Базовый минимум

– Привет, – крикнул он с балкона. – Ужин в холодильнике, грей. Я скоро.

Таня прошла в спальню, первым делом к зеркалу. Стояла и смотрела. Серьги всё так же сверкали. Она медленно, почти с трудом сняла их. Мочки ушей, освободившись, горели. Она положила серьги обратно в коробочку, защелкнула ее. Потом открыла нижний ящик своего комода, заваленный старыми колготками и потертыми ремнями, и засунула коробочку в самый дальний угол. С глаз долой.

Но спрятать ощущение не удалось. Оно сидело внутри – это странное, гнетущее сочетание благодарности и ненависти, восторга и отвращения. Максим купил ее. Или не купил, а арендовал. И она… она почти согласилась на эти условия.

Вечером, когда Алексей наконец закончил с пайкой и сел к компьютеру проверить результат, Таня, лежа рядом на диване с книгой, сказала, не глядя на него:

– Завтра у нас корпоратив. Годовщина основания компании. Можно с партнерами.

– А, – отозвался Алексей, не отрываясь от экрана, где мигали какие-то схемы. – Ну, сходи. Развейся.

– Мне сказали… можно с супругами, – продолжила Таня, чувствуя, как у нее холодеют пальцы. – Не хочешь составить компанию?

Он на секунду оторвался от монитора, посмотрел на нее. Взгляд был спокойным, нейтральным.

– Ты же знаешь, я на этих тусовках как рыба на асфальте. Все в пиджаках, разговоры про маржинальность и тренды. Я там всем буду рассказывать про прокладки ГБЦ и капризы инжектора. Не, давай ты сама сходишь. Встретимся после, если что.

Он улыбнулся той своей кривой, милой улыбкой и снова погрузился в схемы.

Таня почувствовала и облегчение, и… обиду. Да, она боялась, что он придет, что что-то почувствует, заметит. Но в то же время ей почему-то хотелось, чтобы он настоял. Сказал: «Конечно, пойдем вместе, я тебя никуда одну не отпущу». Как в первых годах их брака. Но теперь он отпускал легко. Доверял? Или просто ему было неинтересно в ее мире? Его мир был среди запаха машинного масла и плат с микросхемами. Ее мир раскалывался на две части, и ни в одну из них он, похоже, входить не хотел.

Она снова почувствовала себя одинокой. И это одиночество толкало ее прямо в объятия того, кто не отпускал, а наоборот – притягивал, владел, требовал.

На следующий день корпоратив проходил в модном лофте в центре. Высокие кирпичные стены, открытые коммуникации под потолком, длинные столы с фуршетом и море алкоголя. Таня надела черное платье – не слишком короткое, но откровенно облегающее. На уши, после долгой внутренней борьбы, повесила те самые бриллиантовые серьги. Они были ее тайным оружием и клеймом одновременно.

Максим прибыл одним из последних, с небольшой свитой топ-менеджеров. На нем был не деловой костюм, а темно-синий пиджак, наброшенный на водолазку, и дорогие джинсы. Он выглядел расслабленным, хозяином положения. Его взгляд быстро нашел Таню в толпе, скользнул по ней, по ее ушам, и он едва заметно кивнул, уголок рта дрогнул в улыбке. «Молодец».

Таня выпила бокал вина почти залпом, чтобы приглушить нервозность. Коллеги, уже изрядно подвыпившие, вовсю веселились. Музыка гремела, пахло дорогой едой, духами и деньгами. Она старалась держаться в стороне, но Максим, конечно, не дал ей этого сделать.

Он подошел, когда она в одиночестве доедала канапе у высокого столика.

– Что-то ты скучаешь, – сказал он, подходя так близко, что его рука почти коснулась ее спины.

– Нет, просто наблюдаю, – она сделала глоток вина.

