Мысли о помысленном. (Лингвофилософские заметки)

Вывод: Структура и содержание исследовательской модели проецируются на исследуемый объект и в той или иной мере приписываются ему. Метаязыковое свойство рассматривается как свойство языкового объекта. Языковой объект проявляется через призму метаязыковых категорий. При этом идея согласования объекта и метода исследования, о которой говорил еще Платон, не находит своего воплощения в лингвистической методологии. Языковые объекты и лингвистические методы анализа «рассогласованы». Их столкновение и есть тот эффект инконгруентности, который не проливает свет на природу и функции исследуемого языкового явления. Мы анализируем преимущественно наши собственные представления о языке и концептуальные мнения о языке других авторов, но не сам язык. Вследствие дедуктивного мышления мы подгоняем под теоретические концепты языковые факты. Индуктивный подход лишь формально предполагает вывод концепта из языковых фактов. На самом деле индуктивность незаметно подменяется дедуктивностью – мы не выводим новые концепты из языкового материала, мы подводим под рационально созданные новые или старые концепты анализируемые языковые факты, т.е. «доказываем справедливость своего догмата».

Отграничить метод от объекта – не простая задача, ср.: «Христианин, отвечая на запутанные тонкости жидовина, ударил его ладонью по плеши так, что щелкануло, и задал вопрос: от чего щелкануло? от ладони или от плеши?» (66). Большинству лингвистов кажется, что «щелкнуло» от языка (= от лысины). Некоторые методологи догадываются, но умалчивают, что «щелкает» от метода анализа (= от ладони). Никто, однако, не думает о том, что «щелчок», как результат соприкосновения ладони (метода) и лысины (объекта), ничего не сообщает нам о самой лысине – ни о её природе, ни о том, следствием каких внутренних причин изменения организма она является.

«ФИЛОСОФИЯ НЕСТАБИЛЬНОСТИ» И НЕРАВНОВЕСНОЕ ТОЖДЕСТВО

В связи с проблемой левополушарных, «однозначноконтекстных» и правополушарных, «многозначноконтекстных» подходов в науке (60) представляют интерес взгляды И. Пригожина о «философии нестабильности» (53), с которой должны считаться современные ученые. Суть этой философии науки заключается в отходе от детерминистического принципа исследования, в соответствии с которым всякая неустойчивость исследуемой системы не допускается изначально. Ученые руководствовались данным принципом скорее по идеологическим мотивам самой науки. Однако «открытие неравновесных структур, которые возникают как результат необратимых процессов и в которых системные связи устанавливаются сами собой» (53, 47), а также ряд новых идей, например, идеи о «динамических, нестабильных системах», побудили ученых изменить взгляды на научную культуру. В частности, стало очевидным, что следует признать факт совместного существования порядка и беспорядка, и, что увеличение энтропии не сводится к увеличению беспорядка. «Порядок и беспорядок сосуществуют как два аспекта одного целого и дают нам различное видение мира (53, 49). Таким образом, в исследовании каких-либо систем необходимо учитывать их стабильность и нестабильность. Рациональные подходы должны быть скорректированы идеей системной нестабильности. Универсальность предполагает наличие уникальности. Наука – это многовариантное видение мира.

В соответствии с новой точкой зрения о нестабильности систем и поливариантности их научного осмысления, можно иначе представить и некоторые аксиоматические понятия, например, понятие логического равенства или тождества, столь распространенного в научной среде, в том числе и лингвистической, где часто и много говорится о сходстве, аналогии, синонимии и т. п.

В соответствии с идеей «неравновестности стрктур и нестабильности систем» равенство двух величин (А и Б) предполагает наличие у них не только сходных, но и нерелевантных признаков (см. рис. 2).

А=Б при условии, что А и Б имеют что-то общее (3).

Но в то же время А#Б, поскольку А имеет признак (1), а Б имеет признак (2), которые не равны (1) # (2).

Таким образом, (1) А (3) = (3) Б (2) или (3) А (1) # (2) Б (3) (см. рис. 2).

Рис. 2. Неравновесное тождество

РЕАЛИЗУЕТСЯ ИЛИ ФОРМИРУЕТСЯ?

