Узы шантажа

Он снова замер. Слова повисли в воздухе между ними, тяжёлые и нелепые.

– Что?

– Я люблю тебя, – повторила она, и голос её дрогнул. Впервые за весь разговор. – С того самого дня, когда увидела тебя. Ты проходил по коридору, смеялся с кем-то. И я посмотрела на тебя и поняла. Всё. Я пропала.

Он слушал и не верил. Пять лет. Пять лет она молча смотрела на него, работала рядом, приносила кофе, и он даже имени её толком не помнил.

– Ты никогда не замечал меня, – продолжала она, и теперь в её голосе прозвучала горечь. – Для тебя я была воздухом. Мебелью. Удобной и незаметной. Я старалась. Я делала всё, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня как на женщину. Носила другую одежду. Пыталась говорить громче. Но нет. Для тебя существовали только такие, как та блондинка из командировки.

Она произнесла это без злобы. Констатируя факт.

– Я наблюдала за тобой всё это время. Знаю твой график. Знаю, какой кофе ты любишь. Знаю, как ты морщишь лоб, когда читаешь отчёт. Знаю, как пахнет твой парфюм. Я знала всё. И молчала.

Она сделала паузу, взяла со стола бокал с водой, отпила глоток. Рука у неё не дрожала.

– А потом ты уехал в ту командировку. И я случайно узнала, что там была. Я видела, как ты вернулся довольный. И поняла, что ты не идеален. Ты можешь изменять. Можешь врать. И если уж ты изменил жене, которую, как я думала, любишь… Почему ты не можешь быть со мной? Хотя бы ненадолго? Хотя бы по принуждению?

Она говорила это с такой простотой, с такой детской логикой, что у него перехватило дыхание. Она не была монстром. Она была сумасшедшей. Влюблённой сумасшедшей, которая загнала себя в угол отчаяния.

– Ты больная, – снова сказал он, но уже без злости. С каким-то странным сочувствием. – Лида, это же не нормально. Ты не можешь так. Любовь – это не шантаж.

– А что мне было делать? – вдруг вырвалось у неё, и её голос наконец сорвался. В нём послышались слёзы. – Ждать ещё пять лет? Пока ты наконец не заметишь, что я живая? Или пока не уволишься? Или пока не умру от того, что каждый день вижу тебя и не могу прикоснуться? Я устала, Макс. Я устала быть тенью. Хотя бы эти три месяца я буду счастлива. Пусть даже ты будешь ненавидеть меня каждую секунду. Пусть. Но ты будешь видеть меня.

Она умолкла, тяжело дыша. Глаза её блестели в полумраке. В них горела болезненная страсть. Страсть, которая копилась годами и наконец вырвалась наружу в таком уродливом, опасном виде.

Макс смотрел на неё и не знал, что чувствовать. Ненависть? Да, она была. Презрение? Тоже. Но ещё и какая-то неловкая жалость. И ужас перед тем, во что всё это выльется.

– Три месяца, – пробормотал он, глядя на таймер на её телефоне. – И всё? После этого ты удалишь фото? Исчезнешь?

– Да. Я даю слово. Если, конечно, ты захочешь, чтобы я исчезла.

Он фыркнул.

– Конечно, захочу. После такого.

Лида кивнула, как будто ожидала этого. На её лице промелькнула тень боли, но она быстро погасла.

– Тогда решай. Сейчас. У нас мало времени.

Он закрыл глаза. Перед ним снова вставали картины: Ольга, читающая сообщение. Директор, вызывающий его на ковёр. Презрительные взгляды коллег. Конец карьеры. Конец брака. Конец жизни, которую он знал.

И три месяца с этой женщиной. С Лидой. Три месяца лжи, притворства, унижения.

Что было хуже?

Он открыл глаза.

– Хорошо, – прошептал он. – Я согласен.

Слова вышли тихо, но они прозвучали как приговор. Себе.

Лида не заулыбалась, не просияла. Она просто кивнула снова, деловым жестом.

– Тогда первое условие. Ты сейчас пишешь жене, что задерживаешься на работе. Будешь очень поздно. И едешь со мной.

– Куда?

– Ко мне. Первое свидание. Оно будет сегодня.

У него снова закипела ярость. Она диктует условия. Расписывает каждый шаг.

– Я не поеду к тебе сегодня, – сказал он резко. – Я не в том состоянии.

– Ты в состоянии, – спокойно парировала она. – И ты поедешь. Или я нажимаю кнопку.

