Они разные…

Первое письмо  она получила только через три месяца – мятый конверт с лиловым штемпелем и непонятным обратным адресом, хотя уже знала, что Лешка служит в жарком и опасном Афганистане. О службе он ничего не писал, больше отшучивался, но это не отпускало тревогу за него, к тому же письма приходили редко и были короткими. Так и прошли для Светки эти два года – в тревоге и светлых слезах, но наконец-то дождливым осенним вечером Лёшка вернулся – необычайно загорелый, неулыбчивый, но такой долгожданный и родной…

Светку едва узнал. Она вытянулась, по девичьи оформилась и похорошела, ничуть не напоминая ту девчонку, которая, размазывая слёзы, шептала ему «Буду ждать». Да и Светка увидела в его глазах что-то новое – колючее, жесткое, готовое к отпору на любое слово, фразу, поступок.

Он сделал ей предложение почти сразу, как само собой разумеющееся. Перед регистрацией, подчеркивая ответственность момента, Лешка прикрепил на пиджак несколько медалей и орден Красной звезды. Светка увидела их впервые, обомлела, вздрогнула. Что-то ёкнуло у неё внутри, рассыпалось колючим инеем, и она заплакала – прямо перед зеркалом, в загсе, у всех на глазах. Неожиданно пришло осознание того, что ведь могло, могло не случиться этого дня, этой радости, возможности быть рядом с таким любимым и дорогим человеком…

Проплакала невеста весь свадебный вечер. Гости решили, что это обычные эмоции, такое вот неожиданное отражение радости. К слову, они действительно искренне  радовались за Светлану, за новоиспеченного мужа, героя, на груди которого сверкали боевые награды. А Светлана всё вытирала и вытирала свои бабьи слезы, украдкой смахивая потекшую тушь с покрасневших глаз.

Успокоилась она лишь поздним вечером, когда Алексей наконец убрал свой пиджак.  Каким-то чутьём понял: любое напоминание о том, что он мог не вернуться, сгинуть  в  жарком Афгане, наполняет жену невыносимой болью. Тут же, не раздумывая, нашел среди подарков какую-то коробку, сложил награды и спрятал в ящик с отцовскими инструментами.

Нет, он не отказался от заслуженных наград, но с тех пор ни разу их не надевал…

Две фигуры

Сколько мне тогда было? Лет двадцать, наверное…

Город Владимир, осенний вечер, вокзал. Помаргивает тусклый свет в обшарпанном виадуке через железнодорожные пути, шаги дробятся в замкнутых стенах. Не спеша иду на перрон – вот-вот подойдет мой пассажирский до Горького.

Навстречу медленно, очень неуверенно бредут две фигуры – пожилая женщина в обвисшей кофте, в  повязанном по-деревенски, под подбородком, платке, и  высокий седой мужчина, явно нетрезвый. Гулкие стены разносят торопливые причитания: «Ирод, и как тебя опять угораздило?  Говорила  же, не пей столько…»  Жена? Ну да, наверное, жена. С мероприятия возвращаются? Юбилей? Свадьба? Да какая мне разница…

Мужичок что-то виновато бормочет, шмыгает носом, неуверенно извиняется, колени его  подкашиваются и женщина, видимо, уже изрядно уставшая, прислоняет спутника к стене: «Ты уж потерпи, щас придём… Щас, щас…» В её голосе нет отчаяния или нетерпения, лишь руки нервно и в то же время заботливо поправляют нелепую, старомодную фуражку на растрепанной голове мужа…

Оглянулась на меня, словно извиняясь за такую вот ситуацию, и вновь, повернувшись к пьяненькому мужичку, продолжила: «Ну чё ты, растрёпа, вот домой придем…» И как-то всё это звучит виновато, просяще,  будто именно она перебрала за столом, будто её, пьяную, ведут под руки.

Что будет, когда они придут домой, я гадать не стал. Скорее всего, заботливо уложит спать, чтобы утром тянуть свою привычную песню про «я же тебя просила…» Эх, у всех одно и то же…

Поравнявшись, успеваю  заметить, как поблескивают медали на стареньком, но явно парадном пиджачке подгулявшего. Много медалей. И среди них – четыре «За отвагу»! Четыре! Немыслимо!

