Они разные…

Станислав Шалахов

Они разные…

(Миниатюры)

Домой, домой!

Старенький «Икарус», поскрипывая и фыркая, ввалился на пустынную ночную автостанцию. Сержант торопливо потянулся за сумкой…

– Эй, давай помогу! – с усмешкой бросил он соседке, девчонке лет семнадцати, что так сладко и неуклюже спала у него на плече всю дорогу от Владимира. – Где вещи-то?

Спутница неловко перебирала что-то рядом с собой.

– Нет, спасибо, меня встретят…

– Ну, как знаешь, – сержантик засеменил к выходу, догоняя последних пассажиров.

Город отдыхал от жары, воздух наполнялся ночной прохладой. Сигарета казалась лишней. «Покурю, и – домой, домой, на первой же электричке…» Сквозь запыленное окно сержант смотрел на девчонку, что так и продолжала сидеть на заднем сиденье автобуса. «Привязанная, что ль?» – подумалось новоиспеченному дембелю.

– Эй, может, помочь? – прокричал он в сумрак салона. – Что сидеть-то?

Боком – так быстрее – сержант вернулся в конец автобуса. Девчонка, вертя головой по сторонам, пыталась что-то разглядеть в заоконной желтушной темноте. По щекам её катились слёзы.

– Ты чего? Это зачем?.. Не встретили? – Сержант тронул девчонку за плечо. – Пойдем, где вещи-то?

– Я не могу… идти… – Сдавленный голос походил на шепот. В стороне от девичьего силуэта поблескивала сложенная инвалидная коляска.

– Так это… Давай вынесу, – дембель схватил железяку, и задевая колесами обшивку сидений, вынес кресло на перрон. Вернулся, неуклюже обхватил хрупкое, безвольное тело, и бормоча: «Ща, ща, подожди…» осторожно понес девчонку к выходу.

– Ну вот, всё… – почему-то поправив мятый китель, сержант склонился к растерянному лицу. – Ты вот что… Мне ехать надо. Тебя ведь встретят, да?

Девчонка хлопала испуганными глазами, виновато кивая.

– Ну вот! Ты жди тут, а я побегу, у меня электричка… Домой мне надо, домой…

Сержант схватил сумку и быстрым шагом пошел в сторону вокзала. Лишь раз оглянулся на одинокую фигурку…

…С шипеньем закрылись двери электрички, за окном пробежали последние пригородные фонари. Сержант глядел на своё тусклое отражение в заляпанном чьими-то пальцами окне. Ему нестерпимо хотелось вернуться назад – на эти полчаса, что не решали ничего, и решили так много… И не знал он ещё, что сегодняшние девчачьи слёзы будут укором на всю его такую долгую, счастливую, и совершенно презренную в единственном поступке жизнь…

Томик Есенина

Студенческая жизнь для многих памятна не столько учебными предметами, преподавателями, занятиями и экзаменами, а прежде всего общением – весёлым, во многом бесшабашным, но всегда довольно насыщенным и интересным. Что греха таить – конечно же, среди интересов доминировал прежде всего интерес к противоположному полу.  Не потому ли во все времена в любом городе, на любом факультете, у всех – и у девчонок, и у парней один роман перетекал в другой, бушевали невидимые и явные страсти, в один клубок сплетались пылкие встречи, признания в любви, измены, разочарования…

Любовь, казалось, преследовала молодежь повсюду: в ближайших кафешках, в сквере института, в его коридорах, учебных аудиториях, в столовке и, без всякого сомнения, в общежитии – средоточии самостоятельной, как многим казалось, жизни. Да, именно в  общаге чаще всего завязывались как невинные, так и далеко непростые отношения. Вечеринки по серьёзным и не очень поводам,  чаще всего совсем не безалкогольные, сокурсники и сокурсницы, гости – этот водоворот было не миновать, да никто и не пытался.

Приятель мой, с которым жил в комнате, тот ещё раздолбай – часто под хмельком, веселый, и, как говорила одна из сокурсниц, «симпатишный», свою зазнобу, Наталью, называл паровозом. Курила она действительно сверх меры: казалось, сигарета не исчезает из её пальцев и вряд ли хватало ей пары пачек «Родопи» на день. Пристанища она никакого не имела, где училась – никто не знал, просто появилась однажды в общежитии, осталась у какой-то из подружек, скорее всего случайной, да так и осталась в нашей пятиэтажке  на полгода, находя приют там, где застанет её ночь.