Она положила палец на экран телефона, рядом с кнопкой отмены таймера. Угроза была немой, но понятной.

Макс стиснул зубы. Он чувствовал себя собакой на поводке. И это было невыносимо.

– Хорошо, – снова сказал он, с ненавистью выдыхая это слово.

– Пиши жене, – повторила она.

Он достал телефон, набрал сообщение Ольге: «Завал. Вернусь под утро. Не жди.» Отправил. Чувство стыда было таким острым, что он чуть не застонал.

– Довольна? – спросил он, глядя на Лиду.

– Пока да. – Она нажала на экран своего телефона. Таймер остановился, затем погас. – Отмена. Файлы пока никуда не уйдут. До конца наших трёх месяцев.

Она встала. Была невысокой, даже в каблуках. Но сейчас она казалась ему гигантом.

Он не двигался. Сидел и смотрел, как она берёт сумочку, поправляет пиджак. Обычные движения. И такие чужие.

– Лида, – сказал он, и она обернулась. – Ты понимаешь, что после этого… после этих трёх месяцев… я буду ненавидеть тебя до конца своих дней?

Она смотрела на него несколько секунд. В её глазах снова вспыхнула та странная смесь боли и решимости.

– Знаю. Но у меня есть три месяца, чтобы попытаться это изменить. Или просто… чтобы побыть с тобой. Даже если ты будешь ненавидеть меня каждую секунду. Для меня это лучше, чем ничего.

Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она знала, что он последует. И он последовал. Как пёс на поводке.

На улице стемнело. Воздух был прохладным, с запахом реки и выхлопных газов. Лида остановилась у небольшой серебристой иномарки, открыла её.

– Садись.

Он сел на пассажирское сиденье. Салон пахнул её парфюмом – лёгким, цветочным, не таким, что она обычно душилась в офисе. Она завела машину, выехала на набережную.

Они ехали молча. Макс смотрел в окно на проплывающие огни. Его мир рухнул. И теперь он ехал в квартиру к женщине, которая его шантажировала. Чтобы провести с ней ночь. Первую ночь из всех.

Безумие. Абсолютное безумие.

Лида остановилась у невысокого дома в старом, но ухоженном районе. Тихая улица, деревья, фонари.

Они поднялись на третий этаж. Она открыла дверь своим ключом, пропустила его внутрь.

Квартира была небольшой, но уютной. Чистой. Пахло свежестью и чем-то домашним – может, печеньем. В прихожей горел мягкий свет. Он увидел аккуратно расставленные туфли, пальто на вешалке, маленькое зеркало.

– Проходи, – сказала Лида, снимая пиджак. – Я… я приготовила ужин. На всякий случай.

Он прошёл в гостиную. Комната была обставлена просто: диван, книжная полка до потолка, телевизор, кофейный столик. На столе действительно стояли две тарелки, накрытые крышками, и свеча в подсвечнике.

Она зажгла свечу спичкой. Пламя затрепетало, отбрасывая тени на стены.

– Садись, – сказала она снова, уже мягче.

Он сел на диван. Она ушла на кухню, вернулась с бутылкой вина и двумя бокалами. Разлила, подала ему бокал.

Они сидели молча. Она смотрела на него, а он смотрел на вино, на огонёк свечи, на что угодно, только не на неё.

– Ты должен понимать правила, – наконец заговорила Лида. – На время этих трёх месяцев ты со мной. Полностью. Никакого секса с женой. Ты можешь звонить ей, говорить о работе, о чём угодно, но не о нас. Ты принадлежишь мне. Днём и ночью.

Он поднял на неё взгляд. В полумраке её лицо казалось мягче, но глаза всё так же горели.

– И что, я должен жить здесь? Бросить жену?

– Нет. Ты будешь жить у себя. Но каждую ночь ты будешь проводить либо у меня, либо мы будем где-то вместе. Выходные – полностью мои. Ты должен быть со мной. Даже если это игра. Ты должен играть хорошо.

– И если я откажусь? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Тогда я отправляю фото. Это просто.

Она сказала это так, будто говорила о погоде. Без злорадства, без угроз. Просто факт.

Он опустил голову. Чувствовал себя грязным. Униженным.

– Ладно, – пробормотал он. – Ладно, чёрт с тобой. Три месяца. Играю.

Лида вздохнула. Звук был тихим, уставшим.

– Спасибо, – прошептала она.

Он фыркнул.

– Не за что.

Она подняла свой бокал, выпила залпом. Потом поставила бокал на стол и посмотрела на него. И вдруг её уверенность куда-то испарилась. Она снова стала той Лидой, которую он знал – неуверенной, дрожащей.

