Нимфа для огненного деспота

Она ускорила шаг, чувствуя себя чуть легче, чем накануне, и вскоре скрылась среди деревьев, а Сиф ещё долго смотрел ей вслед, не моргая, словно грозный серый страж.

Площадь Кернеля встретила Талию какофонией утренних звуков – металлическим звоном весов, стуком бочек, топотом спешащих покупателей и неизменными, растягивающимися на всю площадь выкриками торговцев. Яркие ткани развевались на солнце, прилавки ломились от фруктов, пряностей и ремесленных товаров. Всё вокруг пестрело, шумело и жило своим беспокойным городским ритмом.

Талия шагала быстрее, стараясь не задерживаться взглядом на толпе. Лавка аптекаря была её единственным пунктом назначения – стояла она у самого основания большого фонтана, выложенного белым камнем. Фонтан тихо журчал, бросая на воду блики света, и был самым спокойным местом среди всей рыночной суматохи.

Мысли же её были далеко не спокойны.

Навязчивый образ того человека – чужака с мокрыми волосами, в развороченном монстром камзоле, обжигающего серого взгляда – упорно лез в память. Его раздражающая самоуверенность, то, как он смотрел… как будто видел больше, чем должен. Как будто чувствовал её.

Талия стиснула пальцами ручку корзины.

«Думай о делах, а не о глупостях», – одёрнула она себя.

– Доброе утро! – раздался знакомый приветливый голос.

Талия подняла глаза. У входа в лавку стоял аптекарь – невысокий, кругленький, с вечно выбившимися белёсыми волосами и неизменным фартуком в пятнах травяных настоев. Он уже распахнул дверь настежь, выпуская наружу аромат сушёной мяты и хмельного корня.

– Доброе утро, мастер Роланд, – улыбнулась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Ах, вижу, пришла пополнить запасы? – аптекарь ободряюще похлопал по раме двери. – Всё верно, на ярмарке твою мазь от ожогов смели за пару часов! Да и настойку от мигрени расхватали.

Он перегнулся через корзину, заглянув внутрь с жадным, почти профессиональным интересом.

– Хм-м… свежие! Прекрасно. Проходи, проходи, сейчас пересчитаем, запишем, и я выдам тебе монеты за прошлую партию.

Талия шагнула внутрь лавки, где полки тянулись до самого потолка, заставленные банками, травами, порошками и стеклянными сосудами всех возможных форм.

Талия прижала получёный мешочек с монетками к груди, собираясь положить его в корзинку, когда позади вдруг услышала голос:

– Талия? Доброе утро.

Она обернулась – и увидела Эрнеста.

Он стоял немного в стороне, смущённо переминаясь с ноги на ногу, будто боялся потревожить её утренние мысли. Русые кудри выбивались из-под жандармской фуражки, придавая ему почти мальчишеский вид. В руках он держал льняной мешочек, от которого тянуло сладким, пряным ароматом мёда и корицы.

– Доброе, – улыбнулась Талия. – С раннего утра уже на посту?

– Сегодня нет, – так же мягко улыбнулся Эрнест. – Возвращаюсь домой с ночного дежурства.

Он поднял мешочек чуть выше, словно предлагая.

– И вот подумал… Позавтракаешь со мной? У меня тут свежие, ещё горячие пирожки с мёдом и корицей. Возьмём горячего чаю и сядем на аллее, в тени деревьев. Ну что? Согласна?

Талия посмотрела на него – внимательного, усталого, но по-домашнему тёплого – и, едва заметно замешкавшись, ответила:

– Я с удовольствием.

– Тогда пошли, – сказал Эрнест, открывая дверь и пропуская её вперёд.

– До свидания! – крикнула Талия аптекарю через плечо, прежде чем выйти на солнечную улицу рядом с Эрнестом.

Они сидели в тени деревьев на старой, чуть скрипучей скамейке, ели горячие пирожки, запивая душистым, крепким чаем. Воздух пах утренней травой и мёдом. Где-то неподалёку щебетали птицы, отбрасывая на аллею короткие тени, словно живые росчерки.

Эрнест оказался удивительно хорошим рассказчиком. Он оживлённо делился забавными случаями – как один рекрут уснул на посту стоя, как местный трактирщик пытался спрятать от жандармов своего гуся, уверяя, что это «редкая болотная птица».

