ

Древнегреческий философ Секст Эмпирик утверждает: «Нелепо результат, происходящий от соединения двух, прилагать не к двум, а приписывать только одному из двух». (82).

Данный подход полезно взять на вооружение в решении проблемы взаимодействия, с одной стороны, мыслительного понятия и отражаемого предмета, с другой стороны, мыслительного понятия и языкового значения. Здесь следует решить вопрос о том, какое новое качество порождается в результате данных взаимодействий.

Прежде чем говорить о результате (c) соединения (R) двух (a, b), ср. aRb = c, необходимо уточнить природу или характер самого соединения (R). Если a – это действительность, а b – это сознание, то R – это так называемое отражение a в b с помощью b, или осознание, т.е. наложение b на a.

Результат этого отношения является установление соответствия, которое обычно называют тождеством c = (a = b), или аналогом c = (a ≈ b). Это означает также, что c = (a) или c = (b), а также c ≈ (a) или c ≈ (b). Таким образом, результат от соединения двух мы приписываем или (a), или (b), т.е. как (a), так и (b). Однако само уподобляющее соотношение (R) к результату (c) не относится.

Переводя логические формулы вновь на естественный язык, мы утверждаем, что соотношение действительности и сознания называется уподоблением, а результатом этого уподобления является признание отсутствия тождества между ними.

Нетождественность проявляется в привычных нам понятиях о том, что действительность материальна, а сознание идеально. Но разве мы имеем дело только с материальной действительностью? Может быть, мы манипулируем всего лишь нашими представлениями о ней? Это же осознанная действительность.

Таким образом, между сознанием и материальной действительностью стоит наше совокупное представление об этой действительности, т.е. промежуточная идеальная действительность. Она и представляет собой «соединительное» звено – иначе говоря, выполняет функцию релятора (R).

Вывод: «Соединение двух» есть «нечто» третье. Это интегративное качество, которое результируется благодаря отождествлению.

Интегративным результатом взаимодействия мыслительного понятия (a) и языкового значения (b) является когнитивное содержание, присущее как понятию, так и значению, ср. a = b, поскольку a> a1, и b> a1.

В то же время a ≠ b, так как a> a2, а b> b1, при этом a2 ≠ b1. Пример: Мы называем ослом «человека», который как и животное «осел» проявляет такие качества как «упрямство» и «тупость», но абстрагируемся от таких качеств «осла» как «четыре ноги», «хвост», и таких качеств «человека» как «две ноги», «разум».

Результат от соединения «двух» не следует «прилагать» ни к одному из них. Это новая, самостоятельная величина. Человек, который иногда или даже всегда ведет себя как осёл, еще не утратил человеческий облик. Однако это уже особый человек, не похожий на других, но не осел.

МОЖНО ЛИ СУДИТЬ ОБ ИДЕАЛЬНОМ ПО ЕГО МАТЕРИАЛЬНОМУ ПРОЯВЛЕНИЮ?

Язык как объект исследования должен рассматриваться как явление внутреннее, а не внешнее. Однако язык в классическом лингвистическом понимании – это то, что протекает в виде устной речи, или то, что «отснято» в виде письменной речи, т.е. в форме продукта коммуникации. Внешнее проявление языкового феномена выдается за язык. Это внешнее проявление языка «отражается» в многочисленных лингвистических концепциях.

Язык же есть часть человеческого сознания. Мы привыкли судить о внутренних феноменах по их внешним проявлениям. Но, насколько это оправданно в плане методологии, особенно, когда мы, руководствуясь принципом тождества (А = А), или 1) уподобляем языковое сознание внешним проявлениям языка; или 2) уравниваем проявления языкового сознания с языковым сознанием; или 3) подгоняем внешние проявления языка под наши концептуальные представления о языковом сознании?

«Познание самого себя», в частности, познание ненаблюдаемого напрямую языкового сознания не представляется возможным. Мы можем лишь очень приблизительно говорить о стимуле по его реакции; о внутренней организации языка в человеческом сознании по языковым функциям вне сознания. По внешнему виду и даже по характеру движения автомобиля мы не можем рассуждать об устройстве автомобиля и процессах, которые протекают внутри двигателя данного автомобиля.