Невысокая, красивая, с темными чистыми глазами,  любила она не привычные нам шумные и многолюдные компании, а тихие вечерние посиделки, неспешные разговоры и свои неизменные сигареты. Впрочем, была у неё ещё одна любовь – красное вино, что и служило ей пропуском практически в любую комнату общежития, где можно было найти и скромный ужин, и свободную койку. Сидела тихо, в чужие разговоры не встревала, предпочитая больше слушать, а если её о чём-то спрашивали, часто отвечала невпопад. «Придурочная, что ли?» – гадали студенты, но явная красота Натальи и её безобидность сглаживали это впечатление. Ну, недалёкая, ну, с тараканами в голове. Кто не без греха…

Приятель мой относился к Наталье уважительно, что поначалу многих удивляло, но чуть позже все откуда-то узнали, что эта девица, невесть как попавшая в общежитие, никого к своему телу не допускала, ни с кем не спала, а её «безродность» – последствие каких-то семейных передряг, неразделенной любви или чего-то там ещё. С вопросами к ней никто не лез.

Между тем многие обитатели общежития, в котором жили, на минуточку, почти восемьсот студентов, быстро привыкли к этой двадцатилетней бродяге, которая, тем не менее, каждый вечер заходила в комнату именно к нам чтобы выпить очередную бутылочку вина и неспешно покурить. К кому заходила? Да к приятелю. Собственно, я привык к тому, что поджав ноги и склонив голову к нему на плечо, Наталья смотрит в темноту замерзшего окна, где отражается овал её лица и те самые тёмные глаза – влюбленные, ласковые…

Как-то ранней весной она, зайдя в комнату и неспешно доставая из пачки очередную сигарету, тихо сказала: «Я уезжаю». Закурила, прошла мимо нас к окну, где я вновь мог увидеть её глаза. Но не увидел – она их закрыла. Она плакала…

Никто так и не узнал, по какой причине, с какого такого такого перепуга, куда уезжает, хотя мы с приятелем настойчиво спрашивали об этом. Наталья только грустно смотрела и молчала о чём-то своём. Только спросила: «Вы меня проводите?» Оказалось, поезд отправляется утром, и мы  провели ночь за столом – довольно молчаливо, безостановочно куря и запивая огорчение неизменным вином, которого в этот раз оказалось в избытке.  Если говорили, то тихо, стараясь не трогать неизбежное, а под утро поймали такси и вскорости уже стояли на стылом и пустом перроне.

Стояли долго. Пьяные, шмыгая покрасневшими от холода носами, периодически обнимались, словно ища поддержки друг у друга. Подали поезд. Из вещей у Натальи была лишь небольшая сумочка, порывшись в которой, она достала маленький, очень потрепанный томик Есенина, что-то нацарапала на страничке и протянула мне: «На память!» Я, удивившись, лишь спросил: «Ты любишь Есенина?» «Очень, – ответила она. – Вас тоже очень люблю. Наверное, больше, чем Есенина…»

Вот так и попрощались.

Состав лязгнул, проводница хлопнула дверью и поезд гулко двинулся в неизвестное нам Наташкино будущее. Вернувшись в общежитие, мы с приятелем выпили водки из чьих-то припрятанных запасов и рухнули спать. Ощущения потери не было. Была какая-то безотчетная и тягучая тоска…

Пропажи Натальи никто не заметил. Возникла из ниоткуда, исчезла в никуда – сколько их, таких же тихих и красивых ходили по коридорам общаги, растворяясь впоследствии в обстоятельствах, переменах и суматошном времени – пальцев не хватит перечесть. Но для меня Наталья не пропала – уж не знаю почему, но тот небольшой, разваливающийся от времени томик Есенина 1956 года издания с неровной надписью «Другу!»  до сих пор жив…

Два часа

…Москва, поздняя осень, конец восьмидесятых. Суматошное, голодное время, недружелюбные люди…

Нет, она приехала не ко мне. Тогда были популярны шопинг-туры, в основном автобусные, и преимущественно в столицу. Но не за шмотками, а за едой. Колбаса, то да сё… Трудно теперь и представить…

Да, пожалуй, не ко мне она приехала. Жаль… Позвонила накануне – не смогу ли помочь закупиться в Москве к каким-то праздникам. Особыми друзьями мы не были; более того, она часто издевательски подтрунивала над моей к ней симпатией, но иногда обращалась с какими-то просьбами, и я никогда не мог ей отказать. Вот и в этот раз, услышав в трубке знакомые интонации, безвольно согласился. Да и что могла она купить – одна, за несколько часов – в суетной и стоящей в постоянных очередях Москве?