– Одной наблюдать – это скучно. Давай разбавим компанию, – он взял у нее из рук бокал, поставил на стол, и не спрашивая, взял ее за руку. – Пойдем танцевать.

Это было приглашением, от которого не отказываются. Он вел ее через толпу к небольшому танцполу, где уже парочки двигались под медленную, томную композицию. Таня чувствовала на себе десятки взглядов. Любопытных, завистливых, осуждающих. Она пыталась вырвать руку, но он держал крепко.

На площадке он развернул ее к себе, положил одну руку ей на талию, другую взял ее руку. Его хватка была твердой. Они начали двигаться. Он вел уверенно, сильно, почти грубо. Он притягивал ее к себе так, что между их телами почти не оставалось зазора. Таня чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань водолазки, слышала его ровное дыхание у себя над ухом.

– Расслабься, – прошептал он. Его губы почти касались ее мочки, где висели его подарки. – Ты вся зажалась. Боишься, что муж увидит?

– Его здесь нет, – сквозь зубы процедила Таня, пытаясь отклониться назад, но он не отпускал.

– Жаль. Мне бы хотелось на него посмотреть. На человека, который имеет то, что мне… временно доступно.

Его слова обожгли ее. Она резко подняла на него глаза. Он смотрел вниз, и в его взгляде не было ни капли тепла. Только холодный, хищный интерес и удовольствие от ее смущения.

– Не говори так, – прошептала она.

– А как? – он притянул ее еще ближе, и его бедра толкнули ее в такт музыки. Жестко, властно. – Правду? Что ты приходишь ко мне, когда он на работе? Что ты закрываешь глаза, когда он тебя ласкает, и представляешь мою кровать? Это правда, Танюш. И мы оба это знаем.

Она не находила слов. От стыда и от какого-то порочного возбуждения у нее перехватило дыхание. Ее тело откликалось на его близость, на его слова, на этот публичный, опасный танец. Она ненавидела себя в этот момент. Но не могла остановиться.

– Ты сегодня прекрасна, – продолжил он, его рука скользнула чуть ниже по ее спине, почти к самому краю платья. – И эти серьги… они просто созданы для тебя. Только для тебя.

Он произнес это с такой интимной интонацией, будто они были одни в комнате, а не в центре всеобщего внимания. Таня видела краем глаза, как на них смотрят. Девушки из маркетинга что-то шептали, хихикая. Кто-то из менеджеров многозначительно поднял бровь. Она была выставлена на показ. Как его трофей.

И в этот момент, через толпу, она увидела ее.

Женщина стояла у входа в лофт, не снимая элегантного пальто песочного цвета. Она была высокая, худая, с идеальной стрижкой каре цвета темного шоколада. Ее лицо было красивым, но в этой красоте не было ни капли мягкости. Холодные, светло-карие глаза смотрели прямо на них. На танец. На то, как Максим держит Таню.

Это была Кристина. Жена Максима.

Таня узнала ее сразу – по фотографиям в соцсетях, по паре случайных встреч на расстоянии. Но вживую она производила совсем другое впечатление. Не просто жена богатого человека. А что-то вроде стража. Или аудитора.

Взгляд Кристины был не просто холодным. Он был оценивающим. Сканирующим. Она смотрела на Таню, как энтомолог на редкое, но не очень приятное насекомое. Без ненависти, без злости. С холодным, научным интересом. Она заметила серьги. Ее взгляд задержался на них на долю секунды, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, похожее на презрительную усмешку. Потом она перевела взгляд на Максим, и ее лицо осталось абсолютно бесстрастным.

Максим, увлеченный игрой, не видел ее. Он наклонился, чтобы прошептать Тане что-то еще на ухо, но она внезапно вырвалась, отшатнулась, как от огня.

– Мне… мне плохо, – пробормотала она, чувствуя, как ее действительно тошнит от волнения и стыда. – Прости.

Она, не глядя по сторонам, почти побежала прочь с танцпола, к выходу на террасу для курения. За спиной она чувствовала этот ледяной взгляд, впивающийся ей в спину.

