Когда любовь умирает

– Алекс? – Раздался тихий голос из-за спины. Я даже не услышал, как ко мне кто-то подошёл, настолько я был погружен в свои размышления.

Я обернулся и увидел перед собой Йозефа.

– Добрый вечер, – как-то неуверенно проронил я.

– Что с вами? – Удивлённо поинтересовался собеседник. В этот момент я словно снова начал всё чувствовать, будто до этого я был лишён каких-либо чувств и совершенно не понимал происходящего. Я ощущал, как капля живой влаги медленно ползёт по моей щеке, доставляя мне дискомфорт и вгоняя меня в смущение.

– Табачный дым в глаз попал, – быстро ответил я и попытался незамедлительно удалить ладонью эту предательскую каплю со своего лица.

– Понятно, – спокойно ответил мужчина. – А, собственно, что вы здесь делаете? – Удивился он.

– Я хотел отдать вам книгу, – опустошенно ответил я.

– Что же…, заходите в гости на рюмочку ароматного, свежего, вкусного чая, – повеселел Йозеф.

Я улыбнулся, и мы направились в квартиру. Мне полегчало, словно с моего брыкающегося, тревожного сердца исчез неподъёмный груз.

***

– Значит, уже дочитали? – Спрашивал гостеприимный хозяин, набирая воду в чёрный чайник со свистком.

– Да, уже, – спокойно отвечал я, расположившись на одном из стульев.

– Как в институте дела? – Продолжал допрос Йозеф.

– Отлично, – я почему-то вспомнил Ваню. Вспомнил его слова и вспомнил про книгу, которая лежит в моей комнате в общежитии.

– Вы давно не заходили, – констатировал факт хозяин квартиры. – Когда вы рядом, мне почему-то намного спокойнее на душе.

– Всё дело в одиночестве. Когда вы одни – вы подло съедаете сами себя изнутри, – остановился я и глубоко вздохнул. – А у меня, как вы помните, учёба и работа…, сами понимаете, дела, – улыбнулся я.

Йозеф, не сводя с меня глаз, медленно сел на стул.

– Дело не в одиночестве или отсутствии такового. Вы действительно очень похожи на нашего с Мари сына. Но почему? Чем? Внешне не скажешь, что вы похожи…, но что-то в вас есть, – неожиданно, пугающе начал говорить мужчина.

– Вы во всех сейчас будете видеть его… Это последствия вашей психологической травмы, – холодно произнёс я.

– Может быть…, может быть, – медленно ответил Йозеф. – Я сегодня был в больнице, – его тон совсем стих, я сразу понял, что дела плохи. – Врачи говорят, что Мари угасает. Ей осталось совсем немного.

– Мне очень жаль это слышать, – я искренне сочувствовал горю Йозефа, но не мог ничем помочь. Мог только выслушать его и помолчать.

– У меня к вам будет…, – неожиданно замолчал он. – Странного рода просьба, – задумчиво чуть ли не прошептал мой собеседник.

– Слушаю, – насторожился я, выражение «странного рода просьба» вызывало неподдельный интерес, но и немного вводило в ступор.

– Вы не могли бы…, – неуверенно начал Йозеф. – Сходить со мной в больницу? К моей жене, – пугающе низким голосом спросил он.

– Вы хотите представить меня, как вашего сына? – Ужаснулся я. В моей голове это не укладывалось. Это всё…, это последняя стадия безумства, которая только может быть.

– Нет…, просто составить мне компанию. Понимаете, мне больно видеть её такой…, но я не могу не навещать её. Мы с ней через многое прошли…, я не могу её предать. Я должен быть со своей женой…, со своей любимой женой до последнего, – мужчина остановился. Закурил сигарету. – Но, если она сама увидит в вас нашего сына, буквально пока вы там, сделайте вид, сыграйте роль, что вы – это он, – умолял меня Йозеф.