Утром встретил её с автобуса у метро – раздраженную, уставшую, не выспавшуюся, с темными кругами под глазами: «Не спала в дороге ни минуты…» Одета как-то подчеркнуто простовато, хотя, в самом деле, не гулять же по Тверской приехала, а по делу. Но я был рад ей любой – и в поношенной куртке, и в вечернем платье, и с растрепанными волосами, и с праздничными искорками в глазах. Был рад и вот такой – уставшей. Словом, довольно запоздавшее, насквозь промозглое серое утро, загаженная площадь у павильона метро, унылый свет ненужных уже фонарей – так и начался наш «шопинг».

Три-четыре часа таскал я свою спутницу по тем торговым точкам, где почти не бывали иногородние, где никогда не было томительных очередей. В переулочках Спиридоновки и Баррикадной, в скрытых от людских глаз арках, в неприметных полуподвальчиках, которые были мне знакомы, таились крохотные и по-своему уютные магазинчики, облюбованные коренными москвичами. Блёклые особнячки позапрошлого века и скромные трёхэтажки времен ранней советской власти, мимо которых мы проходили, никак не вязались со столичностью, но она не обращала на это внимания. Главное было сделано: две большие сумки наполнились дефицитной в нашей тьмутаракани провизией.

До возвращения к автобусу оставалось время, и мы потащились ко мне. Войдя в комнату и присев на диванчик, она устало прикрыла глаза и зябко поежилась: «Можно, посплю?» Я укутал её пледом и пятясь, едва ли не на цыпочках, тихо отошел. Она уже спала…

Никогда не видел её спящей. Беззащитной. Доверчивой. С темно-каштановыми волосами, разбросанными по подушке, с непослушными губами и тихим, ровным дыханием. В той, домосковской моей жизни, она всегда была непоседой, или, как говорят сейчас, «зажигалкой», душой компании и большой выдумщицей. А сейчас передо мной было уставшее лицо, чуть размазанный макияж, изредка вздрагивающие веки…

Я сидел и смотрел на её усталый сон и удивлялся: столько лет знакомы, и поди ж ты, такая малость – спящая девушка казалась мне совсем не той, которую я знал.

Отчего, почему? Мы не были близки, я не был влюблен, да и её вечный сарказм в мою сторону никак не мог дать надежду на большее, чем уже есть, и всё же что-то было между нами. Она ведь не сомневалась, что может обратиться ко мне в любой момент, а я знал, что в числе большого количества знакомых девушек она занимает особое место. И она об этом тоже догадывалась. Да, мы знали друг о друге немало, а вот чего-то простого, будничного, узнать не могли – в силу множества обстоятельств.

Так – тихо, почти не шевелясь, я просидел два часа, совершенно неосознанно разглядывая её такое знакомое и совершенно новое лицо, впустую думая о «если бы да кабы», о наших возможных и несостоявшихся отношениях…

…Проснувшись, она немного суетливо, словно извиняясь за доставленные хлопоты, собралась, заранее переживая и долгую обратную дорогу, и новую бессонную ночь. Усаживая свою скоротечную гостью в автобус, я так и не переставал думать, ну почему: долгая дружба, взаимная симпатия, а дальше – ничего? Не состоялось?

Хотя почему – не состоялось? Уже то, что я до сих пор помню те два часа, проведенные наедине со спящей девушкой, говорят о многом. Иначе бы стерлось, вылетело, исчезло, как исчезает то, что кажется нам малозначительным или о чем мы попросту хотим забыть. Разве у вас не так?

Я никогда не напоминал ей об этих двух часах, а она… Она о них никогда уже и не вспомнит…

Татарочка

Мы поехали в Муром, куда были приглашены на небольшой юбилей нашими друзьями. Музыкальный коллектив отмечал свое 25-летие, и по этому случаю в местном театре были организованы торжества, на которые с самых разных регионов съехались и праздные зрители, вроде нас, и гости творческие.