Талия слушала и смеялась – легко, искренне, не пытаясь скрыть веселья. И каждый раз, встречаясь взглядом с Эрнестом, ловила в его глазах ту самую чистую открытость, в которой не было ни намёка на подвох.

С ним было легко.

Спокойно.

Безопасно.

Как в тени старого дуба в знойный полдень – когда жара отступает, и мир кажется простым.

Этот парень… был добр и надёжен, как сама земля под ногами. Неприметная сила, к которой почему-то хочется прислониться.

Эрнест смотрел на неё чуть дольше, чем требовал разговор, но без навязчивости – просто с тем тихим интересом, который греет лучше всякого солнца.

Разум Талии видел Эрнеста ясно, без тумана. Видел – и тянулся к нему, будто к единственной ровной тропе среди лесной чащи.

Но вот сердце… сердце упорно молчало.

Оно никогда не выбирало тихую гавань.

Не искало ровности и надёжности.

Его манило другое – пламя.

Яркое, дерзкое, опасно-тёплое, непредсказуемое, способное сжечь дотла и оставить от неё лишь пепел.

И именно к такому огню оно тянулось всегда.

Навязчивый образ всплыл в памяти, словно отблеск костра в тёмной воде: мокрый камзол, нагловатая улыбка, слишком уверенный взгляд, от которого хотелось одновременно отвернуться и подойти ближе.

Столичный щёголь… несносный.

Альден Крей.

«Почему ты всё ещё в моей голове?» – мелькнуло с раздражением.

Она даже злилась на себя за это. Ведь рядом сидел Эрнест – добрый, надёжный, искренний. С ним было спокойно. Правильно.

Но сердце глухо стучало где-то в глубине, не отвечая на эту правильность, и Талия чувствовала это слишком отчётливо.

– Спасибо за пирожки и чай, – мягко сказала Талия, бережно ставя кружку на скамью. – Но мне нужно идти. Хочу зайти к кузнецу… мне нужны новые щипцы для печи.

Эрнест сразу поднял голову.

– Провожу? – спросил он так быстро, словно ждал этой возможности всё утро.

В его глазах вспыхнула надежда – теплая, простая, почти солнечная.

Талия улыбнулась, немного смущённо, но искренне.

– С удовольствием. С тобой дорога короче… и веселее.

Они поднялись и вышли с тихой, прохладной аллеи, где ветер шелестел в листве и пахло медовыми пирожками, обратно на большую площадь Кернеля. С первого же шага их накрыла волна шума и запахов.

Площадь гудела, словно улей.

Торговцы выкрикивали цены, перерывая друг друга; пёстрые ткани развевались на верёвках, фрукты сверкали, будто отполированные солнцем. Где-то впереди плеснул фонтан, и детская возня перекрыла звон медных колокольчиков у прилавка игрушечника.

Талия шагала рядом с Эрнестом, придерживая корзинку обеими руками, осторожно пробираясь между людьми. Эрнест держался чуть сзади, защищая её от случайных столкновений – так ненавязчиво, что она даже не сразу заметила.

– Пахнет… яблочным сидром, – сказал он, втягивая воздух.

– И корицей, – улыбнулась Талия. – Пекарь с утра жарит булочки. Он всегда так делает после праздников.

Они миновали последний ряд с фруктами, где медовые персики блестели, будто покрытые росой, и свернули за площадь. Шум постепенно утихал, будто кто-то закрывал за ними тяжёлую дверь.

Здесь начинались ремесленные улочки – узкие, мощёные тёплым, неровным камнем. Воздух стал гуще, пахнуло смолой, древесной стружкой, нагретым железом. Дома стояли ниже, но плотнее; окна были распахнуты, и отовсюду доносились звуки работы – стук молотков, стрекот пилы, тихое бормотание мастеров.

– Тут я уже бываю чаще, – сказала Талия, оглядывая знакомые фасады с простыми вывесками. – Ремесленники – самые надёжные люди в городе.

– После жандармов? – усмехнулся Эрнест.

– Иногда – вместо, – поддразнила она, и он засмеялся, чуть смутившись.