***

Я ничего ему не ответил. Мысли и постоянная тревога преследовали меня весь оставшийся вечер и всю последующую ночь. Я не мог найти себе места после подобного разговора и отправился в бар. Вместе с приятелем мы пили пиво и беззаботно смеялись, но в моём сознании, перед моими глазами постоянно стоял взгляд этого несчастного человека, просившего меня о помощи. Просившего меня о каком-то немыслимом безумстве.

– А знаешь, что такое жизнь? – Будучи навеселе спросил меня мой сегодняшний собутыльник.

– Ну, просвети, Жень, – улыбнулся я. Все видели мою улыбку, все верили ей, кроме одной девушки, которая сидела за соседним столиком и иногда бросала на меня свой печальный, пустой взгляд.

– Жизнь – это безумно классная штука! – В восторге кричал он, пытаясь перекричать музыку, шумевшую в помещении. – Это наш великий дар, мы можем перевернуть всё вверх дном, ни о чём не париться. Хочешь чего-то – так возьми это! Мы можем менять правила игры и верховодить! – Смеялся он.

И мне казалось, что он смеётся над собой…, над своими детскими, наивными словами. «Великий дар» или всё же проклятие? Тут как сказать – нужно настолько глубоко копнуть, и каждый сам для себя должен найти ответ на этот вопрос.

Вот так просто взять и чего-то добиться? Любая победа требует немалых усилий, тем более, победа над самим собой, над своими страхами.

Можем менять правила? Картина, что в пору в петлю лезть: червь сидит в одной из навозных ям, предназначенных для таких же, как он, и считает себя богом. Не смешно ли всё это? Он спивается только потому, что именно этим наркотиком наши ведущие позволяют нам убиваться…, и всё туда же: изменить мир, изменить правила игры…

Я не знал, что ответить ему, к тому же, по-моему, мой ответ не сильно-то был нужен. Он всё продолжал упоительные беседы. Глаза его горели, он искренне верил в то, что говорил.

– Как ты сможешь управлять кем-то, если не можешь управлять собственной жизнью? – Усмехнулся я.

– В смысле не могу? Я получаю всё, чего хочу. Посмотри на первокурсниц…, знаешь, скольких я уже попробовал? – Хвастался своим безалаберным образом жизни мой товарищ.

– Не знаю и знать не хочу. Ответь только: в чём смысл такой жизни? В чём смысл твоей жизни? Неужели, все твои примитивные желания сходятся только к одному? – Удивлялся я человеку, которому ничего не нужно было более.

– Сань, ты просто ботан. Тебе не понять, в чём вся соль такой жизни, пока ты сам не попробуешь её. Ну просто посмотри на себя: ты скучный, занудный и весь такой правильный, девушкам такое не нравится. Ты ищешь смысл, которого нет. Мы рождены, чтобы получать кайф, – Женя пытался объяснить мне свою теорию, но его аргументы явно хромали.

– Значит болтуны, хвастуны, алкоголики девушкам как раз в самый раз? – Продолжал смеяться я.

Играть роль весельчака мне порядком надоело, и я невольно начал задумываться о дороге домой. Я посмотрел на часы и заметил взгляд друга, расплывавшегося в улыбке.

– Вот даже сейчас: самое веселье ещё впереди, а ты уже собираешься свалить, – говорил он. – Но без текилы я тебя не отпущу. Сейчас принесу, – он встал и собрался идти к стойке делать заказ. Я схватил его за руку.

– Я же сказал, что крепче пива ничего не буду! – Кричал я сквозь шум музыки.

– Не слышу! – посмеялся Женька и всё же ушёл.

Он слышал меня…, он всё слышал. Сам пить будет. Я мешать крепкий алкоголь с пивом не собираюсь точно. Я протёр лицо руками и почувствовал, как сильно устали мои глаза. Я закрыл их и снова на внутренних шторах век увидел застывший в памяти кадр киноплёнки, с которого на меня смотрел Йозеф.