Отношения «внешнего» и «внутреннего» не всегда являются причинно-следственными отношениями. «Внутреннее» не всегда подвластно объяснению через «внешнее», и наоборот. Говорить о причинно-следственных связях можно лишь в том случае, когда нам известны обе сопоставимые величины. Выводы о скрытом внутреннем, сделанные по внешним проявлениям, в лучшем случае приблизительны, в худшем – не верны. Почему мы полагаем, что внешнее А есть проявление внутреннего А, но не внутреннего Б, например? Когда внутренняя величина представлена нами как умозрительный предмет, или объект домысла, вымысла, она автоматически становится дедуктивной величиной. С ее помощью мы начинаем творить новый объект, точнее, наши представления об известном, осязаемом объекте, например, о каком-то языковом явлении.

Следует заметить, что проявления языкового сознания в виде отдельных языковых единиц или в виде речевых единиц не являются полными, самодостаточными. В конечном счете мы приписываем ненаблюдаемым частям языкового или речевого объекта какие-то свойства, т.е. наши представления, построенные на допущении и вымысле. В целом же мы оперируем общеизвестными, менее известными, новыми понятиями о языковых явлениях. Одно мыслительное понятие мы представляем через призму или на фоне другого мыслительного понятия – сопоставляем, уподобляем, отождествляем, дополняем, обобщаем, конкретизируем и т. п. Это мы называем познанием или самопознанием.

Как бы то ни было, следы вербальной мыследеятельности приходится искать во внешних языковых и речевых проявлениях. По-видимому, не достаточно рассматривать язык и речь только как знаковые системы, замещающие те или иные объекты мысли, с которыми мы привычно связываем какую-то информацию, разные мнения, толкования. Язык как часть сознания, речь как компонент мышления представляют собой ту идеальность, которая лишь материализуется, например, озвучивается, но не вынаруживается в своем исходном природном виде.

РАЦИОНАЛИЗМ СОЗНАНИЯ И ИРРАЦИОНАЛИЗМ ЯЗЫКА

Выход сознания за собственные пределы, на действительность ограничивается созерцанием, восприятием, которые детерминированы не «вещью в себе», а «вещью для нас». Познание регламентировано, таким образом, анализом собственных или чужих представлений об исследуемом объекте, в чем и проявился, а позднее и закрепился рационализм всякого научного подхода. Согласно Л. Витгенштейну (12, 92), мы анализируем не мышление, а понятие мышления. Можно сказать, по аналогии, что мы анализируем не язык, а научные представления о языке, интерпретируем не слова, а наши знания о словах как лингвистических феноменах. Мы обращаемся не к миру, а к концепту мира, к модели действительности. В нашей деятельности мы руководствуемся знаниями о реалиях, а не реальными знаниями. Рационализм познания, подменяющий онтологию эпистемологией, зафиксирован не только в научных изысканиях, но и воплотился в самом языке. Мы видим, что язык именует и обозначает не образы вещей самих по себе, а представления о вещах с точки зрения их полезности или бесполезности для познающего субъекта.

С одной стороны, язык рационализируется благодаря мысли. С другой – мысль иррационализируется с помощью языка. В языке мы видим прообразы логико-мыслительных категорий – предметы, действия, пространство, время, количество, качество. Но это всего лишь аналоги мыслительных категорий. При ближайшем рассмотрении мы обнаруживаем, что языковое сознание проявляет свою самостоятельность. Мы понимаем, например, что «грамматическая предметность» не всегда совпадает с «мыслительной предметностью», ср. дерево (Что это? =); страх (Что это? #); работа, бег, прогулка (Что это? #) и т. д.

Одно и то же имя, соотносимое в коммуникативно-семиотическом акте с различными предметными и непредметными понятиями, создает иллюзорное впечатление концептуального единства, ср. зима характеризуется как временнóе понятие, ср. «время года, следующее за осенью и предшествующее весне». Однако такие атрибутивные словосочетания как холодная, теплая, снежная зима, разрушают рациональный концепт темпоральности. В них определяются экзистенциальные качественные и субстанциальные параметры, ср. Этой зимой было тепло, а также квантитативные и субстанциальные признаки, ср. Этой зимой было много снегу.

Зачастую ментальные образы создаются в соответствии с цементирующей функцией языковых форм и значений, ср. названия басен И. А. Крылова «Стрекоза и муравей», «Осел и соловей», в которых родовые признаки персонифицируют участников ситуации по принадлежности к соответствующему полу – вслед за автором, мы не мыслим стрекозу как «мужчину», осла и соловья – как «женщин».

