Когда любовь умирает

Я положил руку на плечо Йозефа, стараясь поддержать этого несчастного человека. Я чувствовал, что сейчас прорвусь слезами сам, но я должен был быть сильным.

Эмоции, мысли… Сейчас я видел своими глазами настоящую любовь, теперь я мог с уверенностью сказать – она существует. Она заключается не в поцелуях и не в интимной близости, она выше всего этого: похабного, извращённого, людского. Она действительно существует. Дай же бог почувствовать её всем живущим на свете, но не дай бог испытать людям то, что выпало на долю Йозефа и Мари.

Сейчас я думал, что это самое жестокое испытание (то, что выпало на долю этого печального мужчины), и никто не может ему помочь.

Неожиданно, словно произошло какое-то чудо, девушка посмотрела на припавшего к её руке мужчину.

– Йосенька, – тихо сорвалось с её губ, но ни одной эмоции так и не прорезалось на её лице.

– Да, дорогая, – из последних сил сдерживая в себе слёзы, с силой выпуская из лёгких воздух, ответил Йозеф, но она снова молчала, и в этой покорной тишине смотрела на наливающиеся слезами красные глаза своего мужа.

Звенящая тишина… По моему телу в очередной раз пробежала нервная дрожь, но резко остановилась и начала разжигать всю спину и грудь, когда голова девушки медленно начала подниматься и смотреть на меня.

Я видел её взгляд. Её безразличный, пугающий, отстранённый, глубокий взгляд, в котором можно было без сомнений сойти с ума. В нём можно было раствориться, утонуть. Я видел в этой пустоте бьющуюся в припадках женщину. Я видел в этой темноте, как в истошных криках (таких же пугающих, как сегодняшние крики Клавдии, увидевшей, что она снова проснулась в аду) она бросается в порывах на стены и рвёт на себе волосы. Эта тишина была страшнее любого крика, и я видел, что если бы не это молчание, то Мари умерла бы от разрыва своего маленького, любящего сердечка в мучительно оглушительных страшных криках. Её тело извивалось бы в судорогах и билось в конвульсиях, её мышцы сокращались бы с такой скоростью, что её кости были бы смяты.

Пустые, стеклянные глаза… Но, когда они смотрели на меня, я заметил, как потихоньку в них начал таять лёд. Мари в полной тишине смотрела на меня, но неожиданно в её глазах затлел, а затем слабо загорелся уголёк, лицо скривило в улыбке, потому что лицевые мышцы попросту забыли, как надо правильно улыбаться. Из оживших сухих глаз вырвалось по несколько слезинок, и с воплем «Сыночек!» она резко вспрыгнула с постели и так крепко меня обняла, что мне даже было немного больно. Я испугался, я трясся, я чувствовал невыносимую слабость, растекающуюся по всему телу, а она вцепилась в меня и повторяла всем на зло: «Я говорила, что ты живой! Материнское сердце не обманешь!».

Медицинский персонал хотел было оттащить её от меня, но я неожиданно осознал, что это просто убьёт бедную женщину, и поторопился рукой показать всем, чтобы они ничего не предпринимали, что всё в порядке, и пусть они остаются на своих местах. Мари не отпускала меня и целовала так, как целует только мать своего ребёнка. Я был напуган и абсолютно не знал, как себя вести, я пытался смотреть на Йозефа, который был шокирован увиденным, как и все остальные.

***

Густая ночь опустилась на город. Я чувствовал себя расшатанным и никак не мог собраться в единое целое после сегодняшних событий. Йозеф с трудом дошёл до дома – в этом мне пришлось ему помочь. Было ощущение, что его сердце вот-вот остановится или разорвётся, распадётся на куски. Разумеется, каждая встреча с Мари уничтожает его, но он всё равно каждый раз приходит вновь, и каждый раз снова и снова переживает свою беспомощность. Он не может избавить свою любимую от фиолетовых снов, от мучительных волнений и от замутнённого стеклянного ледяного взгляда. К его счастью, моё присутствие немного разожгло огонь в глазах бледного живого трупа, но что с этим делать дальше?

Йозеф угостил меня крепким кофе, я и не припомнил, чтобы живые люди пили настолько крепкий напиток. Закусывая его сигаретой, мы просидели около часа на кухне в квартире моего товарища. Можно было сказать, что мы общались, но это было бы бессовестной ложью, ведь мы не сказали ни слова. Мы совершенно молча, в спокойной тишине, в аромате табачного дыма и крепкого кофе пытались лечить себя…, свои нервы.