В традиционной лингвистике дихотомия ЯЗЫК – РЕЧЬ толкуется в соответствии с основным постулатом теории отражения, согласно которому все свойства вещи потенциально заложены в ней самой. Взаимодействуя с внешним миром, вещь лишь проявляет эти свойства, но не формирует их.

Соответственно, в ЯЗЫКЕ потенциально содержатся, якобы, все его значения, которые лишь актуализируются в речи, но не создаются в ней. Речевой текст рассматривается как полигон, на котором проявляется то или иное значение слова. Речь предстает как суженый прообраз языка.

Со временем в недрах философии и филологии сформировалось мнение, что: 1. РЕЧЬ – это нечто большее, чем ЯЗЫК. 2. РЕЧЬ – это не факт языка, а произведение.

Большинство лингвистов продолжает, однако, рассматривать речь только как актуальное состояние языка, руководствуясь положением, что свойства вещей не создаются в отношениях между вещами, а лишь проявляются в них (ср. 48, 63; 61, 259, 260).

Оппоненты данной точки зрения высказывают диаметрально противоположное мнение: «Значение приобретается предметом или явлением, выступающим в роли знака в связи с его отношением к чему-то, что не является знаком. Значение не проявляется в отношении, а именно приобретается в этом отношении» (39, 96).

Обе точки зрения являются крайними и довольно свободными толкованиями философского наследия К. Маркса. Осталось незамеченным, что основоположник диалектического материализма отмечал в своих трудах – для возникновения отношения необходимо наличие минимум двух вещей, причем необходимо «объединить их в одну категорию», их принадлежность к которой «есть единое в них» (40, 146). Согласно философу, свойство вещи – не есть качество отношения между вещами; отношение – это определенный способ проявления свойства вещей; отношение – это общий для обеих вещей категориальный признак, в объеме значимости которого вещи проявляют свои свойства.

Такие вещественные имена как шляпа и отец не имеют сами по себе (и даже в отношении!) свойства или качества «принадлежности», ср. шляпа отца. «Принадлежность» обозначает само отношение. Основное свойство «шляпы» проявляется в ее функциональном предназначении «покрывать голову». Оно не выражается в самом отношении «принадлежности». В сочетании шляпа отца актуализируется свойство «шляпы» как «предмета одежды», который может «принадлежать». «Отец» проявляет свойство предмета, «имеющего обыкновение носить головной убор», которым можно «обладать». «Принадлежность» и «обладание» – это разные полюсы одного и того же категориального признака, ср. тот, кому принадлежит нечто, обладает этим нечто. Реальные отношения означиваются в синтагме в виде частных формантов, ср. шляпа отца, или целыми языковыми знаками, ср. шляпа принадлежит отцу.

Реализуется в реальном предмете то, что в нём заложено от природы или сформировано в период его существования, т.е. привнесено извне. Идеальным предметам, можно приписать любые свойства. Идеальность не формируется, а создается.

ВОСПРОИЗВОДИМАЯ И ПРОИЗВОДИМАЯ МЫСЛЬ

М. Хайдеггер декларирует, что человек еще не может мыслить, а лишь должен учиться этому (90, 91). Главный тезис – человек не мыслит самостоятельно и творчески, поскольку пользуется уже готовыми, чужими мыслями, ср.: «Говорим говореное, мыслим в мысли другого» (54, 55, 56). «Наш язык имеет громадный ассортимент готовых шаблонов, готовых фраз и даже готовых мыслей. Всякая готовая мысль есть отсутствие мысли как некого динамического процесса. Язык наш часто помогает нам не думать; мало того, он зачастую тиранически мешает нам думать, ибо незаметно подсовывает нам понятия, не соответствующие больше действительности, и общие, трафаретные суждения…» (81).