На холодной, застекленной террасе было почти пусто. Только пара сотрудников курила в дальнем углу. Таня схватилась за перила, глотнула ледяного воздуха. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она тронула пальцами серьги, эти проклятые, холодные камни. Они обожгли кожу.

«Она видела. Она всё видела. И поняла».

Страх был иррациональным, но очень сильным. Она боялась не скандала. Она боялась именно этого – этого спокойного, всевидящего взгляда. Как будто Кристина с первого взгляда разглядела всю ее мелкую, жалкую игру. Увидела ее как есть – не страстную любовницу, а запутавшуюся, тщеславную женщину, которую купили за пару бриллиантов.

Дверь за ней открылась. Таня вздрогнула, обернулась, ожидая увидеть Максима. Но это была только Ольга из HR, вышедшая покурить.

– Тань, ты чего бледная? – с деланным участием спросила Ольга, закуривая. – Перебрала?

– Да нет, душно просто, – отвернулась Таня.

– Понятно, – Ольга сделала затяжку, выпустила дым колечками. – А с Максимом классно отжигали. Я аж завидую. Мужик – огонь. И щедрый, я смотрю. – Она кивнула на серьги.

Таня ничего не ответила. Она сняла серьги, сунула их в крохотный клатч. На улице, в темноте, они не сверкали. Они были просто кусочками холодного камня.

Она простояла на террасе еще минут десять, пока не успокоилось дыхание. Потом решила, что с нее хватит. Она не будет возвращаться в зал. Она уйдет. Тихо, незаметно.

Проходя через небольшой холл к выходу, она снова увидела Кристину. Та стояла у вешалки, разговаривая с кем-то по телефону. Говорила тихо, спокойно. Увидев Таню, она на секунду прервалась, повесила трубку и… улыбнулась. Холодной, вежливой, совершенно бессмысленной улыбкой. Потом кивнула, как кивают незнакомым людям в лифте, и снова подняла телефон к уху.

Это было хуже, чем если бы она подошла и дала пощечину. Это полное, тотальное игнорирование. Как будто Таня была настолько незначительной, что даже не заслуживала внимания. Как пыль на ботинках.

Таня выскочила на улицу, жадно глотая морозный воздух. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги. В ушах стоял гул музыки и смеха, а перед глазами – то лицо. Спокойное, красивое, безжалостное. И его рука на ее спине. Властная, требовательная.

Она достала телефон, хотела вызвать такси, но пальцы сами набрали номер Алексея.

Трубку взяли почти сразу.

– Алё? – его голос был спокойным, фоном играл телевизор.

– Леш… – голос у Тани предательски дрогнул.

– Тань? Что случилось? Ты плачешь?

– Нет, нет… всё нормально. Просто… ты не спишь?

– Не, кино смотрю, дурацкое. Ты где? Скоро?

– Я… я уже вышла. Еду домой.

– Ну езжай, осторожней. Я дома.

Он не спросил, почему рано. Не спросил, что случилось. Просто «езжай, осторожней». И от этой обычной, бытовой заботы у нее снова сжалось горло. Ей дико захотелось домой. К его теплу. К его простоте. Сбросить это платье, эти духи, смыть с себя весь этот фальшивый блеск и лечь рядом с ним, прижаться к его спине и заснуть.

Но даже в этот момент, когда она ловила такси, она думала о том, что завтра на работе ей снова придется надеть эти серьги. Потому что он велел «привыкать». И она наденет. Потому что часть ее уже привыкла к этому яду. К этому сладкому, унизительному чувству быть избранной хозяином. Даже если избрали ее, как вещь с полки.

Такси тронулось. Таня сжала в руке клатч, внутри которого лежали два холодных бриллианта. Они казались теперь не украшением, а кандалами. И она сама надела их на себя. Добровольно.