Я услышал, как ко мне кто-то подошёл. На мгновение я подумал, что это мой друг, но, открыв глаза, я увидел перед собой девушку, которая сидела весь этот вечер в одиночестве за соседним столиком. Она была моего роста, с русыми длинными волосами, в чёрной рубашке. В нижней губе красовался прокол, и левое ухо всё было в проколах. Она стояла и смотрела на меня пустым, стеклянным взглядом, но я не чувствовал от неё запаха алкоголя – она была трезвой. Она стояла и словно изучала меня.

– Ты счастлив? – Неожиданно спросила она. Голос у неё очень приятный, в меру высокий, с бархатными низкими нотками.

Я замялся с ответом, а потом тихо произнёс в пустоту: «наверное, да», – я так и не понял сути её вопроса.

– Давай потанцуем? – Спросила девушка и бесцеремонно схватила меня за руку, будто я уже дал своё согласие.

– Я не танцую под такое, – сказал я, когда мы уже пробирались через толпу. Играла современная клубная музыка, которую, честно говоря, я перевариваю с большим трудом.

– Я тоже, – спокойно ответила она. Её шаги были настолько стремительны, что казалось, она не на танец идёт, а марширует кого-то убивать. – Я никогда не танцевала вальс, – неожиданно заявила эта невероятная представительница женского пола, – потанцуй со мной? – Она не спрашивала, она заявляла. Ей было плевать на всё, плевать на моё мнение, плевать на музыку, на окружающих. В её голове звучала своя мелодия, она жила по своим правилам.

– Как же под такое танцевать вальс? – Удивился я.

– Всё просто, – девушка прислонилась к моей щеке и нежно начала напевать мне на ухо. – Раз, два, три…, раз, два, три…, раз, два, три…

Мы закружились в вальсе, музыку которого слышали только мы, и я чувствовал себя невыносимо лёгким. Что ей от меня надо? Что с ней? Вопросы таранили мой мозг, и я терялся в догадках. Какой же печальный взгляд, а девушка достаточно красивая.

– Ты не настоящий, – шепнула она мне на ухо.

– Что ты имеешь в виду? – Растерялся я.

– Не улыбайся, если не хочешь этого делать. Не делай того, чего хотят от тебя другие, и чего не хочешь ты сам, – говорила она. – Твои глаза всё равно тебя выдадут и, если человеку ты хоть немного, хоть чуточку да важен, то он расстроится, узнав тебя настоящего. Мой случайный знакомый…, мой друг…, мой любимый…, всегда будь собой и никому не позволяй ломать себя. Не позволяй управлять собой. Просто будь собой.

Я молча двигался в танце и слушал её. Девушку, которая так нагло ворвалась в моё личное пространство и диктует свой завет. Девушку, чьего имени я даже не знаю, но которую я так страстно держу и не знаю, почему боюсь отпустить. Девушку, которую не обманет моя фальшивая улыбка, потому что она читает меня по глазам. Она обворожила меня и напугала, всё вместе и ничего по-отдельности.

– Спасибо, – тихо сказала она, когда мы остановились. Потом посмотрела в мои глаза и добавила, – я не хотела быть одна…

Дама быстро отпустила меня. Моё сердце предательски ёкнуло. Скорее всего, от неожиданности. Она уходила, а я видел её спину, и что-то во всём этом мне не нравилось. Девушка быстро подошла к своему столику, схватила с него наполненный вином бокал и в глоток осушила его. Затем резким движением руки разбила его об край стола и розочку, оставшуюся в руках, вонзила себе в шею так глубоко, насколько могла, и начала со всей силы рвать в сторону, не издавая при этом никаких звуков. Алая кровь побежала по её горлу, маленькой струйкой спускаясь по руке вниз. Когда она брызнула во все стороны, в зале раздались женские вопли. Это были не крики, это были стоны и рёв.