– Я… я не знаю, с чего начать, – призналась она, глядя на свои руки. – Я так долго мечтала об этом. И теперь, когда ты здесь… я в ступоре.

Он смотрел на неё и видел, как она борется с собой. Как её роль тюремщика даётся ей нелегко. И это почему-то злило его ещё больше. Играет в сильную, а сама трясётся.

– Начни с ужина, – сказал он грубо. – Или мы будем сидеть тут всю ночь?

Она кивнула, встала, пошла на кухню. Через минуту вернулась с тарелками. Сняла крышки. Пахло курицей с травами и чем-то овощным.

Они ели молча. Еда была хорошей, но Макс не чувствовал вкуса. Он просто жевал и глотал, как автомат. Лида почти не ела. Она пила вино и украдкой смотрела на него.

После ужина она собрала тарелки, унесла на кухню. Он слышал, как течёт вода, как она что-то моет. Потом она вернулась, села рядом с ним на диван. Между ними оставалось расстояние в полметра.

Тишина снова повисла в воздухе, тяжёлая и неловкая.

– Ты можешь… можешь поцеловать меня? – вдруг попросила она тихо, не глядя на него.

Макс замер.

– Что?

– Поцелуй меня. Это же часть отношений. И ты согласился.

Он смотрел на неё. На её профиль, освещённый свечой. На губы, слегка приоткрытые. На ресницы, опущенные вниз.

Ненависть снова вспыхнула в нём. Он ненавидел её за эту просьбу. Ненавидел себя за то, что должен её выполнить.

– Я не хочу тебя целовать, – сказал он жёстко.

– Я знаю, – прошептала она. – Но ты должен.

Он долго смотрел на неё. Потом резко двинулся вперёд, схватил её за подбородок и притянул к себе. Их губы столкнулись жёстко, почти болезненно. Он целовал её с яростью, с желанием унизить, показать, кто здесь на самом деле жертва.

Лида замерла на секунду, потом её губы ответили. Сначала неуверенно, потом с большей силой. Её руки поднялись, коснулись его груди, но не стали обнимать. Просто легли ладонями, как будто проверяя, реальный ли он.

Поцелуй был долгим. Грубым. Без нежности, без страсти. Только исполнение обязательств.

Наконец он отстранился, откинулся на спинку дивана. Дышал тяжело. Губы горели.

Лида сидела, опустив голову. Её плечи слегка вздрагивали.

– Спасибо, – снова прошептала она.

Он хотел крикнуть, чтобы она заткнулась. Чтобы не благодарила его за это унижение.

Но не крикнул. Просто сидел и смотрел, как пламя свечи колеблется от его дыхания.

Потом она подняла руку и медленно, очень медленно положила её поверх его руки, лежавшей на диване. Её ладонь была тёплой, мягкой, но пальцы дрожали.

Он вздрогнул от прикосновения. Кожа под её рукой покрылась мурашками. Это была смесь отвращения и чего-то ещё. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что оно вообще возникло.

Он не отдернул руку. Сидел неподвижно, чувствуя вес её ладони. Дрожь её пальцев. Её тепло.

И понимал, что это только начало. Первый вечер.

И что дальше будет только хуже. Или… лучше? Он даже боялся думать об этом.

Они сидели так молча, пока свеча не догорела до половины. Пламя отбрасывало причудливые тени, и в этих тенях терялись границы между правдой и игрой, между ненавистью и чем-то, что ещё не имело названия.

А её рука всё лежала на его руке. И мурашки на коже не проходили.

Глава 4

Вечер тянулся мучительно долго. Макс сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на потолок. Лида поднялась, задула свечу и включила торшер. Мягкий свет разлился по комнате, но уютнее от этого не стало.

– Хочешь чаю? Или кофе? – спросила она тихо, стоя посреди комнаты, будто не зная, куда себя деть.

Он посмотрел на неё. Она снова казалась неуверенной. Тот холодный шантажист из кафе куда-то испарился, оставив на его месте знакомую робкую помощницу. И от этого противоречия у него в голове начинала пульсировать боль.

– Кофе. Чёрный. – Его голос прозвучал глухо.

Она кивнула и скрылась на кухне. Он слышал, как звенит посуда, как включается кофемашина. Звуки обычной жизни в чужой квартире. Он огляделся. Полки до потолка были забиты книгами. Не декоративными, а потрёпанными, зачитанными. Он встал, подошёл ближе. Классика, современная проза, много книг по психологии и истории искусства. Неожиданно. Для серой мышки.