Эрнест шёл рядом, чуть наклонившись к Талии, будто оберегая её от каждой выбоины на неровной грунтовой дороге. Когда под ногами попадались камни или корни, он едва заметно поддерживал её за локоть – аккуратно, уважительно, словно боялся причинить неудобство одним лишним движением.

Он увлечённо рассказывал:

– …а когда я был в столице, капитан сказал, что мог бы ходатайствовать о переводе. Там, конечно, службы больше, ответственность выше… но и возможности другие. Я вот думаю – может, попробовать?

Талия слушала, кивала, спрашивала, но часть её мыслей разлеталась по облакам, как пушинки одуванчика. Она ловила себя на том, что сравнивает его спокойный размеренный шаг с той слегка хищной, уверенной походкой столичного гостя. Скромную холщовую рубаху – с податливой заморской тканью, которая так плавно подчеркивала сильные линии его плеч, и которую ей пришлось наспех зашивать.

«Почему нормальные, добрые парни кажутся такими… пресными?» – с досадой подумала она.

Эрнест был надёжным. Честным. Тёплым.

А эти… задиры, самоуверенные, с языком острым, как кинжал, с глазами, где всегда плещется буря… притягивают, как огонь мотылька. До боли, до обжига.

– …а потом нам показали зал со знаменами, представляешь? Настоящими, ещё столетней давности. – Эрнест улыбнулся и слегка повернул голову к Талии. – Ты слушаешь?

– Слушаю, – ответила она мягко.

Он удовлетворённо кивнул и продолжил рассказывать, а она снова отчасти утонула в своих мыслях.

Вскоре впереди показалась кузница – массивное, крепкое каменное строение, словно выросшее прямо из земли. Толстые стены, широкие ворота, а над крышей – высокая труба, из которой валил едкий, горький дым. Он смешивался с запахом раскалённого металла и угля, от чего воздух становился тяжелее и горячее.

Рядом теснился дом под темно-красной черепичной крышей, увитый диким виноградом; зелёные плети свисали почти до самых окон, трепеща в лёгком ветерке. Перед домом стояла старая, скрюченная яблоня – ветви её были тонки, как пальцы старушки, но на концах блестели мелкие красные яблоки.

– Мы пришли, – сказал Эрнест, чуть ускорив шаг, чтобы открыть ей дорогу ко входу.

Лёгкое – почти незаметное – разочарование скользнуло по лицу Эрнеста. Он попытался спрятать его за вежливой улыбкой, но глаза всё равно выдали.

– Удачи тебе, Талия… – тихо сказал он, по привычке проводя ладонью по ремню.

Он уже собрался уходить, но, сделав пару шагов, вдруг обернулся и, смутившись, добавил:

– А-а… я загляну как-нибудь к тебе на опушку? – он замялся, почесав затылок. – Моя бабушка пользуется травами. Продаёт их в своём магазинчике. Она всё просила меня купить… но всё руки не доходят. А у тебя они… свежие. И правильные. Ну… ты знаешь, когда собирать надо…

Его слова сбились, будто он оправдывался, и от этого стал ещё более трогательным.

– Хорошо, – улыбнулась Талия. – Буду рада видеть тебя.

И ещё раз спасибо за компанию… и за пирожки.

Эрнест покраснел до корней волос – как мальчишка, которого неожиданно похвалили. Он кивнул, почти отчеканил:

– Тогда… до встречи!

И зашагал прочь по улочке, но дважды – нет, даже трижды – оглянулся на неё через плечо.

Когда он скрылся за поворотом, Талия вздохнула, поправила корзинку на локте и уже было толкнула тяжёлую дубовую дверь кузницы…

…но та вдруг сама распахнулась изнутри.

Талия от неожиданности чуть не выронила корзинку.

На пороге, заслоняя собой весь проём, стоял он.

Альден Край.

Сердце Талии ёкнуло, будто наткнулось на ледяную иглу. На миг оно остановилось – и сразу ударило снова, так бешено, так сильно, что ей показалось: ещё немного – и оно вырвется из груди, обнажив все её тайны.

Альден стоял, как вырубленный из камня.

Лицо сосредоточенное, сосредоточеннее обычного; брови сведены к переносице, образуя резко очерченную вертикальную складку.

Губы – сжаты в тонкую, решительную линию, знакомую по каждому его приказу.