Тесноватое закулисье театра встретило незнакомыми лицами, суетливой толкотней, приглушенными разговорами – до праздника оставался какой-то час. В поисках «наших» артистов и нужной гримёрки мы заглядывали в какие-то двери, где непременно то испуганно спрашивали: «Вы куда? Мы переодеваемся», то качали головой, мол, нет таких, то дружелюбно приглашали присоединиться к наспех накрытому столу. Наконец, нужная гримёрка найдена, и вот уже смех, вопросы «как доехали?» и звяканье откуда-то появившихся рюмок: «Ну, с приездом!» И опять – новые лица, знакомства, улыбки, вопросы…

Небольшого роста, с длинными темными волосами, чуть за тридцать, она скромно стояла в сторонке, не вмешиваясь в происходящее, но рюмочку коньяка в руки все-таки взяла. «За знакомство?» – предложил я, и она, улыбнувшись, охотно согласилась. Подумалось: милашка какая, наверное, татарочка, уж больно лицо симпатичное и запоминающееся…

В ложе, куда нас проводил директор коллектива, я её не увидел. Оказывается, моя новая знакомая оставалась за сценой и отвечала за выход с поздравлениями нижегородских коллективов. Жаль – подумалось невольно.

Концерт – яркий, насыщенный, прошел на одном дыхании, и вот мы уже едем в какое-то кафе на окраине Мурома – на банкет. Застолье, не менее яркое, искрометное, без ненужных расшаркиваний а потому очень дружеское, затянулось до полуночи, и уже было пора возвращаться домой.

На заднее сиденье «Волги» мы сели вместе довольно случайно – татарочке нужно было в Нижний, и начальство решило: «Конечно подбросим! Садись!» Дорога предстояла дальняя, и мы, как это бывает, уже через несколько минут стали непринужденно болтать – о работе, каких-то личных делах, радостях и несчастьях – словом, о жизни. Этот тихий, полушепотом разговор прерывался то таким же тихим смехом, то её светлыми слезами. Видно, что устала она от разговора, и я спросил: «А ты не поёшь?» «Пою. Только редко» – ответила она. «Спой что-нибудь, только на татарском». И она, не смущаясь, и даже охотно, запела, склонив ко мне голову…

Я не понимал ни слова, но этот тихий, обволакивающий голос, необычайная мелодика татарских песен так органично легли на тихий звук мотора, шуршание шин и огни, проплывающие за окном, что захотелось продлить эту и без того дальнюю дорогу. Песня за песней я слушал её, удивляясь открытости моей соседки и собственной готовности воспринимать незнакомую и в то же время такую близкую музыку…

Но вот уже рассвет, и Нижний, и знакомые улицы… Мы молча, как-то по-домашнему обнялись на пустынной площади, и моя собеседница ушла в анфиладу полутемных арок ближайших дворов.

Потом, позже, я узнал, что она вышла замуж за состоятельного татарина, гораздо старше её, и родила, и даже счастлива в своем выстраданном мирке. По требованию мужа удалилась из всех соцсетей, но продолжает работать – скорее для того, чтобы окончательно не выпасть из прежде окружавшего её круга.

Больше я её так и не видел. А песни татарские с тех пор вызывают у меня особое, щемящее чувство…

Мне пора…

Она была длинноногой, высокой девчонкой, чуть угловатой, и вечно в каких-то своих раздумьях. Минимум подруг, максимум учебы и детских увлечений – танцы, вышивание, прочая девчачья ерунда. Не была красивой, скорее милой, и выделялась, пожалуй, только своей стройностью да черными, коротко стрижеными волосами. Трудно было заметить в этом подростке12-13 лет что-то особенное.

Она проходила мимо, всегда чуть склонив голову набок, улыбаясь, и непременно здоровалась – сначала коротким «драсте», потом, став повзрослей, внятным, но обезличенным «здравствуйте» – куда-то в сторону, но всё так же улыбаясь. Училась хорошо, поэтому школьная золотая медаль была вполне заслуженной, и, как оказалось, дала ей путь в престижный университет.

Видел я её в ту пору изредка – могла не появляться неделями, её мама всегда говорила: «Учится она, некогда ей ездить». Тем не менее эти пять лет промелькнули быстро, и наше знакомство – скорее шуточное, чем осознанное, ничего не меняло – всё те же «здрасьте» да разговоры по поводу житейских проблем выпускницы юрфака в большом и шумном городе.