Когда я ушёл, я почувствовал, что не смогу оставаться один. Сегодня мне нужно быть с кем-нибудь. Я сойду с ума, обезумлю в пустоте своей комнаты, если вернусь в неё. Не знаю, что подтолкнуло меня, что кольнуло меня в сердце, но потеющими руками, немного дрожжа, переживая и волнуясь, я набрал номер Виктории и, вдыхая прохладный воздух, стоя на набережной, позвонил ей. Мы договорились о встрече, и уже через несколько часов я имел честь видеть перед собой олицетворение своего идеала и моей безумной любви.

Девушка очень недурно оделась, на её фоне я выглядел оборванцем. Сегодня она предпочла ослепительно белый наряд. Белые полусапожки, белые брюки, белый берет и лёгкий пуховичок. Единственное, что на данный момент выделялось в ней – это губы. Они были накрашены ярко красной помадой.

Сколько волнений приносила каждая минута ожиданий, но вот мы вместе: ангел и грешник, и теперь я волнуюсь ещё больше. Я совершенно не знал, о чём говорить.

Моего разума хватило только на то, чтобы спросить, не стыдно ли ей будет появляться где-либо с таким как я. Но девушка только мило улыбнулась и ответила, что ей нет смысла стесняться меня или переживать о том, что подумает кто-либо из окружающих. Меня это немного успокоило и подтолкнуло в нужное русло.

Разговор с трудом, но завязался, и я не заметил, как это произошло, но мы уже держали путь в ближайший бар.

Бар – не самый плохой вариант, главное, не чувствовать одиночество. Сегодня, именно сейчас, единственной моей мечтой было получить каплю человеческого тепла. И до конца не верить, сомневаться, что она может быть осуществлена с помощью одного обычного человека. Одного из миллионов, среди которых обычно холодно и пусто, одиноко и безнадёжно. А, может быть, эта девушка как раз необычна, и именно она является моим тёплым лучиком света и спасением от сжимающей что-то внутри поникшей, уставшей тоски. Как это глупо и наивно…, а верить всё-таки хочется. И даже если ты тысячу раз не прав, всё равно хочется упасть в тёплые руки своей богини, почувствовать её мягкость, её тепло. Даже прекрасно понимая, что всё имеет конец, приятно поддаться этому сладкому обману и на секунду почувствовать себя счастливым. Пусть – это всего лишь иллюзия…, пусть – это всего лишь на время. Пусть – это всего лишь обман.

Виктория заказала бакарди, я сегодня решил выпить джин. Денег было немного, но я готов был их все оставить на барной стойке. Спасение от одиночества за деньги всё равно не купишь, а так можно хотя бы напиться. Под пуховиком Виктории тайно ожидали своей очереди явиться взору людскому белая рубашка и красный галстук в белый горошек.

Я из любопытства поинтересовался, почему сегодня в её образе доминирует белоснежный цвет, но Виктория только улыбнулась и уклончиво ответила, что она девушка яркая, и сегодня у неё такое настроение.

Проползая сквозь танцующую публику ночного заведения, я пробирался в туалет и неожиданно столкнулся с Женей. Он сегодня гулял сразу двух девушек и без стеснений предложил уступить мне одну из них, разумеется, если мы разобьём счёт их столика пополам. Друг поспешил меня успокоить, что обе девушки хороши собой, и он сам целый вечер разрывается между ними двумя. Я с издёвкой в голосе предложил ему управиться сразу с двумя, раз он такой мастер. Мне почему-то это всё казалось таким низким и не достойным внимания. Я злился на него за то, как он ведёт себя, за его распущенность и слабость. Но всё-таки я понятия не имел, откуда во мне появилась эта агрессия. Как произошло, что безразличие сменилось неприязнью. Друг только отшутился, что с двоими он уже не сможет справиться – если бы был помладше, когда гормоны и химия со страшной силой били в голову, тогда можно было бы что-то придумать, а сейчас он уже потрёпан жизнью и не хочет ударять в грязь лицом.

Я вернулся к Виктории, она потягивала свой коктейль и отречённо смотрела на танцующих. В её взгляде, в её жестах, я видел поразительное сходство с её сестрой, но не стал об этом говорить, чтобы не бередить ещё не затянувшуюся рану. Отметил лишь её восхитительный взрослый взгляд, словно она была женщиной, пережившей уже очень многое и познавшей настоящую жизнь. Она не обиделась, только допила свой бокал и поведала мне историю своей семьи. Родители сестрёнок погибли, когда Вике было всего тринадцать. На тот момент её сестра была уже совершеннолетней и добровольно взвалила на свои плечи заботу о ней. Работая не покладая рук, отказывая себе во многом старшая сестра смогла достойно воспитать младшую. Девочки были семьёй, но не были уж сильно дружны. Вика завидовала своей сестре, считая её самой красивой дамой на свете. Завидовала тому, что молодые люди не упускали возможность приударить за ней, но сестра была упёртой, и к себе никого не подпускала.