Глава 3

Утро субботы начиналось не с поцелуя, а со звука. Глухого, настойчивого, капающего где-то в ванной. Таня, уткнувшись лицом в подушку, пыталась игнорировать его еще минут пять, но упругий ритм пробивался сквозь сон, как китайская пытка.

– Опять тот кран, – пробормотала она в валик, не открывая глаз.

С другой стороны кровати что-то зашевелилось, тяжело вздохнули.

– Знаю, – голос Алексея был хриплым от сна. – Слышу. Думал, тебе не мешает.

– Мешает, – Таня перевернулась на спину, уставившись в потолок. Над их кроватью все так же зияла та самая трещинка, похожая на тонкую молнию. Она была здесь уже года три. Алексей все собирался ее зашпаклевать. Но как-то не доходили руки.

– Ладно, встаю, исправлю ситуацию, – он потянулся, костяшки пальцев хрустнули. Потом опустил руку ей на живот, погладил сквозь ткань ночнушки. – Утро доброе, кстати.

Его ладонь была большой, теплой, тяжелой. Просто лежала на ней, не требуя ничего. Таня прикрыла глаза, позволив себе на секунду это простое тепло. Было шесть утра. За окном – ноябрьская темень. Вчерашний корпоратив, бриллианты, ледяной взгляд Кристины – все это казалось теперь сном. Глупым, нелепым, ночным кошмаром. А вот этот капающий кран, запах старого дерева и пыли в спальне, рука мужа на животе – это было реальностью. Скучной, предсказуемой, но надежной.

– Доброе, – наконец ответила она, приподнялась и поцеловала его в щеку. Кожа была немного шершавой от ночной щетины. – Герой чинитель кранов.

– Не герой, а раб системы ЖКХ, – он зевнул во весь рот, сел на кровати, почесал взъерошенную грудь. Спина у него была широкая, с родимым пятном у лопатки, похожим на Австралию. Таня знала каждую его родинку, каждый шрам. – Чай будешь?

– Буду.

Он встал, потянулся еще раз, так что позвоночник хрустнул, и побрел в ванную, подчиняясь зову протекающей сантехники. Таня осталась лежать, слушая, как он там копошится, открывает шкафчик с инструментами, что-то роняет и тихо матерится. Потом послышался звук откручиваемой гайки и довольное: «Ага, попалась, сволочь».

Она улыбнулась в подушку. Вот это было по-настоящему. Не глянцевые номера в отелях, а вот это вот: субботнее утро, сломанный кран и муж, который чинит его в одних боксерах, потому что халат висит в стирке.

Через полчаса они сидели на кухне. Алексей, уже заметно взбодрившийся, жарил яичницу с колбасой. На нем были те самые клетчатые пижамные штаны и футболка. Подарок какого-то приятеля-дальнобойщика. Таня в свое время крутила носом, но теперь эта футболка была такой же частью их быта, как и трещинка на потолке.

– Так, планы на день, – сказал он, с грохотом ставя перед ней тарелку с дымящейся яичницей. Яйца были поджарены в виде смешной рожицы – два глаза-желтка и улыбка из колбасы. Он это делал всегда. – У меня в три машина у Ивановых, форсунки чистить. Потом, если успею, хочу в гараж заехать, тот двигатель разобрать. А ты?

– Стирка, уборка, – вздохнула Таня, ковыряя вилкой в яичнице. – Магазин. Холодильник пустой, как пустыня Сахара.

– Значит, вместе в магазин, – решил он. – После завтрака. Командный поход. Как в старые добрые.

«В старые добрые» – это был их ритуал. Когда они только поженились и денег было в обрез, они ходили в гипермаркет по субботам, как на праздник. Составляли список, спорили из-за ненужных покупок, воровали друг у друга из тележки вкусняшки и смеялись. Потом, когда Таня пошла на работу в солидную компанию, а Алексей открыл свою маленькую автомастерскую, денег прибавилось. Она начала покупать продукты одна, быстрее, эффективнее, не задерживаясь у полок. Он перестал ходить с ней, погрузившись в свои двигатели. Ритуал умер тихой смертью. И вот сейчас он его воскрешал.