Не все языковые единицы поддаются экстралингвистической рационализации. Например, род таких имен существительных как сверчок (муж. род), синица (жен. род) определяется исключительно по форме. Однако, род других существительных типа жеребец, кобыла определяется как интралингвистически – по значению формантов, так и экстралингвистически – по соотнесенности с «естественным родом», или полом. В первом случае мы имеем дело с формальной вербальной классификацией – с «бесполыми» именами, во втором случае – с процессами согласованности языковой категоризации и внеязыковой концептуализации имен существительных соответственно по линии рода и пола.

ВЫХОД ИЗ РАБСТВА БЫТИЯ И СОЗНАНИЯ

Н. А. Бердяев писал: «Человек – раб окружающего внешнего мира, потому что он раб самого себя» (6). Как направить человека, «закованного в нормы и условности цивилизации», на путь истинный и помочь ему вырваться на свободу, если он этого, конечно, страстно желает сам? Как видим, согласно философу, прорыв следует начинать, не с отречения от старого мира, а с самого себя. Но, чтобы перестать быть рабом самого себя, нужно отказаться от собственного сознания, изрядно извращенного бытующим социумом. Как это сделать? У Н. А. Бердяева ответа на этот вопрос нет. Ответ легче найти в старой «субъективистской» философии И. Фихте, согласно которому, цель человека состоит не в достижении совершенства, а в движении к нему (72). При этом цель не достижима. На пути к совершенству человек становится лучше в нравственном плане. Это совершенство достигается постепенно путем стремления субъекта «к тождеству, к полному согласию с самим собой». Однако здесь возникает вопрос. Как Я могу отождествить себя с собственным «Я»? Если это не абсурд, то моя личность существует в двух «Я», одно из них внутреннее, другое – внешнее. Или, согласно Н. А. Бердяеву, одно – субъективированное, второе – объективированное. Но кто идентифицирует меня с первым или вторым «Я»? Снова обращаемся за помощью к И. Г. Фихте. Ср.: «В человеке дано также понятие разума… и он непременно хочет реализовать это понятие не только в себе, но и желает видеть его реализованным также вне себя» (72). Возможно, одно «Я», которое внутреннее, и есть разум. А, второе «Я», которое вынаруживается, это проявление внутреннего разумного «Я».

Очевидно, что единство людей в обществе достигается лишь в том случае, если люди руководствуются разумом. Разум у всех людей един. Однако он озаряет отдельного человека не всегда и не каждого человека. Озаренный разумом человек хочет сделать окружающий его субъектный мир разумнее. Это естественное стремление бердяевской творческой личности, хотя он и выступает против объективирующего разума. Только благодаря единому разуму люди понимают друг друга, несмотря на различия в интеллекте (в сознании). Добавим – разум заявляет о своем существовании в языке и с помощью языка. Разум и есть то коллективное, общее, соборное, что сохраняет человека в статусе человека. Говоря словами В. Соловьева, это «есть общее во всем, что составляет внутреннее единство всего».

Таким образом, попытки выхода моего «Я» из рабства бытия и собственного сознания – это периодическое поступательное движение к моему и одновременно общему Разуму, это сближение с ним. Мудрствующий теософ сказал бы – это дорога человека к Богу, который всюду и в нас. К великому сожалению бердяевского свободного и творческого человека этот путь бесконечен, потому что сознание человека относительно и условно, как относительна и условна сама конечная цель.

Только человек-личность, разумный, мыслящий субъект в состоянии совершить бросок в мир феноменов, не уподобляясь примитивности их отношений, ср.: «Истина – аристократична, она раскрывается лишь немногим, ее расширение предполагает потрясение сознания, предполагает расплавление и сгорание окаменелого и закостенелого сознания, окаменелого, закостенелого мира». (6). Разум поможет нам вырваться из социального мира в мир истины. Но: Не является ли этот «мир феноменов» очередным заблуждением?

«ПО ЛОГИКЕ ВЕЩЕЙ» ИЛИ «ПО ЛОГИКЕ СОЗНАНИЯ»?

Мы привыкли говорить, что окружающая нас действительность «устроена» по законам природы. В этом контексте мы даже используем соответствующие речевые штампы типа «по логике вещей», «по логике событий». При этом подразумевается, что к логически организованной действительности относится, прежде всего, органический мир, а также неорганическая предметность, иными словами, живая и неживая природа. Однако в философии встречается и прямо противоположное мнение, согласно которому мир хаотичен, во всяком случае в своей неартефактной части. Упорядочивающую функцию по отношению к действительности, согласно данной точке зрения, выполняет отражающее сознание.