Я стоял посреди танцевальной зоны, на месте, где мы с ней только что танцевали вальс, и не мог двинуться с места. Я смотрел на мечущихся во все стороны посетителей бара, смотрел, как они пачкаются в её крови, смотрел на мёртвую девушку, лежавшую возле своего столика на полу и на набегавшую под ней огромную лужу крови. Всё это время я стоял, не обращая внимания на мой открывшийся от удивления рот, на слёзы, бегущие из глаз по щекам. Я стоял и смотрел на ужас, царивший в этом месте. На хаос…, вызванный неожиданной смертью.

***

Меня разорвало… Я разбит, сломлен и размазан. Пуст, как никогда. Пелена перед глазами и стеклянный взор на преподавателя и остальных обитателей аудитории, как на нечто несуществующее, словно и вовсе нереальное. Для них сегодня…, для их маленьких языков это всего лишь огромная новость, которую они долго будут перемалывать. Да, я был в том баре…, да, я танцевал с той девушкой, которая вспорола себе горло и пролилась литрами красной жидкости на грязном полу.

Сколько раз меня спросили, в порядке ли я? Я потерял счёт…, потому что они все для меня не существуют. Уверен, им не сильно и интересно моё психическое состояние. Они просто жаждут услышать всё, так сказать, из первых уст.

Я танцевал с ней танец…, под музыку, которую никто не слышал. В шуме мерзкого клоповника, в котором свою молодость пропивает будущее и настоящее этого мира.

«Ты счастлив?»… Слова, которые больным эхом разносятся у меня в ушах. А счастлив ли я на самом деле? Если бы я знал, что она собирается сделать…, я бы не выпустил её из своих рук…, не дал бы ей дойти до своего места и совершить то, что она сделала. Даже несмотря на то, что я её совсем не знал.

Почему она это сделала? Зачем? Никого не будет интересовать это…, всем важен только факт. А факт такой, что молодая девушка вскрыла себе горло с помощью разбитого бокала из-под вина, который предварительно она же и выпила. Чудовищно и пусто…

«Ты не настоящий»… А кто в наше время настоящий? Можно без устали кричать и делать вид, что ты живёшь, даже понимая, что всего лишь существуешь. Я не настоящий…, кто сейчас сидит в моей голове и рвёт ниточки, разрывы которых болезненно разносятся по всей черепной коробке?

«Спасибо»… За танец? За то, что в последний момент твоей жизни я был рядом, или за то, что даже не попытался остановить тебя?

Я ничего не понимаю… Я ничего не хочу понимать.

***

Мне нравится большой город. Миллионы людей, как крысы, бегут по своим делам, и им совершенно нет дела до остальных обитателей мира.

Я могу часами стоять на перекрёстке, неспеша курить и смотреть через дорогу на бар. От его вида меня хватает озноб, и холодная ярость поражает моё тело. Подумать только, ещё вчера в нём покончила с жизнью молодая девушка, а сегодня об этом никто не вспомнит. Никто не положит цветов у его входа, никто не поставит свечку. Ничего не будет. Это ведь не теракт и не смерть какой-нибудь знаменитости. Вот и ответ на вопрос: «а что будет, когда мы умрём?» Ничего…, для нас – ничего…, нас не будет, а мир этого даже не заметит и продолжит жить дальше. Он будет дальше бежать по своим неотложным делам.

Технический прогресс, наука будут расти, будут создаваться всё более изощрённые способы уничтожения человечества, и так будет ещё очень долго. Просто не будет нас…

Мы уступим место следующему поколению бегунов, а сами канем в лету. Когда мы умрём – мы станем частью истории этого кровавого мира.