Таня хотела отказаться. Ей не хотелось тратить два часа на бесцельные блуждания между стеллажами. У нее в голове еще висел вчерашний вечер, и она планировала провести день в тихом, уединенном анализе собственных ошибок. Но увидела его взгляд – оживленный, почти мальчишеский – и сдалась.

– Ладно, – сказала она. – Но без твоих экспериментов. В прошлый раз ты купил банку каких-то корейских водорослей, которые потом год простояли.

– Они были со скидкой! – защищался он, но уже улыбался. – Обещаю, буду как шелковый.

После завтрака и душа они оделись. Алексей – в свои вечные джинсы, толстовку и куртку-бомбер, потрепанную на локтях. Таня – в джинсы, свитер и безликий пуховик. Никаких бриллиантов. Никаких намеков на роскошь. Просто люди.

В гипермаркете было шумно. Гремела бодрая музыка, пахло свежей выпечкой и моющими средствами. Алексей с серьезным видом взял тележку и список, который Таня наскоро набросала на обрывке конверта.

– Так, – сказал он, как полководец перед битвой. – Молоко, хлеб, яйца… это база. Двигаемся к молочному отделу.

Он вел тележку, а Таня шла рядом, положив руку ему на локоть. Так они всегда ходили раньше. Его рука под ее пальцами была твердой, жилистой. Она невольно взглянула на эти руки. Крупные, с широкими ладонями. Ногти коротко обрезаны, но под ними – черные, въевшиеся полоски машинного масла, которые не оттирались даже щеткой. На костяшках правой руки – свежий шрам, тонкая розовая полоска, порезался, видимо, на днях. На мизинце – старый ожог от паяльника, белесое пятнышко. Эти руки пахли металлом, бензином и простым мылом.

И вдруг, как удар, перед ее внутренним взором всплыли другие руки. Руки Максима. Ухоженные, с идеально подстриженными ногтями, покрытыми прозрачным лаком. С гладкой, почти женской кожей, без единого шрама. Руки, которые знали только клавиатуру, руль дорогой машины и… ее тело. Руки, которые дарили бриллианты в бархатных коробочках.

Контраст был таким резким, что Таня на миг задохнулась. Одна пара рук создавала, чинила, держала. Другая – владела, требовала, покупала. И ее, дуру, тянуло почему-то ко вторым. К тем, которые ничего не создавали для нее, кроме иллюзии.

– Ты чего притихла? – спросил Алексей, уже складывая в тележку пачку масла. – Какое берем? Простоквашино или деревенское?

– Какое дешевле, – автоматически ответила Таня.

– Вот и я про то, – он кивнул, бросив пачку «Простоквашино». – Экономисты мы с тобой.

Они двигались дальше. Алексей, как всегда, нарушал все правила эффективного шопинга. Он сворачивал к полкам с техникой, долго разглядывал новые шуруповерты, вздыхал. Заглядывал в отдел с инструментами, переминал в руках какую-то диковинную терку и с сожалением ставил на место. Потом они прошли мимо стеллажа с вином.

– О, смотри, – он ткнул пальцем в бутылку с итальянской этикеткой. – То самое, которое мы пили в тот раз у Сашки на даче? Помнишь?

Таня помнила. Три года назад. Они сидели у костра, бутылка вина прошла по кругу, она согревалась под его курткой, а он рассказывал дурацкие анекдоты. Это было просто. И было здорово.

– Берем? – спросил он с надеждой.

– Дорого, – покачала головой Таня.

– Да ладно, один раз живем. В субботу вечером выпьем, как аристократы, – он уже ставил бутылку в тележку, победно улыбаясь.