Да, она не любила приезжать в поселок – он был для неё чужим, ничем не держал, поэтому решение обосноваться в городе было вполне логичным. В редкие приезды, стоя у грядок, что окружали её дом, одетая совсем не по девичьи, она копошилась лопатой, мы что-то обсуждали, о чем-то говорили, и её «вы» воспринимал я как должное. Ничего удивительного – старше её на 20 с лишним лет, мне не могло и подуматься, что девочка эта уже выросла, стала совсем взрослой… Между тем так и было.

Однажды мне сказали, что она вышла замуж. Чем было вызвано такое её решение, мне неведомо. Избранником стал одноклассник-балбес, из обеспеченной семьи, но с надутыми от самодовольства щеками. Ниже её, с пустыми глазами, он никак не гармонировал с ней даже визуально – белобрысый, самоуверенный, и, как мне казалось, бестолковый. Развелись они быстро, не прошло и года .

При очередной, как всегда довольно случайной встрече, обсуждая прелести и недостатки её городской жизни, я спросил – а что ж так-то, замуж, как в омут? Она грустно посмотрела на меня и тихо сказала: «Уговорил. Да и вырваться хотела»… Уточнять – куда, от кого – смысла не было. Мама её, хотя человек любящий и ничуть не деспотичный, имела довольно консервативные взгляды, и вряд ли это могло дать молодой девушке необходимую свободу в принятии собственных решений.

Однажды она приехала в первый свой отпуск, и мы всё так же столкнулись – у тех же придомовых грядок, и всё так же я выспрашивал её о чем-то. Она, отвечая, опять улыбалась, но слышались в её ответах уже не отговорки или привитые кем-то штампы, а серьёзные нотки, как бы итог собственных размышлений. Я куда-то спешил, и предложил поговорить чуть позже, «вечером, что ли…» Она немного удивилась, но вполне серьёзно ответила: «Хорошо. Я к вам зайду. Только я не накрашенная буду…» Это ничего, ответил я, давно тебя знаю… Мы рассмеялись .

Особо к встрече не готовился. Вино, кино, домино – весь этот пошловатый джентльменский набор даже не рассматривался. Она не знала, где я живу, и позвонила. Выйдя из подъезда встретить её, я увидел не ту, в мятых штанах и резиновых перчатках девчонку, а красивую, и в чем-то даже элегантную высокую барышню, на розовом лице которой всё так же светилась улыбка. «Я ненадолго, хорошо?» Ну, как пойдет – подумалось мне…

Удивительно, но от чая она отказалась, а вот вина выпить захотела. Мы, сидя на кухне и негромко разговаривая, продегустировали красивую бутылку какого-то сухого и даже моего безымянного домашнего вина, не замечая, как быстро идет время.

Она была красива. Очень красива в своей непосредственности, искренности, и даже смех её, иногда кокетливо приглушаемый ладошкой, был красив и очень добр. Рассказывала она много, охотно, не избегая ответов на вопросы, и поначалу я не понимал – отчего она, обычно немногословная, так расточает слова сегодня, сейчас? И только когда разговор зашел о бывшем муже, когда она рассказала, какая пропасть непонимания разделяла их, да и не только их, понял – ей просто-напросто некому было рассказать всё это.

Иногда её глаза наполнялись слезами – так, чуть-чуть; но она брала себя в руки совсем по-взрослому и через минуту лишь распухший носик говорил о том, насколько больно ей вспоминать ушедшего в другую семью отца, менторские привычки матери, неустроенность и явную бедность прошедшего студенчества, предательство мужа и ещё, и ещё, и ещё… Её не надо было успокаивать, хотя, признаться, очень хотелось погладить по голове, прижать к плечу и прошептать что-то на ухо – совсем по детски, как будто она была ещё той, маленькой девчонкой, но она не приняла бы от меня такую слабость.

Я смотрел на неё и удивлялся – как можно было пропустить это взросление маленького существа, как можно было не увидеть в ней зачатки серьёзного, думающего человека, который вскорости может не согласится, возразить, опровергнуть, имея своё мнение? Я был и удивлен, и рад такой метаморфозе, думая про себя: «Надо же, выросла, и как выросла!..»