– Она не пользовалась тем, что дала ей природа! – Восклицала девушка, будучи уже изрядно навеселе. – Помню, один мальчик у неё только и был. Да и тот не самый мужественный. Она могла отхватить себе кого угодно! Среди её воздыхателей были очень шикарные партии, но она упёрлась в этого слюнтяя и даже внимания не обращала на остальных.

– Может быть, это была любовь? – Я вспомнил про Мари и Йозефа.

– Какая любовь? – Горько усмехнулась Виктория и достала из мятой пачки, лежавшей перед ней, сигарету.

– Здесь нельзя курить, – мягко сказал я и почувствовал, что тоже не прочь отравить своё здоровье. Так проявлял себя алкоголь в моём организме.

– Здесь должно быть место для курения, – ответила девушка, и мы направились к нему.

Проходя мимо столиков, я поймал на себе одобрительный взгляд Жени. Он всем видом показывал, что знатную я себе спутницу отхватил. У меня не было ни сил, ни желания объясняться с ним.

Мы добрались до комнаты для курения. Огромное облако дыма встретило нас, как только мы открыли дверь и зашли. Внутри, к удивлению, никого не было.

– Когда ты начал курить? – Поинтересовалась Виктория.

– Пару лет назад, когда впервые поработал грузчиком, – ответил я. – Это было моим спасением от лишних часов работы, а потом я не заметил, как жить уже не мог без этой вредной привычки. А ты? – Спросил я и увидел, как еле заметная улыбка проскользнула по лицу милой леди.

– Я просто начала курить, потому что захотела. Я не думала о последствиях, но, к слову сказать, меня эта привычка вовсе не тяготит.

– Твоё курение – это кокетство, просто очередной способ подчеркнуть свой элегантный образ, – будучи тоже не в трезвом состоянии начал разглагольствовать я.

– Может, и так, – очень сокровенно, волнующе произнесла Вика и пульнула пальцами свою сигарету куда-то в сторону. Я заметил только искры угольков, полетевшие врассыпную.

После этого девушка очень стремительным движением приблизилась ко мне и впилась в мои губы. Я стоял и боялся шевельнуться, в стороне от нас тлела зажатая в моей руке сигарета, а мы очень страстно целовались. Алкоголь, молодость, химия – мы готовы были овладеть друг другом прямо в этой курительной комнате, но внезапно открылась дверь. Мы замерли. Виктория уткнулась мне в грудь и тихо шепнула: «Пойдём ко мне». И я согласился.

***

Я проснулся в мятых, мягких простынях в комнате Вики. Голова ужасно болела, и не было ни единого желания идти на пары. Из одеяла не хотелось высовывать никаких частей тела, потому что утренний холод сразу цеплялся за конечности и нещадно щипал их. Я покрутил головой и окинул взглядом глянцевый чёрно-белый плакат на стене. На нём была изображена уже не молодая женщина, стоявшая на ступеньках лестницы во всём белом, держа свои руки в карманах.

– Это Марлен Дитрих, – раздался мягкий голос Виктории.

Я обернулся. Девушка стояла в своей белой рубашке, и больше на ней ничего не было. Она облокотилась на дверной косяк и держала в руках тлеющую сигарету. Я сразу ощутил запах табачного дыма.

– Кофе будешь? – Поинтересовалась она у меня как-то безразлично. По выражению её лица было понятно, что не только я вчера перебрал с алкоголем.

– Буду, – улыбнулся я. Тогда девушка медленно развернулась и ушла, исчезнув за стенкой по ту сторону дверного проёма.

Я не был расстроен. Я почувствовал, как волнение переполняет меня. Быстро спрыгнув с постели, я начал набрасывать на себя одежду, пока оставался один в комнате. Во мне неожиданно проснулись стеснение и застенчивость. Мне очень не хотелось, чтобы дама, с которой я провёл ночь, видела меня голым, тем более, когда моё тело покрывает гусиная кожица.

На кухне она выглядела как-то очень по-домашнему, бойко орудовала туркой и кружкой, держа в зубах сигарету.