Человек вспоминает, что сказали другие, для того чтобы воспроизвести более точно ими сказанное. Это не мышление, это работа памяти, или воспроизведение. Мы пользуемся продуктами чужого сознания. Можно сказать – своя мысль не памятлива, она не воспроизводится, а производится, создается заново в творческом акте соотношения понятий друг с другом. Конечно, граница между воспроизводством и производством мысли относительна. Потенциал мыслей безграничен. Один человек осваивает большой объем имеющихся мыслей и воспроизводит их, другой – из этого же объема воспроизводит лишь часть мыслей и открывает для себя «новые» мысли. Воспроизведение мыслительных шаблонов доведено до автоматизма.

Содержательные мысли требуют интеллектуального напряжения при (вос) производстве и восприятии. Память, автоматизм, повторение, псевдосозидание, креативность не влияют на суть мысли. Мысль остается мыслью, независимо от того, пребывает она или не пребывает в готовом виде, открываем мы ее или создаем заново.

Вероятно, подлинное мышление по М. Хайдеггеру связано с активностью человеческого сознания (см.90, 91). Пассивность сознания в объективации мира предполагает сугубо отражательный процесс, или процесс восприятия в соответствии со сложившимися представлениями, без каких-либо попыток переосмысления. Такой процесс видения мира исчерпывается его узнаванием. Это акт примитивного мышления. Узнать – значит привести увиденное в соответствие с системой имеющихся знаний.

По мнению Г. Фреге (75), в процессе мышления мысли не создаются, а сначала «открываются» (потому что они «готовые»), потом они осознаются и далее выражаются. Таким образом, кто-то открывает уже потенциально существующие мысли, а кто-то к этим мыслям приобщается. Но, чтобы осознать чужую мысль, нужно её усвоить, т.е. сделать своей. Процесс усвоения готовой мысли требует от человека определенных ментальных усилий. Прежде всего, он должен понять вербальное выражение, в которое упакована эта мысль. Следует заметить, он выходит на чужую мысль также через чужую языковую оболочку. Понимание речевого оформления выведет его на понимание самой мысли. Это путь от значения к понятию. Предполагается, что значение и понятие тождественны или аналогичны. Однако усвоение на стадии пассивного понимания (по чужому шаблону) не является полным. Мысль не переработана, она ещё чужая. Чтобы сделать чужую мысль своей (= усвоить), её необходимо преобразовать – переформулировать и переструктурировать, т.е. осуществить собственное понимание мысли и дать ей свою интерпретацию. Но это уже будет другая мысль.

ОБ УНИВЕРСАЛЬНОСТИ, ОТДЕЛЬНОСТИ И ЯЗЫКОВОМ СИМВОЛЕ

Когда за деревьями не видно леса, это означает, что еще не создан или не работает универсальный принцип анализа. «Увидеть лес» – значит создать что-то всеобъемлющее, характерное для множества явлений. Если универсальные очки не помогают созерцать общее, это свидетельство того, что ослабло интеллектуальное зрение, или нужно вооружать глаза иным инструментом. Недостатки природного зрения с успехом компенсировались в свое время возможностями микроскопа и телескопа. Исследователи увидели не только за деревьями лес, но и за лесом деревья. Немецкий философ Эрнст Кассирер говорил о главном принципе познания, согласно которому общее присутствует в особенном, а особенное мыслится лишь в связи с общим (см.24, 86). Можно предположить, что универсальный знак, или символ, это и есть экспонент общего. Правда, налагая знаковую семантику на мыслительную понятийность, мы не застрахованы как от ошибочных, так и от эвристических шагов. Мы можем возвысить частное до общего, подогнать инородное под однородное, а неизвестное под известное.