Пройдя мимо, перед ступеньками перехода украдкой оглянулся. Две фигуры всё так же стояли у стены, а в тусклом свете всё так же поблескивали медали фронтовика…

…Сидя в неуютном вагоне, вслушиваясь в стук колес и рассматривая  равнодушные затылки пассажиров, я думал не столько о герое, который личной храбростью заслужил  четыре самых ценных для солдата награды, а о женщине, что так заботливо беспокоилась о подвыпившем муже.

Быть может, на ту войну она его провожала? Долго ждала, постоянно думая о том, жив ли, изливая свои страхи и тоску в подушку. А может, выхаживала  тяжело раненного парнишку  в госпитале? Или, однажды познакомившись с бравым солдатиком в послевоенную новогоднюю ночь, ответила согласием на его неуклюжее «выходи за меня»? Кто теперь ответит?

Одно ясно, что без любви – обычной, такой простой и понятной, здесь не обошлось.

Фотоплёнка

Соседи, молодая пара, появились в нашем доме неожиданно. Подошли к подъезду с двумя сумками, кивнули, вот щелкнул замок, хлопнула дверь…

Мне, двенадцатилетнему мальчишке, он показался уже взрослым мужчиной, хотя было ему тогда лишь 24 года. Коренастый, улыбчивый и довольно терпеливый к детским проказам, он с первого дня знакомства стал для меня желанным собеседником по самым разным вопросам – от музыки до выбора хотя и далекой, но так или иначе неизбежной профессии.

Она, как толстовская Наташа Ростова при первом своем появлении – некрасивая, большеротая, такая же улыбчивая, как и он, покорила немногочисленных жителей нашего дома удивленно-наивными глазами, смотревшими на собеседников как-то по-особому светло и беззащитно. Не потому ли за несколько дней квартира новоселов – пустая, необжитая и необычайно гулкая, исключительно усилиями соседей наполнилась разномастной мебелью, необходимой утварью и даже занавесками.

Не было ничего удивительного в том, что на долгое время центром внимания местных кумушек стала именно она – уже с небольшим округлившимся животиком, пигментными пятнами на лице и с особым, неведомым в наших краях обаянием. Её полюбили за легкость в общении и терпимость к обычным соседским склокам, за готовность помочь, поддержать и, вот что удивительно, даже за её некрасивость. Да что там, и мне, сопляку, было понятно, какое это сокровище – наша новая соседка.

В скором времени она родила мальчика, которого в случае необходимости смело могла оставить на любого из соседей, и даже на меня, зная, что оберегать малыша в коляске будут не менее зорко, чем она сама.

Через год-другой соседи переехали в большой пятистенный дом, где я был частым гостем. Мне всё так же доверяли в случае отлучки присмотреть и за сыном, и за домом, и трудно теперь, по прошествии полувека сказать, с кем я общался с большей радостью – с её мужем или с ней, с её добрыми глазами.

Когда подрос, он и она принимали некоторое участие в моей судьбе, искренне стараясь выветрить из головы юношескую дурь. К сожалению, безрезультатно. К тому же скоро они уехали в город, так что моя дружба с этой парой рассыпалась по вполне объективным обстоятельствам.

Однажды, уже учась в институте, в толкотне зимней трамвайной остановки я увидел её – изменившуюся, повзрослевшую, но всё такую же некрасивую и столь же обаятельную. Странное сочетание, не правда ли?

В строгом пальто, модной меховой шапке, она стояла в сторонке, казалось, незаметная никому, кроме меня. «Подойти – не подойти», думал я, но не решился. Вырос, изменился, да и с чем мне подходить к ней? С детскими воспоминаниями? Смешно… Да и забыла она, наверное, того мальчишку. Столько лет-то прошло. Так я думал.

Наверное, затерялись бы эти древние уже воспоминания среди других, не менее древних, если б не коробка старых, слипшихся от времени фотопленок, что решил я однажды оцифровать. Среди целлулоидных рулончиков попался и тот, что запечатлел сонный быт нашего дома тогда, пятьдесят лет назад. Знакомые, но уже подзабытые лица давно ушедших людей, и среди них – она, молодая, чуть за двадцать, жизнерадостная девушка…