– А кто такая Марлен Дитрих? – Мне было не особо интересно, но молчание было более мучительным и раздражительным, поэтому я спросил, присаживаясь к столу.

– Ты что?! – Внезапно воскликнула Вика, прекратила какое-либо действие и посмотрела в потолок. Потом она взглянула на меня осуждающе. В одной руке у неё по-прежнему была турка с горячим кофе, другой она держала чуть не выпавшую изо рта сигарету, – ты не знаешь Марлен Дитрих?

– Нет, – ответил я.

– Она – богиня кинематографа и микрофона двадцатого века, – активно жестикулируя, ответила моя собеседница. – Она великая, сильная и очень красивая женщина. Феноменальная дива, – громко восхищалась Вика своим кумиром, а я как последний осёл сидел и кивал головой. – Она – легенда. Ты никогда её не слышал и не видел? – Это был риторический вопрос, потому что у меня не было и шанса ответить на него, так как Вика уже продолжала, – как так можно вообще!

Наконец, она налила нам кофе и потянулась за телефоном.

– Пластинку я сейчас ни искать, ни ставить не буду. Хотя бы так включу, – и она нажала на экран своего мобильного устройства.

Оркестр со скрипками, несмотря на шипение записи, чарующе заполнили обычную Петербургскую кухню одного старого дома. Аромат свежесваренного кофе и сигарет с этой музыкой на заднем фоне просто одурманили меня. С первых же нот я мгновенно перенёсся, как мне показалось, года в пятидесятые, если не раньше. Дитрих пела что-то на французском, это было не важно. Главное, что это было волшебно. Её голос – единственное, что могло по красоте соревноваться со скрипкой, которая волновала моё нутро и заставляла что-то в груди замирать и просыпаться вновь. Вика просто закрыла глаза и улыбнулась. Она ощущала эйфорию и не хотела расставаться с этим мгновением.

Мы молчали и наслаждались моментом. Мне захотелось тоже закрыть глаза. На секунду я подумал, что именно так пахло более чем полвека назад: сигаретами, кофе и городской кухней с лёгким привкусом газа и холодом стен. Вот тебе и машина времени.

– Quand L'amour Meurt, – по-французски произнесла Вика. Её глаза сверкали, что-то при этом вздрагивало в ней и доставляло ей истинное удовольствие. Я смотрел на неё непонимающим взглядом. Тогда она произнесла: – Когда любовь умирает.

***

Мы все смертельно больны. Больны неизлечимой болезнью под названием жизнь…

Увиденное в больнице с новой силой напало на меня. Даже прекрасное вечернее происшествие не может помочь мне отвлечься в моём же собственном сознании, когда я сижу на задней скамье и слушаю очередную потоковую лекцию. Наоборот, то, что произошло ночью у меня с Викторией, лишь дополняет полученные мною чувства и эмоции раннее в больнице.

Именно так всё и происходит, думал я. В один и тот же день, то есть с безумно маленьким интервалом во времени, мы можем ощутить самое сокровенное, самое желанное – и сразу после почувствовать сковывающий нас древний ужас, заглянув за ширму леденящей смерти. Ведь никто не скажет, сколько душевнобольных, которых повстречал я вчера, доживёт до приближающейся весны. Смерть окружает их. Она пахнет, она оставляет свой отпечаток на каждом. Кто-то из этих несчастных, возможно, даже видит её. Как женщина узревшая ад. Эти бедняги изводят сами себя, а может быть… (Проклятое, вечно всплывающее в современном мире «может быть») это всего лишь их внутренняя защита от чего-то по-настоящему ужасного.

Именно так жизнь и смерть бродят всегда где-то рядом. Бьются рука об руку и преследуют нас. Мы не задумываемся об этом, мы позволяем себе плыть по течению жизни и забываем о смерти. А она всегда сопровождает нас, не покидает ни на секунду. И, если кто-то вознамериться посмеяться над ней, пошутить, не придать её заботе значения, тот ощутит её объятия.

«Mortem effugere nemo potest», или просто: «смерти никто не избежит». Так что лишний раз не стоит над нею шутить и чувствовать холод могильного камня, который кто-то прижимает к вашей спине, вызывая остановку дыхания и мгновенный шок.

Если бы не Ваня, я мучил бы себя подобными мыслями, кажется, целую вечность. Настолько глубоко я опустился в свои догмы и ползал среди размышлений, подбирая самые жуткие из них, самые ледяные, которые обдали меня своим дыханием безысходности.