Он говорил через плечо, бросая короткие, обрывистые фразы кому-то, кто остался внутри. Голос – низкий, властный, проникающий под кожу, как всегда.

Отдельные слова вырывались из гула кузницы:

– …проверить ещё раз…

– …к полудню хочу отчёт…

– …и без самодеятельности…

Но в тот момент, когда он увидел Талию, всё это оборвалось.

Словно кто-то перерезал туго натянутую нить.

Он замолк резко, мгновенно – как нож вонзился в паутину разговора.

Серые глаза, ещё секунду назад холодные и сосредоточенные, впились в неё, будто он никак не ожидал увидеть её здесь.

Будто её появление нарушило тщательно выстроенный порядок его дня.

Воздух между ними дрогнул – или это ей показалось?

Талия ощущала себя так, будто стоит на грани двух миров: сзади – солнечная улица, запахи торговых рядов, спокойная уверенность Эрнеста; а перед ней – Альден, весь сотканный из огня и напряжения, от которого у неё подкашивались колени.

Оценивающий, почти пронзительный взгляд скользнул по ней сверху вниз.

Сначала по волосам – растрёпанным, непослушным, выбившимся из небрежного узла; потом по простому белому платью, щедро вышитому васильками.

И задержался… на мгновение слишком долгом… на её груди.

Талия вспыхнула – будто ей под платье насыпали горячих угольков.

Щёки залило жаром, дыхание сбилось. Она сама чувствовала, как сердце бешено трепещет, словно птица в ладонях.

Взгляд Альдена не был пошлым.

Он был внимательным.

Слишком внимательным.

В уголках его губ дрогнула едва заметная тень – не улыбка даже, а намёк, призрак саркастического узнавания.

Как будто он видел её насквозь.

Как будто она уже делала что-то неловкое – хотя ещё даже не открыла рот.

И внутри Талии тут же вспыхнуло в ответ что-то давно забытое, колючее —

возмущение, упрямство, протест.

Смешанные с опасным, липким… азартом?

Ты кто такой, что смотришь на меня так, будто имеешь право?

И почему я вдруг хочу шагнуть ближе, вместо того чтобы развернуться и уйти?

Мысли вспыхивали, путались, сгорали, оставляя только дрожь под кожей.

Альден чуть наклонил голову – едва заметно.

Будто отмечая её реакцию.

Будто это был не мимолётный взгляд, а тщательно рассчитанная проверка.

Он заговорил негромко, но так, что каждый звук будто бы касался её кожи:

– Похоже… ремесленники в этом городе пользуются необычайной популярностью. Вы сегодня прямо с рассвета успеваете побывать везде.

Слова звучали на удивление спокойно.

Но под спокойствием чувствовался скрытый ток – как в грозовом воздухе перед разрядом.

Талия едва заметно вскинула подбородок.

– Простите, что не доложила вам о своём маршруте, лейтенант, – произнесла она, не узнав собственный голос – слишком ровный, слишком колючий. – Следующий раз обязательно информирую.

На губах Альдена мелькнула та самая тень – в этот раз уже ближе к улыбке.

Но взгляд стал серьёзнее.

– Сделайте так, Талия.

Ваши маршруты, как оказалось, бывают… опаснее, чем вы думаете.

– О.. Я смотрю, вы сегодня без своего глупого пса? – протянул Альден тоном, от которого у Талии внутри всё мгновенно сжалось.

Он сделал шаг навстречу – мягкий, уверенный, хищный.

Как будто не подходил, а сокращал дистанцию, потому что так решил.

Его тень легла на неё – длинная, густая, словно отрезав солнечный свет.

По коже прошёл жар: от него исходило то особое человеческое тепло, которое чувствуется только вблизи.

И запах… тонкий, дорогой, опасно притягательный: кожа, чистое мыло, и что-то неуловимо мужское, что невозможно спутать ни с чем.

– Или вы сменили его на более… послушную замену? – он кивнул туда, куда ушёл Эрнест. – Да… так себе выбор.

Легкая усмешка. Полуулыбка, полуоскал.

– Хотя.. хоть разговаривает и не бросается на людей.

Он посмотрел на неё пристально, снизу вверх, изучающе.

– А вот с вашими данными можно было замахнуться куда повыше.

Плечо его чуть качнулось.

– Жандарм – слабовато.