В этой связи возникает вопрос, по каким законам построена и продолжает строиться «рукотворная», или артефактная действительность. Создается она, как часто утверждают, в соответствии с законами природы, т.е. «по логике вещей», или вершится по логике человеческого сознания? Если взять, к примеру, предмет действительности «дерево», то наряду с констатацией его естественных природных качеств как растения (ср. лиственные, хвойные деревья) мы преимущественно фиксируем в нашем сознании тот факт, что данный предмет используется человеком в качестве строительного материала или топлива (ср. деревянные дома; дрова). Иначе говоря, мы рассматриваем данный предмет не как объективную, независимую от нашего сознания сущность, или «вещь в себе», а как «сущность» нашего сознания, реализованную в действительности в виде преобразованного, иного предмета, или артефакта, т.е. как «вещь для нас».

Человек в своей преобразующей деятельности далеко не всегда использует естественные, природные качества исходного предмета. Предмет живой, органической природы используется как материал, фабрикат для создания других предметов. Предмет, претерпевший процедуру умерщвления, не является более изначальным предметом. Растущее дерево, с одной стороны, и дрова, деревянный пол, – с другой, это разные предметы, хотя мы продолжаем подводить их под одно и то же родовое понятие и называть их одним и тем же именем. Человек действует в данном случае не «по логике вещей», а по «логике сознания».

В своем креативном отношении к миру сознание выявляет в его природной предметности выгодные для человека качества и свойства – человекоугодные характеристики. Естественный предмет отражается в сознании не как предмет, не зависимый от меня, а как предмет, которому сознание придало свой смысл, превратив его в «собственную вещь». Предмет «вещает» не столько о своих первичных, имманентных качествах, атрибутах, сколько о признаках и свойствах, которыми наделило его человеческое сознание. Поскольку изначальный предмет трансформируется в ходе человеческой деятельности в соответствии с ментальной моделью в другой артефактный предмет, его природное начало модифицируется, разрушается или уничтожается.

В сознании отражается не действительность как таковая, а действительность, осмысленная определенным образом. Все активные отношения человека к органической и неорганической природе определяются как меркантильно-созидательные, нацеленные на артефактный результат. В артефактах реализуется, а точнее, материализуется логика субъективированного сознания.

ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, НУЖНО ЗНАТЬ, А ЧТОБЫ УЗНАТЬ, НУЖНО ПОНЯТЬ

Прежде всего, следует отметить, что не всякий текст является знаком действительности, т.е. обозначает и выражает реальную ситуацию. Текст как «рисунок с натуры» – явление редкое. Сюда можно отнести комментарии событий по радио и телевидению, когда действия, разыгрывающиеся на глазах, получают сиюминутную вербализацию в виде устного текста, как последовательности высказываний, объективирующих и репрезентирующих какое-то событие. Это, как правило, репортажные тексты.

Основная же масса текстов (художественных, научно-популярных, публицистических и др.) создается на основе концептуально-когнитивного воображения автора. Такое воображение основывается на воспроизводимой и или виртуальной действительности. Источниками информации для воспроизводства или творческого представления какой-то ситуации служат опять-таки медиасредства – устные или письменные тексты других авторов, из которых создатель текста черпает базовые «знания», комбинирование или переосмысливание которых дает ему возможность сформировать свои знания-тексты, новые по содержанию и/или по форме. Таким способом автор порождает «собственные» ситуации и события, которые он отдает на откуп потребителям информации или любителям эстетического наслаждения. Те в свою очередь, «вычитывают» когниции или коммуникативные смыслы авторского текста на свой лад в силу своей индивидуальной и социальной ориентации, компетентности и творческого воображения.

Эксплицируемая действительность чаще всего является для читателя предельной, целевой, ср. Текст -> Действительность. Однако в некоторых случаях сама эта действительность становится знаковой, метафорической и требует прочтения и интерпретации заложенных в ней природных, артефактных и социальных смыслов, ср. Текст> Знаковая действительность> Смысл. Глубокое прочтение, предполагающее выход на скрытый смысл – это замысел автора и конечная цель образованного читателя.

Восприятие текста на уровне знаковой действительности – это всего лишь предпонимание подлинного смысла. В притче №13 от Матфея о сеятеле из Нового завета читаем «Вот вышел сеятель сеять» и далее узнаем, что «когда он сеял, иное (семя) упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то; иное упало на места каменистые, где не много было земли, и скоро взошло, потому что земля была не глубока; когда же взошло солнце, увяло и как не имело корня, засохло; иное упало в терние и выросло терние и заглушило его; иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать; кто имеет уши слышать, да слышит!».