На улице стремительно темнело, и снег потихоньку начинал прогонять людей по своим домам. Город своим тяжёлым, мрачным взглядом уставился на меня, словно проклиная за то, что я не двигаюсь. А я не мог двигаться…, я снова прокручивал в голове вчерашнее происшествие: я отчётливо точно видел все его детали. Видел, как девушка отдалялась от меня, направляясь к своему столику. Я хочу остановить её, потому что знаю, что будет. Я хочу кричать ей, что мир этим она не разбудит. Кричать о том, что мир попросту не заметит её смерти. Этим жестом она ничего не изменит! Но я молчу, а она широкими шагами подходит к столику, резко хватает бокал, выпивает его и…

Город не может проникнуть в мой разум. Разум – это единственное спасение от внешнего мира. Единственное, что принадлежит только мне, и я никому не позволю лезть в него. Ни политикам, ни их идеологам, ни даже городу, в который я безумно влюблён. Разум – это моё личное, моя зона комфорта и остров свободы, где я могу быть самим собой.

Одна сигарета сменяется другой, время не имеет значения. Я смотрю на мир, но я его не вижу…, я полностью сконцентрирован и погружен в свой внутренний идеальный мир, в котором можно думать на любые темы. Это мир, в котором никто никогда ничего мне не запретит.

Что могло бы вывести меня из такого своеобразного ступора? Военная тревога…

Авианалёт, бомбардировка. Люди, бросив все свои дела, несутся к ближайшим бомбоубежищам. Тех, кто не знает, куда бежать, направляют сотрудники различных государственных структур. Крики: «без паники» уходят стенам холодного города, потому что стадо никогда не услышит их, тем более, стадо, до судорог, до смерти перепуганное за свои жизни. Я слышу пронзительный рёв приближающихся, снижающихся бомбардировщиков…, я слышу, как впопыхах начинают щёлкать системы ПВО. Вижу, как гражданское население топчет упавших в грязь своих же сограждан. Вижу, как кровь растекается по снегу, но не понимаю, из-за чего…, ведь самолёты ещё не бомбили – они ещё не долетели. Откуда тогда кровь?

– Извините, у вас сигареты не будет? – Чей-то голос вернул меня на перекрёсток в зимний Петербург. Вернул мне бар через дорогу, в котором вчера свела счёты с жизнью молодая, красивая девушка, танцевавшая со мной вальс за секунды до своего финального жизненного аккорда.

Передо мной стояла очаровательная милая леди. Я был поражён её красотой. В тот момент я видел пред собой Абсолют – эталон чистоты и неземной прелести.

Единственное, что мерзко кололо меня внутри – это её просьба. Такое восхитительное создание не должно было иметь каких-либо вредных привычек, по крайней мере, мне так казалось. Её в меру высокий, приятный голос тронул меня за сердечко. Я уже был повержен, был полностью в её власти. О, эти невероятные дьявольские чары, которые мгновенно взяли меня в плен. Мне казалось, что никто бы не устоял перед этой чертовкой.

Не показывая вида, может, только слегка покраснев, я протянул ей сигарету. У самого, конечно, их оставалось мало, но отказать ей я был не в силах. Я хотел иметь возможность любоваться этим ангелом хотя бы ещё мгновение. Мгновение… О большем я не смел молить небеса.

– Вы хорошо знали мою сестру? – Неожиданно поинтересовалась девушка.

– Сестру? – Я не понял вопроса, и моё лицо мгновенно выдало изумление.

– Моя старшая сестра вчера покончила жизнь самоубийством в клубе через дорогу. Я давно заприметила вас. Вы не сводите с него глаз, и вы не в силах скрыть тоску, что безусловно печалит вас. Вот я и пришла к выводу, что вы грустите по поводу этой утраты.

– Возможно, вы правы. Грустно мне, действительно, из-за этого происшествия, но я не был знаком с вашей сестрой. Единственное, что связывало нас – один танец.

– Танец? – Улыбнулась девушка, и у меня перехватило дыхание.

– Ваша сестра танцевала со мной прежде, чем сделать это, – обречённо пояснил я.

– Она говорила что-нибудь? – Оживилась юная леди.

– Что-то говорила, но, честно признаться, я не придал этому никакого значения, – с досадой ответил я.