Внутри Талии что-то взорвалось.

Кровь ударила в виски.

Что он себе позволяет?!

Она почувствовала, как жар обжигает скулы, пальцы сжались до боли.

– Да вы… вы… знаете, кто вы?! – выдохнула она, задыхаясь от возмущения, пытаясь найти слова, которые бы не сорвались в крик.

Альден остановился совсем близко.

Слишком близко.

Так, что её дыхание смешалось с его.

Он наклонил голову чуть-чуть, едва заметно, как будто слушал её сердцебиение.

И с тихой, почти ласковой жестокостью произнёс:

– Скажите. Мне даже интересно. Кто же я, по-вашему?

Словно бросил ей вызов.

Словно хотел услышать, как она взорвётся.

Словно наслаждался этим огнём в её глазах.

Между ними вытянулась пауза – короткая, но ощутимая, как натянутая струна. Губы Альдена искривились в хищной усмешке.

– А он хотя бы в курсе, – произнёс он лениво, почти шепнув, – что его спутница обладает опасной склонностью приглашать к себе домой вооружённых и промокших до нитки незнакомцев… и снимать с них штаны?

Он наклонился чуть ниже, и его тёплое ровное дыхание коснулось кожи на шее Талии. Она вздрогнула и невольно отступила на полшага. Он был так близко, что жар прилил к её щекам, расползаясь огнём. На одно короткое мгновение, столь яркое, что почти реальное, ей показалось, что он сейчас её поцелует. И внутри что-то затрепетало – то ли от негодования, то ли от… опасного, липкого предвкушения.

Хотя нет. С чего бы вдруг?

Отступив ещё немного, Талия почувствовала, как лопатками упирается в шершавый ствол яблони у входа в дом. Дерево стояло неподвижно и холодно, как единственный трезвый свидетель их странного столкновения.

Альден замер перед ней – высокий, тёмный, тень его закрывала свет.

Волна возмущения – горячая, сладкая и щекочущая нервы – накрыла Талию с головой. Она вскинула подбородок, смело встречая его насмешливый взгляд.

– К вашему сведению, господин столичный, – парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я не привожу кого попало домой. Но могу протянуть руку помощи нуждающимся. Даже если некоторые из них ведут себя как надутые индюки с дурным характером и… комплексом превосходства.

Она подчеркнула последнее слово, почти наслаждаясь тем, как оно прозвучало между ними.

– И ещё к вашему сведению, – добавила Талия, прищурившись, – Эрнест добрый, честный парень. В отличие от… некоторых столичных господ.

Её взгляд скользнул по нему сверху вниз: вызывающе, уверенно, чуть дерзко.

Альден медленно выдохнул, уголок его губ дрогнул – то ли от насмешки, то ли от раздражённого удовольствия.

– Высокомерный? – повторил он, чуть склонив голову набок, будто пробуя слово на вкус.

Альден покачал головой, медленно, почти лениво, и притворно вздохнул – театрально, будто её обвинение его смертельно утомило. Но в глазах в это время вспыхнул холодный, опасный огонь, совершенно не сочетающийся с его показной усталостью.

– Ммм… нет, Талия, – произнёс он тихо, шагнув ближе. – Это вы меня недооцениваете.

Он говорил мягко, но в каждом звуке сквозило напряжение – как сталь, спрятанная под бархатом.

– Высокомерие – это когда человек ставит себя выше других, – продолжил он почти наставительно, обводя её взглядом, от которого по коже пробежали мурашки. – А я… всего лишь называю вещи своими именами.

Его взгляд задержался на её губах.

– И, к слову, – тихо добавил он, – если бы вы действительно думали, что я «надутый индюк»… вы бы сейчас вот так близко ко мне не стояли.

Он наклонился ещё ниже, так близко, что его волосы едва коснулись её виска. Горячее дыхание скользнуло по её коже. Губы – всего в сантиметре от её уха.

– А вдруг… – его голос стал низким, вибрирующим, будто отзвуком далёкого грома, – я бы был вором?

Мурашки пробежали по спине талии, сердце словно споткнулось.

– Или убийцей?.. – шёпот стал глубже, мягче, но от этого только опаснее.

Он сделал короткую паузу, будто смакуя момент – и её реакцию.