Итак, общее приписано символьному знаку. Вероятнее всего общего и вовсе нет в объекте мысли, но в мыслительное понятие об этом объекте оно уже вошло. Что же происходит? – В итоге осуществляется лёгкая подмена мыслительного понятия инструментальным значением, и мы видим в «лошади» «лошадность», а в «березе» «дерево». Конечно, систематизирующее сознание – это проявление его активности в процессе осмысления действительности. Конечно, нет большого греха в том, что мы приписываем мыслительному объекту универсальное знание, а именно, родовое качество. В конце концов и видовой признак – это порождение нашего сознания, а не явление действительности. Родовой знак универсализирует, а видовой – обособляет. И всё это необходимо для удобства и экономии ментальных усилий. Когда же исследователь приписывает какому-то понятию непривычную универсальность, не руководствуясь аристотелевским миросозерцанием, согласно которому волна есть часть океана, и заявляет вслед за мистиками, что океан – это часть волны, он «искажает» привычный образ мышления. Вот здесь мы и наблюдаем, как символ формирует мысль. В акте волюнтативного, «противоречивого» соотношения символа с мыслью, создается новое инструментально-объектное, т.е. символьно-мыслительное качество. Креативность этого качества оценивается реципиентом. Участие языка в объективации, репрезентации и выражении стереотипных и нестереотипных (креативных) «форм сознания», а также следование языка определенным правилам организации, например, вхождение частного и отдельного в общее и целое, и, наоборот, присутствие универсального в отдельном и особенном, подтверждается конкретным языковым материалом, ср. родовые и видовые имена предметов (дерево – дуб, береза), и глагольные знаки отношений (передвигаться – шагать, идти, плестись).

В заключении уточним – не символ творит виртуальный мир, а человек, манипулирующий этим символом. И ещё – языковые символы обозначают не только мыслительные образы действительного или умозрительного мира, но и выражают их прообразы, т.е. наши мнения о них. В креативном использовании символов выражено стремление человека освободится от довлеющих над ним стереотипов. Символизирующий человек – это духовно не закрепощенный, свободный человек.

«Я» – ГРАММАТИЧЕСКОЕ, ЛОГИКОМЫСЛИТЕЛЬНОЕ И КОММУНИКАТИВНОЕ

Свои логикомыслительные категории Аристотель вывел из древнегреческого языка. Грамматическое и логическое у него часто смешивается. Конечно, для такого смешения есть все основания. Язык впитывал в себя определенную логику мышления на определенных этапах диахронического развития. В синхроническом плане язык постоянно стремится к логике мысли – обозначаемое откладывает свой отпечаток на обозначающем. В процессе объективации мысли у языка сформировалась и собственная логика. К примеру, двойной является логика личных местоимений. Для общения вполне достаточно, что Я как личное местоимение формирует значение «первого лица» и «единственного числа», что соответствует логике мышления, ср. «Я» = «единая персона» как маска, или метка говорящего. Но в местоимении Я нет естественно-родовой принадлежности. Род-Пол не имеет выраженности и не осознается в языковом плане, в отличие, например, от местоимений ОН, ОНА, хотя вполне может домысливаться, ср. «Я» – лицо мужского или женского пола. К «Я» можно примыслить и возраст говорящего, ср. «Я – ребенок», «Я – взрослый». По отношению к «Ты» «Я» – это не только «один», но и «первый», тогда как «Ты» с позиций говорящего – это всегда «второй», а «Он» – всегда «третий». «Я», как первоначалу, противопоставляются другие «замыкающие» лица, ср. «Я —Ты», «Я – Он», «Я – Она», «Я – Они». Или, наоборот, первоначало «Я» обнаруживает причастность к другим лицам, как их составная часть, ср. «Мы» (= «Я + Ты»; или «Я + Они»; или «Я + Ты + Они»). По логике мысли «Я» можно связать и с планом времени, ср. «Я-вчера», «Я-сегодня», «Я-завтра», например: «В детстве я любил бегать по лужам», где «Я» – это ретроспективное «Я» (маленький, юный, в прошлом). «Я» можно увязать в логико-мыслительном плане также с пространством, ср. «Я-дома», «Я-в городе» – это различные «Я». Здесь «Я» идентифицировано с разным пространством, ср. также (а) Он завтра приедет (= его здесь пока нет) и (б) Он сегодня приехал к нам (= он уже здесь), где в (а) он мыслится как находящийся в ином пространстве, а в (б) говорящий и он находятся в едином пространстве. Приведенные примеры подтверждают логику построения мысли, но не логику построения языка, в частности, логику языковой категории лица. Вывод: категориальную структуру обозначающего не следует отождествлять со структурой обозначаемого мыслительного понятия и тем более со структурой выражаемого, даже если речь идет об одноименных, однопорядковых категориях. Дейктическое Я почти пустое в языковом плане, не просто указывает на экстралингвистическое лицо, а наполняется в акте коммуникации конкретным содержанием. Его структурную матрицу и локутивный контенсионал иногда ошибочно причисляют к языковой знаковости. По-видимому, лингвистам трудно понять, что в таких случаях мы имеем дело не с языковым, а речевым знаком. Точнее – мы манипулируем здесь интегративным семантико-мыслительным знаком действительности. Не следует упускать из виду, что лицо, это прежде всего коммуникативная категория. Интерактивны два Я, два субъекта, каждый из которых попеременно выполняет функцию речевоздействующего агенса и речевоздействуемого пациенса. Коммуникативно-прагматическое отношение Я – - ТЫ частично перерастает в отношение Я – - Я, потому что говорящий идентифицирует своего собеседника (= ТЫ) с собственными представлениями о нём. «Разговор с самим собой» может превратить диалог по форме в монолог по существу. Неминуемым финалом такого «общения» является коммуникативная неудача.