Между нами наступила тишина, и это молчание рождало абсолютно разные мысли в нас обоих. Я не знал, о чём думала незнакомая мне красотка, а вот я думал, как раз о ней…, только о ней. Внутри не было ни одной мысли о вчерашнем происшествии и о той несчастной, шокировавшей меня и общественность девушке. Мой разум отказывался даже на секунду задуматься об умершей. Я думал о прекрасной и живой, стоявшей прямо передо мной.

Понимаю, что в такой момент это не делает мне чести, но я ничего не мог с собой поделать.

– Может, мы немного с вами прогуляемся, и вы расскажете мне о вашей сестре? О том, кем она была и чем занималась? – Предложил я, чтобы как-то помочь мрачной, загадочной, прекрасной незнакомке.

– Вы не обязаны этого делать, – усмехнулась печальная принцесса.

– И всё же, – улыбнулся я. – Мне вовсе не трудно, к тому же мне искренне интересно узнать о ней, – добавил я. – И о вас.

– Как ваше имя? – Поинтересовалась девушка. Я досадно отметил в своей голове, что первенство по этому вопросу должно было принадлежать мне. Опыта в общении с противоположным полом мне необходимо было ещё поднабрать.

– Александр, – смутившись, произнёс я и опустил в нерешительности глаза.

– Я – Виктория, – добавила незнакомка, и меня опять укололо, что я не поинтересовался её именем, хотя должен был это сделать хотя бы в ответ.

– Приятно познакомиться, – сказал я просто, чтобы нарушить секундную тишину и словно перекинул в разговоре эстафетную палочку своей собеседнице.

– Пошли, Сашка, – легко позвала она меня, и мы направились по освещённым яркими огнями улицам Санкт-Петербурга куда-то вдаль. Разговаривая, порой смеясь, порой погружаясь в грусть и в воспоминания.

***

Возле учреждений, связанных с медициной, меня всегда охватывает очень неприятное, сковывающее внутри, чувство тревоги. Мне кажется, что я всегда чувствую один и тот же запах, и моё тело покрывают холодный пот и мурашки.

Но, если в поликлиниках или в больницах мне просто некомфортно и слегка не по себе, то в данном учреждении мне жутко, холодно и…, честно говоря, даже страшно.

Фарфоровые, стеклянные люди, в чьих глазах нет огня. Они безжизненные, как у акулы. Они ещё не стали чёрными и мутными, но, смотря на них, очень хочется убрать, опустить свой взгляд, будто бы ты в чём-то виноват перед ними.

Одни дёргаются, другие смеются, третьи вытворяют ещё что-нибудь, но они не обделены вниманием. Как защищающие, сопровождающие тени за ними шествуют белые пятна добра в жестоком мире безумия. Эти белые ангелы стараются облегчить растревоженные, воспалённые, порванные нервы и смягчить фиолетовые приступы жутких, уничтожающих сами души волнений.

Я дышал, наблюдая за этим, и моя челюсть тряслась. Мне казалось, что если выключить в здании весь свет, убрать всех обитателей-спасителей в белом, и тогда из моего рта повалит пар, и я сам обезумлю от этого места.

Боже, что я здесь делаю? Мне страшно… Одно дело читать о душевнобольных, дурачиться, что, мол, мы – молодежь, мы – сумасшедшие, и совершенно другое дело – попасть в эту гнетущую атмосферу тихого ужаса и почувствовать себя потерявшимся ребёнком посреди огромного торгового комплекса, в котором туда-сюда передвигаются миллионы людей, и все они пустые к тебе, потому что абсолютно чужие. Дяденька охранник…, мама…, найдите меня кто-нибудь!

Откуда-то до меня донёсся бешеный крик, я такого в жизни никогда не слышал, он был высокий, пронзительный, мерзкий – это вывело меня из оцепенения, и я обнаружил, что стою вместе с Йозефом посреди медицинского учреждения для душевнобольных. Смутило и удивило меня, что на крик никто не бежал. К источнику плавно, словно плывя по воде, передвигался один из белых ангелов, а провожающая нас по этой пустыне безумия работница поспешила объясниться.