На одной из полок стояла рамка с фотографией. Старая, немного выцветшая. На ней – девочка-подросток и женщина, очень похожая, только старше. Мать, наверное. Обе улыбались в объектив, обнявшись. Лида выглядела на фото лет на пятнадцать, волосы в косах, лицо открытое, без очков. Она смотрела в камеру с такой беззащитной радостью, что ему стало не по себе.

– Это мы с мамой. За год до того, как она заболела.

Он обернулся. Лида стояла в дверях, держа в руках две кружки. Она поставила их на кофейный столик.

– Она умерла три года назад, – добавила она просто, как будто сообщала о погоде.

Макс ничего не сказал. Он вернулся к дивану, сел. Взял кружку. Кофе был крепким и горьким, как он любил. Она помнила.

– Спасибо, – пробормотал он по привычке, а потом стиснул зубы. За что он благодарит? За то, что она его шантажирует?

Она села в кресло напротив, поджав под себя ноги. Пиджак она сняла, осталась в простой чёрной водолазке. Выглядела молодо и хрупко.

– Мы должны обговорить правила подробнее, – сказала она, но голос её дрожал. Она говорила, глядя в свою кружку, будто читая оттуда текст. – Я… я продумала расписание. Чтобы было проще.

– Расписание? – он не смог сдержать саркастической нотки. – У нас теперь расписание? Как в санатории?

Она вздрогнула, но кивнула.

– Да. Так будет проще тебе. И мне. Мы будем видеться каждый день после работы. Как минимум на ужин. По будням ты можешь уходить домой поздно, но… но ночевать будешь здесь. Хотя бы несколько раз в неделю. В выходные ты проводишь со мной всё время. Мы можем ходить в кино, гулять, просто быть дома. Но мы вместе.

Он слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Каждый день. Каждую ночь. Три месяца такой жизни.

– А моя жена? Моя работа? – спросил он. – Я что, должен буду врать каждый день?

– Ты уже врал, – тихо напомнила она. – В командировке. И после. Так что ничего страшного, соврешь.

Удар пришёлся точно в цель. Он замолчал, стиснув челюсти.

– С работой проблем не будет, – продолжала она. – Мы просто коллеги. В офисе ничего не изменится. Никаких взглядов, никаких намёков. Никто не должен заподозрить. А с Ольгой… ты будешь говорить, что у тебя сложный проект. Что ты много работаешь. Она и раньше не часто тебя видела, верно?

Она была права. Он часто задерживался, часто бывал в разъездах. Ольга привыкла. Может, даже радовалась своему пространству.

– А как насчёт… – он запнулся, подбирая слова. – Физической близости? Это тоже по расписанию?

Лида покраснела. Щёки залились ярким румянцем. Она опустила глаза, и её пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.

– Это… это будет естественно. Когда почувствуем… – она замолчала, поняв нелепость своих слов. Какая естественность могла быть в этой ситуации?

– Лида, – сказал он жёстко, отставляя кружку. – Давай начистоту. Ты купила меня на три месяца. Я твоя шлюха. Так давай не будем делать вид, что это что-то иное. Хочешь, чтобы я спал с тобой? Говори. Я выполню. Как часть сделки. Но не притворяйся, что это будет что-то «естественное».

Он видел, как её лицо исказилось от боли. Как она сжалась в кресле, будто от удара. Ему стало почти жаль её. Почти. Но злость и унижение были сильнее.

– Я не хочу, чтобы ты думал о себе так, – прошептала она.

– А как я должен думать? Ты шантажируешь меня фотками, заставляешь быть с тобой. Как это называется, по-твоему?

Она ничего не ответила. Сидела, сгорбившись, и смотрела в пол. Тишина снова стала невыносимой.

Макс встал, прошёлся по комнате. Его взгляд упал на книжную полку, на фотографию, на аккуратный интерьер. Всё это говорило о ней. О настоящей Лиде. О той, что любила читать, ухаживала за больной матерью, жила тихой, незаметной жизнью. И эта мысль была ещё невыносимее. Его шантажировала не какая-то стерва, не расчётливая интриганка. Его шантажировала одинокая, несчастная женщина, которая влюбилась не в того человека. И это делало всё ещё более грязным, ещё более неправильным.

– Ладно, – сказал он, останавливаясь перед ней. – Давай твоё расписание. Покажи, что ты там напридумывала.