Она не стала спорить. Потому что в его улыбке было столько детской, неподдельной радости от этой маленькой, глупой покупки, что спорить было невозможно.

Потом началось традиционное. У полки с печеньем.

– Берём «Юбилейное», – сказала Таня.

– Да ну его, это же картон, – взъерошился Алексей. – Давай вот эти, шоколадные, с орешками.

– В них сплошной пальмовый жир!

– Зато вкусно!

– Алексей, у нас бюджет!

– Таня, у нас жизнь одна!

Они стояли друг напротив друга, как ковбои перед дуэлью, с пачками печенья в руках. И Таня вдруг рассмеялась. Рассмеялась от всей этой абсурдности – серьезные взрослые люди, спорят из-за печенья в субботнем гипермаркете. Он тоже засмеялся, и в его глазах заплясали знакомые искорки.

– Ладно, – сдалась она. – Бери свое пальмовое смертоубийство. Но потом не жалуйся на печень.

– Не буду, клянусь, – он торжествующе бросил свою пачку в тележку, а ее «Юбилейное» аккуратно поставил на место.

Они прошли через кассу, загрузили пакеты в багажник его старенькой, но ухоженной иномарки и поехали домой. В машине играло радио, Алексей напевал что-то под нос, отбивая ритм пальцами по рулю. Солнце, наконец, выкатилось из-за туч, осветив грязные ноябрьские улицы каким-то бледным, но все-таки светом.

Дома, разгружая покупки, они снова спорили – куда поставить новую банку с гречкой. В шкаф, где крупы, или на полку над столом, чтобы на виду была. В итоге поставили на полку. Потом Таня занялась стиркой, а Алексей, как и обещал, уехал к клиентам.

Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным гулом стиральной машины. Таня ходила из комнаты в комнату, вытирая пыль, раскладывая вещи. Она наткнулась на ту самую, самодельную фоторамку из ракушек. Вытерла ее особенно тщательно. Потом села на диван, обняв колени, и смотрела на эту рамку. Глупая, детская поделка. Но он же старался. Он всегда дарил подарки, в которые вкладывался – временем, вниманием, памятью. Не чеком, а кусочком себя.

Почему же ей было мало? Почему эти бриллианты, холодные и бездушные, казались ей каким-то достижением? Она ненавидела себя в такие моменты. Но ненависть была тупой, бесполезной. Она не меняла ровным счетом ничего.

Вечером Алексей вернулся усталый, но довольный. Пахло бензином и холодом.

– Все, двигатель ожил, – объявил он, скидывая куртку в прихожей. – Иванов чуть не заплакал от счастья. Говорит, как новенький. Выпили по чашке чаю, он еще тортом угощал. Я тебе кусочек привез.

Он достал из кармана куртки замотанный в салфетку кусок «Праги». Торт был помят, крем размазался по бумаге. Но Таня взяла его, и ей снова захотелось плакать. От этой простой, бытовой нежности. Он думал о ней. Всегда.

Они поужинали и выпили по бокалу того самого итальянского вина. Потом устроились на диване. Шел какой-то бесконечный сериал про врачей, который они начинали смотреть еще год назад и периодически возвращались к нему.

– Смотри, смотри, – тыкал пальцем Алексей в экран. – Эта, рыжая, она же в прошлой серии с тем хирургом спала, а теперь уже с этим заигрывает. Беспринципная!

– А что такого? – огрызнулась Таня, сама не зная почему. – Может, она просто запуталась. Или тот хирург оказался козлом.

– Ну да, конечно, – фыркнул Алексей. – У них все козлы, только она белая и пушистая. Типично.

– Ты просто женщинам не доверяешь, – сказала Таня, и фраза повисла в воздухе тяжелым, нелепым грузом.

Он посмотрел на нее с удивлением.

– С чего это? Я тебе доверяю.