– Не обращайте внимания. Это Клавдия, она кричит каждый день в одно и то же время, – девушка слегка улыбнулась мне. – Идёмте.

– А почему она кричит? – Спросил Йозеф, озвучив вопрос, который терзал не только его.

– Потому что она проснулась, – ответила сестра. – Клавдия хочет быстрее умереть, она говорит, что находится в аду…, буквально. Ей кажется, что наш мир – это ад. Она видит демонов, бесов, по крайней мере, ей кажется, что она их видит.

Я не мог говорить. Я онемел и почувствовал себя ещё более незащищённым. «Не обращайте внимания», – это ведь так просто. Всего-то: человек орёт так, словно его режут живого, да без наркоза. Я внутри весь сжался от этого крика. Я сам хотел закричать, надеясь, что он от этого прекратится. «Не обращайте внимания».

Мы проходили по длинному коридору с обшарпанной краской, с изображениями героев из детских сказок и цветочков. В этом коридоре бушевал другой мир. Стены, предназначенные для слабых, поддавшихся безумию людей несли максимально лёгкие образы. Даже цвета подобраны, чтобы глазам было приятно смотреть на них.

Но всё-таки мухи, кружившие по этим коридорам и хватавшие стены своими изогнутыми крючками-руками, пугали до жути.

Я вспоминал слова девушки: «Вы не беспокойтесь, они не буйные», хотел бы я сказать, что это меня хоть немного успокаивало, но я ощущал только неприятную, мерзкую боль, которая словно шапкой обхватывала мою голову.

По обе стороны коридорных стен двери с прорезями, как для почтальонов, чтобы они могли газетки и письма внутрь кидать. Персонал очень спокойный, очень любезный, они своими жестами и словами усыпляют меня, а вот контингент, пока что усыплённый белыми феями, заставляет каждый раз проходя мимо них мою спину покрываться холодными от ужаса мурашками и выводит из равновесия мою нервную систему.

– Проходите, – ласково произнесла девушка в белом, встав к нам лицом возле одной из палат.

В помещении было несколько человек, аккуратно застеленные кровати, однотипные больничные пледики, ослепительный свет, маленькие тумбочки, но это всё было пустое. Приковывала к себе внимание женщина с каштановым каре в дальнем конце комнатки возле окна.

Она сидела на своей койке в больничной пижаме и смотрела через решетчатое окно на мирную улицу…, на приближающуюся весну. Она не двигалась, молчала, и это настораживало ещё больше, чем коридорные мухи, бормочущие себе что-то под нос.

Йозеф медленно подошёл к этой женщине и аккуратно сел на краешек её кровати.

– Мари, дорогая, это я – твой Йозеф, – но в ответ звучала лишь тишина. Женщина продолжала смотреть в окно, её взгляд был неподвижен, казалось, что она даже не моргает. Замученные, пустые глаза, в которых уничтожили жизнь. Глядя на них как раз и осознаёшь, что такое настоящая пустота. Отсутствие каких-либо эмоций – там абсолютно нет ничего живого. Дышащий мертвец, даже не спящий: он бодрствует, он может принимать пищу и пить воду, но он насильно вычерпан внутри до дна и больше не может наполниться… – Любимая… моя, – с дрожью в голосе, с невероятно разрывающими душу паузами говорил мужчина, и я слышал нотки созревающего плача в его речи. Я чувствовал ком в его горле. Йозеф нежно взял Мари за руку, приподнял её конечность, а девушка, безвольная как марионетка не обратила даже внимания, что с ней что-то делают, никак не попыталась этому помешать, ей было всё безразлично. После этого мужчина припал к холодной руке своей любимой женщины, он целовал её, он сдерживал слёзы и всё время повторял: «Моя бедная-бедная Мари, моя любимая Мари».