На часах было уже далеко за полночь, а общение всё продолжалось, не утихая, не ослабляя нерва, но усталость – спутник любого длинного разговора – всё же заставила замолчать нас обоих. В наступившей неловкой паузе я увидел что-то ещё – по тому, что в руках собеседницы не было суетливости, увидел в темных внимательных глазах, в явном нежелании сказать простую фразу: «Мне пора».

Эту фразу пришлось сказал мне…

Мы молча сели в машину, молча доехали до её дома, остановились… В темноте я видел лишь её абрис, но ощущал, что она смотрит на меня внимательнее, чем это могло быть при обычной нашей встрече. Она явно ждала каких-то моих слов, чтобы не расставаться, чтобы побыть ещё – столько, сколько это возможно – ночь, или неделю, а может, и всю жизнь. Мне очень хотелось остаться с ней, ощутить её тепло, запах волос, ту нежность, что таила она в себе, но я не мог этого сделать. Никак не мог. Я знал, что это обычная трусость – испугаться принять решение, но ещё больший грех – дать этому человеку надежду, ничем не подкрепленную…

Мы сидели молча, глядя в темноту, и её слова, сказанные на выдохе: «Ну, я пойду», стали для меня облегчением. Короткий дружеский поцелуй на прощание, дежурная фраза про «пиши-звони», дверь захлопнулась, и силуэт девушки растворился в вяжущей глаза темноте. Вот и всё…

Думаю, что вскорости она поняла, что облегчение, которое испытал я тогда, в машине, было оправданным и для неё самой. Через два года она вновь вышла замуж за мальчика, который долго и настойчиво её добивался, но через год они тоже расстались. Причина банальна – застала его с какой-то подружкой у себя дома, вернувшись в неурочное время, но теперь, после рухнувшего брака, у неё есть сын. Есть и любимая работа, и купленная на свои деньги «однушка», и мама, которая переехала к дочери…

Она уверена – всё, что теперь ей надо, у неё есть…

Бабьи слёзы

Влюбилась Светка в него ещё в третьем классе, сразу и взахлеб. Старше её, высокий для своих тринадцати лет, плотно сложенный, Лёшка явно выделялся среди сверстников и даже был дружен  со старшеклассниками. Сильный, нахальный, учился он вполне терпимо, хотя, справедливости ради, звезд с неба не хватал. Был заводилой, но даже в примитивных школьных проказах замечен не был.

Как случилась эта влюбленность, Светка помнила хорошо. Однажды зимой, после занятий, к ней по дороге стали приставать недомерки-одноклассники, пытаясь то столкнуть её в сугроб, то засунуть за шиворот горсть снега. Обычные глупости, но Светка от бессилия расплакалась, и лишь появление Лёшки, зло сощурившегося на хохочущую ораву, заставило мальчишек раствориться в заснеженном школьном сквере.

Тихо сказав: «Пошли, провожу», отряхнув школьный портфель, старшеклассник молча довел продрогшую Светку до дома. «Ты не бойся, больше не тронут» – так же тихо сказал он, а на следующий день вся школа знала, что у Светки из третьего «Б» появился защитник.

Фамилию свою, Житомирский, Лёшка унаследовал от отца, а тот – от деда, ребенком спасенного из под немецкой бомбежки в неведомом и таком далеком сорок третьем. Звучавшая немного приблатнённо, словно в  общеизвестном фильме – «Никола Питерский», фамилия, тем не менее, была под стать обладателю. Оказалось, характер у Алексея хотя и был добрым, но не терпел любой, даже мало-мальски проявленной несправедливости.

А Светка… А что Светка? Она, третьеклашка, влюбилась и долгих четыре года едва ли не каждый день ожидала своего защитника после уроков. Никто даже представить не мог, что эту девочку теперь осмелится  кто-то обидеть, но она упорно искала ненужной уже защиты, хитрила, старясь просто быть поближе к тому, кто занял её сердце. Лешка её внимание особо не замечал, скорее позволял проявлять такую привязанность – что, мол, взять с малолетки?

К окончанию школы Лешка окреп, раздался в плечах, после выпускного недолго поработал на местном заводе и засобирался в армию. Провожая его, Светка преданно смотрела мальчишке в глаза и лишь прошептала однажды сакраментальное «Я буду тебя ждать».