– Или… – дыхание коснулось самой нежной точки под ухом, заставив её судорожно вдохнуть, – инквизитором?

Слово упало между ними тяжёлым, как раскалённый металл.

Альден чуть повернул голову, так что его губы почти коснулись её кожи, но всё же не коснулись. Он держал это расстояние намеренно, мучительно точно – играя с ним, как играют с натянутой струной.

– Скажи, Талия, – продолжил он тихо, – ты всё равно пустила бы меня в дом?

Он медленно выпрямился, но не отступил ни на шаг. Его глаза встретились с её – тёмные, глубокие, изучающие каждую дрожь ресниц.

– Вором? Убийцей? Инквизитором? – повторила Талия, совладав с дрожью и подняв на него взгляд.

Её голос звучал ровно, но внутри всё продолжало вибрировать от его близости.

– Вы не инквизитор, – твёрдо сказала она. – И если бы были хотя бы кем-то из перечисленного… вы бы не летели в озеро с грацией опрокинутого корыта. И моё чутьё меня ещё ни разу не подводило. Оно подсказывает, что под всей этой бархатной спесью и острым языком скрывается… просто болван, которому отчаянно нужна помощь.

Слова ударили точно – слишком метко.

Альден застыл.

Будто кто-то повернул рычаг и отключил движение.

Он стоял неподвижно, как статуя, выточенная из тёмного, ледяного гранита.

Его лицо в одно мгновение стало безупречно непроницаемым – ни тени эмоций, ни вспышки гнева, ни насмешки.

Только глаза.

Тёмные, глубокие, тяжёлые – теперь они смотрели на неё иначе.

Долго. Очень долго. Так, будто он не просто видел её – будто пытался разобрать её по слоям, по мыслям, по дыханию.

Талия почувствовала, как под этим взглядом что-то холодное и горячее одновременно разливается под кожей.

А ещё – поймала себя на кромольной, постыдной мысли:

Почему же он… так привлекателен?

И почему самая опасная часть её души тянется именно к нему – к искре, к буре, к тому, что может сжечь всё дотла?

– Болван, – наконец произнёс он.

Словно пробуя это слово на вкус.

– Возможно… в этом вы правы.

Он выпрямился, будто став выше. Взгляд его стал ледяным, обрубленным, словно он одним движением перекрыл себе все чувства.

– Надеюсь, нам больше не придётся встретиться, Талия, – сказал Альден тихо, почти ровно, но в тоне мелькнуло что-то острое.

– Наслаждайтесь обществом провинциальных мужчин. А вот столичный болван вас оставляет.

Он развернулся резко, хищно, словно клинок выдернули из ножен одним резким рывком.

И зашагал прочь – широкими, уверенными шагами, не оглянувшись ни на секунду. Даже тогда, когда его тень последним штрихом скользнула по пыльной дороге и растворилась в солнечном блеске.

Талия смотрела ему вслед.

Гордый… – пронеслось у неё в голове, и это слово было почти ласковым.

Да, она его задела. Попала прямо в живое. И какая-то часть её радовалась – тёплая, задиристая, довольная. Она победила в этой словесной дуэли, вышла сухой, ровной, даже триумфальной.

Вот только…

Всю сладость триумфа неожиданно подпортил его уход.

Пустота, оставшаяся после него, была слишком ощутимой.

Словно из воздуха вынули жар, шум, бурю – и вокруг стало неправильно тихо.

Постояв ещё немного, Талия резко махнула головой, будто стряхивая наваждение, как надоедливую мошкару, что лезет в глаза.

Вдох – короткий.

Выдох – упрямый.

Она решительно толкнула дверь кузницы.

Тяжёлая створка скрипнула, впуская её внутрь – туда, где пахло огнём, металлом и реальностью, не похожей на вихрь, который только что устроил вокруг неё Альден Край.

В комнате было душно и сумрачно.

Сквозь полуприкрытые ставни пробивались тонкие полоски света, ложась на пол бледными, пыльными лезвиями. Воздух стоял тяжёлый, будто спаянный из угля, копоти и человеческой беды.

Кузнец сидел за массивным дубовым столом – тем самым, за которым он обычно чертил заказы и ел похлёбку после долгого рабочего дня.

Теперь же он сидел, уронив лохматую седую голову в огромные, шрамами и мозолями изрытые руки.