КАНАЛЫ САМОИДЕНТИФИКАЦИИ

Наше «Я» осознает себя внутренне и внешне по отношению к одушевленной субстанциальности (ОДУШ_СУБЪ) по принадлежности к полу (ПОЛ) – к мужскому (М) или женскому (М). Наше мироощущение формируется в отношении к другим внешним предметам (СУБ_…) и к пространству, в котором мы обитаем или обитали (ЛОК_…). Это пространство может быть контактным (КОНТАКТ), ср. «Я здесь», или дистантным (ДИСТАНТ), ср. «Я там» (см. рис. 3).

«Я» ощущает себя во времени (ТЕМ_…). Обычно это темпоральные планы (ВР. ПЛАН) прошлого (П), настоящего (Н) или будущего (Б), ср. «Я вчера», «Я сейчас», «Я завтра».

Несмотря на «разорванность» в пространстве и времени, «Я» мыслит себя в квантитативном плане (КВАН) единой персоной (ЕДИН), в противном случае начинается раздвоение личности.

Рис. 3. Самоидентификация Я-субъекта

«Я» характеризует себя в плане качества (КВАЛ) по внешнему виду (ВН. ВИД), по возрасту (ВОЗР) как физически-временному фактору, ср. «молодой», «старый»; а также дает себе собственную оценку (ОЦЕНК), ср. «хороший», «плохой» и др.

Свое отношение к внешнему миру и к самому себе (РЕЛ) «Я» квалифицирует как акциональное (АКЦ), действенное – или «Я» воздействует на кого-то, или кто-то воздействует на него. «Я» временно существует в этом мире (ЭКЗИСТ) и представляет себя двигающимся (ТРАНС), мыслящим (МЕНТ) и говорящим (ЛОКУТ) и др.

Каждый канал концептуальной самоидентификации «Я» заполняется конкретным когнитивным содержанием, что и отличает одного индивида («Я1») от другого («Я2»). Контенсионал концепта «Я» помогает субъекту судить также о своих собственных изменениях и различиях в поведении, ср. «сегодня я другой, чем вчера».

УТВЕРЖДАЮЩИЙ И ДЕЙСТВУЮЩИЙ СУБЪЕКТ

Анализируя проблему отрицания, Готлоб Фреге приходит к выводу – если утверждается ложность одной мысли, то тем самым предполагается истинность другой мысли (см.75). Данное положение он демонстрирует на примере двойного отрицания, ср.

(а) Петр не не пришел в Рим = (б) Петр пришел в Рим.

Такова логика рассуждения, освобожденная от психологизма, который основывается на нелюбимом философом субъекте. Спрашивается: Какая ложность и истинность здесь утверждается? Ложность / истинность высказывания или обозначаемого события? Как представляется, отношение «Не —А = А» было бы спекулятивным с психологической точки зрения, которую отрицает философ, ср.

Я утверждаю, что это ложь / правда, что (а);

Я утверждаю, что это ложь / правда, что (б).

Мы видим, что оба высказывания в равной степени могут быть истинными или ложными.

Кроме того, утверждение ложности/истинности напрямую влияет на интерпретацию значения высказывания, ср.