Она медленно подняла голову. Глаза были влажными, но слёзы не текли. Она кивнула, встала и подошла к небольшому письменному столу у окна. Открыла ящик, достала аккуратно сложенный лист бумаги.

– Вот, – она протянула ему листок.

Он взял его. Это был распечатанный календарь на три месяца. Каждый день был расписан: «Ужин», «Кино», «Прогулка в парке», «Вечер дома». Как у подростка, планирующего первое свидание. Было что-то до слёз жалкое и пугающее в этой тщательной подготовке.

– Ты серьёзно? – спросил он, поднимая на неё взгляд.

– Я хотела, чтобы всё было идеально, – пробормотала она, снова отводя глаза.

– Идеально, – повторил он без выражения. – Класс.

Он сложил листок, сунул в карман.

– Я буду придерживаться этого. Если это сделает тебя счастливой.

– Это не сделает меня счастливой, – неожиданно резко сказала она. – Но это всё, что я могу. И я возьму это.

Они снова замолчали. Она вернулась в кресло. Он остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя не в своей тарелке. Чужим в этом чужом, но таком продуманном пространстве.

– Сегодня ты останешься? – спросила она наконец, очень тихо.

– У меня есть выбор? – спросил он, но без злости. Устало.

Она покачала головой.

– Тогда да. Остаюсь.

Она кивнула, встала.

– Я приготовила тебе… пижаму. И зубную щётку. Всё новое. В ванной.

Он смотрел, как она суетливо направляется в спальню, и думал: «До чего я докатился. Меня покупает та, чьё имя я неделю назад с трудом вспомнил».

Она вышла из спальни с аккуратно сложенной тканью в руках – тёмно-синяя пижама в полоску. Протянула ему. Их пальцы едва коснулись.

– Спальня там. Я… я буду спать здесь, на диване.

Он удивлённо посмотрел на неё.

– Почему?

– Потому что я не могу… не сейчас. Не в первую ночь. Это было бы слишком… – она не договорила, снова покраснев.

Ему стало смешно. Горько, цинично смешно. Она шантажирует его, заставляет быть с ней, но стесняется лечь в одну кровать в первую ночь. Какая-то извращённая мораль.

– Как скажешь, – пожал он плечами и направился в ванную.

Ванная была маленькой, но чистой. На полочке рядом с раковиной лежала новая, ещё в упаковке зубная щётка и маленький тюбик пасты. Всё продумано. Как для дорогого гостя. Он умылся, переоделся в пижаму. Ткань была мягкой, дорогой. Она потратилась.

Когда он вышел, в гостиной был приглушён свет. Лида уже приготовила себе постель на диване – постелила простыни, положила подушку и одеяло. Сама она стояла у окна, смотрела в тёмную улицу.

– Я готов, – сказал он.

Она обернулась. Взгляд её скользнул по нему в пижаме, и он увидел, как в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти нежное. Его это разозлило.

– Спокойной ночи, Макс, – прошептала она.

– Спокойной ночи, Лида.

Он прошёл в спальню, закрыл за собой дверь. Комната была такой же аккуратной, как и вся квартира. Двуспальная кровать, покрытая лощёным бельём, прикроватные тумбочки, комод. На одной из тумбочек стояла ещё одна фотография – та самая, с матерью. И одинокая свеча.

Он лёг, не гася свет. Потолок был белым, без узоров. Он лежал и слушал тишину. Потом услышал осторожные шаги в гостиной, шорох ткани – она ложится на диван. Потом щелчок выключателя, и в щель под дверью погас свет.

Он остался один в темноте. В чужой постели.

Мысли крутились, как бешеные хомяки в колесе. Он думал об Ольге. Спит ли она сейчас? Думает ли о нём? Чувствует ли, что что-то не так? Он думал о работе. О том, как завтра придётся смотреть Лиде в глаза в офисе, делать вид, что ничего не случилось. Думал об этих трёх месяцах. О девяноста днях лжи и притворства.

А ещё он думал о ней. О Лиде. О её дрожащих руках. О её глазах, полных боли и надежды. О том, как она сказала: «Я люблю тебя пять лет». Пять лет. Он даже не замечал её. А она всё это время наблюдала, запоминала, страдала. И в конце концов сорвалась. Совершила это безумие.

Он повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Пахло свежестью и чем-то ещё. Её духами? Нет, скорее, кондиционером для белья.

«Я проститутка», – подумал он с ясностью, от которой стало тошно. Да, именно так. Он продал себя за три месяца относительного спокойствия. Продал своё тело, своё время, своё достоинство. Чтобы сохранить фасад. Чтобы не потерять работу, жену, статус.