– Привет, ну что, прочитал? – Улыбнулся он, подсаживаясь ко мне за последнюю скамью. Я понимал, что Ваня интересуется, уделил ли я время его обожаемому Адольфу.

– Нет, настроения не было, – мрачно ответил я, всё ещё пребывая по ту сторону позитива.

– Как знаешь, – отдалился от меня собеседник, будто я оскорбил его нежные чувства.

Я почувствовал облегчение. С помощью Вани я сумел отвлечься от гнетущих размышлений о жизни и смерти. Неожиданно серые тучи свинцового неба не удержали пару солнечных лучей. Они пролились на наш город, осветив утренние спящие улицы, и забрались в аудиторию нашего учебного заведения через огромные окна. Однокашники устремили свои глаза к свету. Я улыбнулся, понимая, что это уже весна стучится в наш мир, но не понимал, зачем.

***

Я медленно, вновь поддавшись раздумьям, выходил из стен университета. Отойдя за ограждения в нескольких метрах от входа, я закурил. Неожиданный возглас со стороны заставил меня обернуться: справа стояла странная компания: молодые люди с чисто выбритыми головами, девушки носили причёски «челси» или просто длинные волосы с подкрашенными кончиками. Среди них была и одна очень милая, красивая блондинка с короткой стрижкой каре. Парни, помимо отличительной причёски, были на вид очень крепкими. Они носили тяжёлые армейские ботинки, куртки – в основном, кожаные – из-под которых виднелись футболки с нацистской символикой, прижимаемые к телу подтяжками.

Они скандировали приветствия третьего рейха и со смехом вскидывали руки в сторону учебного заведения, из которого выходил Ваня, его я заметил позже.

– Сумасшедшие, – воскликнул радостный Ваня, обрадованный своим друзьям, и бросился к ним. Они крепко обнимались и о чём-то очень громко и несдержанно разглагольствовали.

Я курил и смотрел на них. Не знаю, что заставляло меня стоять и смотреть, но я не отрывался. На самом деле, я не совсем-то и на них смотрел, скорее, сквозь них, будто этих людей не существовало, а я пытался разглядеть кого-то, находящегося очень далеко. В голове протяжно проносилось и повторялось слово: «сумасшедшие». Я снова думал про больницу, вспоминая длинные коридоры, решётки и пугающую атмосферу. Где-то внутри глубоко из моей памяти в моё сознание ворвался ужасный крик женщины из того заведения. Женщины, видевшей ад.

– У тебя проблемы? – Обратился ко мне один из парней. Я всё ещё смотрел на их компанию и это, действительно, вызывало в современном мире вопросы.

– Нет, – тяжело покачал я головой. Мне абсолютно было всё равно, мир вокруг меня снова остановился: он был серым, ветреным, словно нарисован чьими-то карандашами.

– Это Саня, он – свой парень, – встрял Ваня. – Алекс, пойдёшь с нами? – Весело предложил мой однокашник.

– Нет желания, – проговорил я, посмотрев на него.

– Пошли, – протянул Ваня. – Сегодня у Абеля День Рождения. Немного выпьем, расслабимся.

Я не был готов сегодня заходить к Йозефу, Вики ещё не было дома (она должна была появиться только вечером), на работу только завтра. А, значит, действительно, делать было совсем нечего.

– Чёрт с тобой, – сказал я, выкинул сигаретный бычок и отправился навстречу приключениям.

***

Компания Вани предпочитала праздновать День Рождения товарища на одном из пустырей в Купчино. На земле стояло множество бутылок с пивом, из воспроизводящего устройства громко играла старая немецкая песенка «Lore, Lore, Lore». Смех не прекращался, особенно, когда именинник пьяным голосом кричал: «Лора, лора, лора», стараясь подпеть исполнителям. Скрестив руки, два друга танцевали, высоко поднимая ноги, и тоже заливались в бесконечном смехе. Девушки наблюдали за всем этим и подбадривали голосящего парня и танцующих своими аплодисментами. Я находился слегка в стороне от них и с интересом разглядывал блондинку. Меня волновало, что такая красивая, милая девушка, совершенно не хулиганка на вид, находилась в такой компании. Почему она радуется лозунгам третьего рейха, и что всё это значит вообще?

– Её зовут Лени, – смеясь, шутливо врезался в меня Ваня. Я промолчал и сделал большой глоток пива. – Ты всё ещё прёшься от своего Хемингуэя?

– Я дочитал ту книгу. Как-никак много времени прошло. Сейчас я читаю Эриха Марию Ремарка, – гордо ответил я, пытаясь подметить, что никакой Mein Kampf меня не интересует.