Это правда, что Петр пришел в Рим (= значит пришел);

Это ложь, что Петр пришел в Рим (= значит не пришел).

Интересно было бы заметить, что данные высказывания строятся на ретроспективном событии, т.е. на факте прошлого, уже состоявшегося действия, ср.

Я знаю, что Петр пришел в Рим.

Если бы в высказывании действие предицировалось признаком будущего времени, которое еще должно состояться, ср.

Это правда / ложь, что Петр придет в Рим,

то интерпретация высказывания не была бы столь однозначной. Последнее гипотетическое высказывание строилось бы или на (1) уверенности, или на (2) предположении, или на (3) на чем-то среднем между уверенностью и предположением говорящего как утверждающего субъекта. Как бы мы не открещивались от субъекта, он более или менее явно всегда присутствует в любом предложении-высказывании, ср.

Я утверждаю, знаю, предполагаю, уверен, допускаю, что xRy.

Кстати, на утверждающем субъекте молчаливо выстроилась известная «теория речевых актов». Логика не распространяется на реальность – ни на субъект, ни на его действие. Она не затрагивает и их языковые объективаторы – имя-подлежащее и глагол-сказуемое. Языковые знаки вообще не могут быть истинными или ложными. Возражая Платону, Аристотель справедливо заметил в свое время, что истинность и ложность имен создается в их отношении к вещному миру, сами по себе имена не могут быть не истинными, ни ложными. Логика проявляет себя в отношении говорящего к им самим сообщаемому. Он может высказать сомнение в сказанном, если основывается на ненадежных источниках информации, или реализует возможность дистанцироваться от ложности или истинности повествуемого события, ср.

Я не уверен, что xRy. Говорят, что xRy.

В этом аспекте логическая верификация вторгается в коммуникативно-прагматический аспект анализа высказываний, когда лингвист пытается «вычислить» намерение говорящего. Пора признать, что невозможно освободить ни язык, ни действительность от субъекта, манипулирующего истинностью и ложностью.

ЦЕЛОЕ ВМЕСТО ЧАСТИ И ЧАСТЬ ВМЕСТО ЦЕЛОГО

Известно, что часть и целое относительны (дверь это часть квартиры, но целое по отношению к ручке двери). Кроме того, целое, после Аристотеля, уже не воспринимается как сумма частей, а включает в себя взаимосвязанные части. Правда, остается ещё малоисследованной проблема, как эти части зависят друг от друга и все ли они взаимосвязаны, особенно когда это касается живых предметов, а также умозрительных понятий. Какая связь существует, например, между мизинцем левой руки и сердцем? Как взаимосвязаны «зависть» и «щедрость»?

Такая постановка проблемы открывает новые перспективы в интерпретации проблемы взаимоотношения языка, сознания и действительности. Полезно было бы в этом ракурсе описать характер таких способов взаимодействия названных категорий, как:

(1) отношение целого понятия к целому предмету («дом» – - «ДОМ», ср. Этот дом построен недавно; Здесь целое понятие замещает целый предмет);

(2) отношение целого понятия к части предмета («дом» – - «КВАРТИРА», ср. Я живу в этом многоэтажном доме; /= я живу в одной из квартир этого многоэтажного дома/; Здесь целое понятие представляет часть предмета);

(3) отношение частичного понятия к части предмета («лист» – - «ЛИСТ», ср. Листья на ветке пожелтели; Здесь понятие части соответствует части предмета);

(4) отношение частичного понятия к целому предмету («белые» – - «белые шахматные фигуры», ср. Он играл белыми; / = белыми фигурами/. Здесь частичный признак замещает целый предмет);

(5) отношение целого значения к целому понятию («идти» – - «передвигаться шагом», ср. Мужчина шел мимо дома. Здесь глагол идти реализует свое целое значение и согласуется с обозначаемым понятием);

(6) отношение целого значения к частичному понятию («сосед» – - «сердце», ср. Сосед болен; / = у соседа больное сердце/. Здесь целое значение слова сосед соотнесено частичным понятием – «больное сердце», при этом само значение не изменяется);