Его слова, сказанные так просто и прямо, укололи ее, как иголка. Она отвернулась, делая вид, что увлечена сюжетом.

Потом они, как всегда, поспорили из-за того, стоит ли выключать свет в ванной. Потом он полез чинить тот самый кран окончательно, а Таня пошла мыться.

Вода была горячей, давление – отличным. Кран, видимо, и правда починили. Таня стояла под душем, и мысли снова лезли в голову, несносные, как осенние мухи. Завтра понедельник. Снова офис. Снова Максим. Снова эти игры, эти взгляды, это чувство, будто она ходит по краю обрыва. А здесь, в этой квартире, был покой. И скука. Но разве покой не дороже адреналина? Разве надежность не важнее мимолетных вспышек?

Она вышла из душа, завернулась в полотенце. В спальне уже горел только ночник. Алексей лежал на своей половине кровати, читал что-то на телефоне. Он был уже в своих клетчатых штанах, торс обнажен. Свет экрана подсвечивал его лицо, делая резкими тени под скулами.

Таня подошла к кровати, сняла полотенце и положила на стул. Она видела, как его взгляд скользнул по ней, как он отложил телефон. Он молча протянул к ней руку, и она легла рядом, прижавшись к его боку. Его кожа была теплой, пахла его собственным, простым запахом – немного пота, мыла, чего-то такого, что было только его.

Он обнял ее, его рука легла ей на талию. Потом он начал целовать ее плечо, медленно, лениво. Его губы были мягкими, неспешными. Он не торопился. У них была вся ночь.

Таня закрыла глаза, пытаясь раствориться в этих ощущениях. В безопасности. В привычке. Его ладонь скользнула вверх по ее боку, к груди, принялась нежно мять, крутить сосок. Она застонала, прижимаясь к нему сильнее. Ее тело откликалось – предательски знакомо и охотно. Оно знало этот путь, эти прикосновения.

Он перевернул ее на спину, прикрыл своим телом, не прекращая целовать. Его губы опускались ниже, с плеча на ключицу. Потом он нашел мягкое место у основания ее шеи, слева, чуть выше ключицы. То самое место, которое так любил кусать Максим. Вчера, в лифте, опускаясь с корпоратива, он прижал ее к стене и впился зубами именно туда, оставив небольшой, почти незаметный синячок. Таня замазала его тональным кремом. Но крем смылся в душе.

И вот сейчас Алексей, ничего не подозревая, прильнул губами именно к этому месту. Его поцелуй был нежным, теплым, ласковым. Но Таня вздрогнула, как от удара током. Ей показалось, что она чувствует сквозь его губы тот самый, вчерашний укус – резкий, властный, болезненный. В памяти всплыло лицо Максима, его глаза, полные холодного азарта, его голос: «Помечу, чтобы не забыла, чья».

Волна стыда накатила такая, что у нее потемнело в глазах. Она лежала под своим мужем, который любил ее, ласкал ее, а на ее коже была метка другого мужчины. И он целовал эту метку. Не зная.

Но вместе со стыдом, к ее собственному ужасу, пришло и другое. Острое, постыдное, животное возбуждение. Контраст был невыносимым. Нежность Алексея и память о грубости Максима смешались в голове, создавая какой-то гремучий, запретный коктейль. Ее тело отреагировало мгновенно – влагой, жаром, дрожью. Она застонала громче, но этот стон был уже не совсем от его ласк. Он был от этой гремучей смеси, от этого адского внутреннего разрыва.

Алексей воспринял это как ответный пыл. Он оживился, его дыхание стало чаще.

– Таня… – прошептал он, целуя ее уже в губы, глубоко, жадно.

Его рука опустилась между ее ног, нашел ее клитор, начал водить пальцем кругами – точно, выверенно, зная, что она любит. Обычно этого хватало, чтобы довести ее до края. Но сегодня нет. Сегодня ее тело, разогретое запретными мыслями, требовало большего. Жестче. Грубее.