Смысл библейской притчи «услышит» не всякий, имеющий уши, а лишь тот, кто осознáет, что сеятель – это Учитель (Бог) говорящий с учениками; семя – это слова его речи; а разные места земли, на которые упало семя, – это ученики, по-разному воспринимающие и усваивающие речь Учителя. Это – или полное непонимание, или скоротечное усвоение, не выдерживающее испытания временем; или засоренное, искаженное восприятие; или, наконец, оптимальное понимание и усвоение в зависимости от индивидуальных способностей.

Л. Витгенштейн говорил: «Смысл мира должен лежать вне его» (11, 94). Можно сказать, что смысл текста следует искать вне этого текста.

Бездумно говорящий «скользит» по поверхности текста и дальше «вербальности» не идет. В этом случае глубины проникновения в текст нет (см. далее рис. 4).

Говорящий, который воспроизводит чужой текст, делает его объектом восприятия, понимания. Но это понимание текста «на свой лад» без соотнесенности с действительностью.

Субъект, который производит свой текст, вынужден мысленно соотносить его с изображаемой действительностью. Он согласует текст-средство и действительность-объект, см. рис. 4.

Рис. 4. Уровни и степень понимания

ПОНИМАНИЕ – ЭТО ПРИВЕДЕНИЕ В СООТВЕТСТВИЕ ЯЗЫКА И МЫСЛИ

Если следовать в русле рассуждений философа Х.-.Г. Гадамера, то можно утверждать, что язык выполняет функцию предпонимания (15). Язык предшествует мысли, он становится у нее на пути в процессе ее вынаруживания. Он действительно представляет для мысли некоторое препятствие, какую-то помеху до тех пор, пока координативное сознание, или разум, не найдет достойного выхода, т.е. наладит согласие между экстериоризируемой мыслью и языком. Разум стремится установить между языком и мыслью отношение тождества, а если это невозможно, – отношение аналогии. Но в самом крайнем случае разум уподобляет мысль языку, или подгоняет язык под мысль. В случае уподобления мысли языку говорящий субъект не в состоянии выразить всю полноту и новизну мысли. Креативная мысль не пробивается наружу и остается непознанной или свернутой под какой-то мыслительный стереотип. Мысль остается непонятой, ее загримировали до неузнаваемости. Об этом свидетельствуют хотя бы такие лингвистические термины как «слово», «знак», «значение», в которых утонуло не мало интересных и свежих идей. В случае подгона языка под мысль есть надежда, что мысль пробьется на свет, хотя и не в своем обличии. Однако апперцептивные или комплементивные издержки не проходят бесследно. Они накладывают свой отпечаток на восприятие мысли реципиентом. В данном случае языковые единицы не называют мысль прямо, не отшлифовывают ее, а создают особый ассоциативный фон. Мысль выражается не в чистом виде. Вместе с ней совыражаются другие мыслительные образы. При этом создается эффект какой-то неопределенности выражения, требующей последующих ментальных усилий.

Понимание предстает как акт согласованности свойств объекта с методом познания. Иными словами, реципиент понимает объект, если проявляемые объектом свойства согласуются с методом его познания или способом его восприятия. Последний обусловлен наличием в сознании субъекта соответствующих понятий и категорий, например, отношением к роду и виду, количеству (целокупности, составности, величине, объему, высоте, длине), качеству (внешнему виду, конфигурации, структуре) и др. В этой связи ещё Б. де Кондильяк отмечал, что мы познаем вещи «не столько в зависимости от природы вещей, сколько от способа, каким мы их познаем» (31).

Если допустить, что способом познания, а значит и понимания, является метаязык, то, анализируя, естественный язык, мы приводим его в соответствие с метаязыком. При этом пониманию подлежит не естественный язык как таковой, как «вещь в себе» (его природа, свойства). В лучшем случае объектом понимания становятся подобия признаков метаязыка анализа, которые мы обнаружили в языковом объекте. В худшем – признаки, которые мы приписали языковому объекту в процессе наложения на него метаязыка. Ими могут быть понятия нашего «априорного», «чистого разума» в духе И. Канта. Таким способом мы творим новый рассудочный объект на базе естественного языкового объекта.