Но что он сохранял на самом деле? Жена, которая, возможно, уже ему не нужна по-настоящему? Работа, которая была просто способом самоутверждения? Статус, который ничего не значил, если под ним была такая гниль?

Он сжал кулаки. Ненавидел себя. Ненавидел её. Ненавидел эту ситуацию.

Потом он услышал тихий звук. Сначала не понял, что это. Потом прислушался. Это были всхлипы. Тихие, подавленные, но отчётливые. Она плакала. Там, на диване, в гостиной.

Он замер. Первым порывом было встать, пойти, закричать на неё. Чтобы заткнулась. Чтобы не ныла.

Но он не встал. Лежал и слушал. И в этом тихом плаче было столько отчаяния, столько одинокой боли, что его собственная злость начала таять, оставляя после себя тяжёлую, неловкую жалость.

Она не была монстром. И он, сам того не желая, стал причиной её психоза. Своим равнодушием. Своим пренебрежением. Своей случайной изменой, которая стала для неё последней каплей.

Он закрыл глаза. Плач за стеною постепенно стих, сменившись прерывистым, неровным дыханием, а потом и вовсе затих.

Макс лежал в темноте и думал, что ад, оказывается, выглядит не как огонь и сера. Он выглядит как тихая, чистая квартира. Как аккуратно составленное расписание. Как тихие слёзы в соседней комнате.

И он был заключённым в этом аду. На три месяца.

Снаружи по улице проехала машина, луч фар на мгновение прорезал темноту комнаты, скользнул по стене и исчез. Потом снова тишина.

Он не знал, сколько пролежал так, прежде чем сон начал потихоньку смазывать границы реальности. Последней мыслью перед тем, как провалиться в тяжёлый, беспокойный сон, было: «А что, если она права? Что, если это всё, что у неё есть?

Потом тьма накрыла его полностью, и даже кошмары не пришли. Только пустота.

Глава 5

Утро было странное. Макс вышел из спальни, чувствуя себя выжатым и разбитым. Лида уже была на кухне. Она стояла у плиты в просторной футболке и спортивных штанах, волосы собраны в небрежный пучок. Пахло кофе и чем-то сладким – тостами или блинчиками.

Она услышала его шаги и обернулась. Её лицо было бледным, под глазами легли тёмные круги. Видно, она тоже не выспалась.

– Доброе утро, – сказала она тихо, почти робко. – Кофе готов. И я делаю омлет. Ты любишь с зеленью?

Он кивнул, не в силах говорить. Прошёл в маленькую ванную, умылся холодной водой. Его отражение в зеркале выглядело чужим – заострившиеся черты, тень щетины, пустые глаза. Он быстро побрился, используя новую бритву, которую она предусмотрительно положила рядом с его щёткой. Всё продумано. Каждый шаг.

За завтраком они снова молчали. Лида ела мало, в основном пила кофе и украдкой поглядывала на него.

– У нас сегодня свидание по расписанию, – наконец произнесла она, отодвигая тарелку. – В шесть вечера. Я… я забронировала столик в ресторане. Не самом пафосном, но уютном. А потом мы идём в кино.

Он поднял на неё взгляд.

– В кино? Серьёзно? Кто-то может нас увидеть.

– Это маленький кинотеатр на окраине. Там показывают артхаус. Никто из наших знакомых там не бывает. И мы сядем сзади.

Она говорила это, глядя на свои руки, лежащие на столе. Её пальцы теребили край салфетки.

– Я продумала всё, Макс. Риски минимальны.

Он вздохнул. Какое ему дело до её продуманности? Он всё равно чувствовал себя на выставке, как экспонат, который таскают по городу.

– Ладно, – буркнул он. – Как скажешь.

– После завтрака я отвезу тебя домой. Ты переоденешься, возьмёшь что-то… для ночёвки. На выходные.

Он кивнул. Мысль о том, что ему нужно будет собрать сумку, чтобы жить у неё, вызывала тошноту. Но спорить было бессмысленно.

Дорога до его дома прошла в тишине. Он вышел у своего подъезда, даже не попрощавшись. Поднялся на лифте. Квартира была пустой. Ольга, наверное, уже ушла, на её утреннюю йогу или встречу с подругами. Он прошёл в спальню, взял с полки спортивную сумку. Начал механически складывать туда вещи: рубашки, носки, нижнее бельё. Действия были привычными, как перед командировкой. Только сейчас это было переселение. Временное, но от этого не менее унизительное.