Хорошая? Плохая? Живая! Мама

КАК ТЕПЕРЬ? Как отразится на ребёнке то, что мать не носит его на руках целый день? Ему ж не объяснишь, что маме больно! Он же не понимает, почему мама носила на руках, а теперь он плачет – а маме хоть бы что… Что будет с Егором? Пишу – и слёзы рекой…

Понятно, что всё это не смертельно, но ведь легко и просто не пройдет для детской психики, насколько я понимаю.

Как мне теперь с этим жить?!

Егор плачет. По-видимому, не может понять, почему мама не берёт на ручки. Плачет-плачет, а потом начинается истерика (такой плач с визгом, взахлёб, который уже не успокоишь, даже взяв на руки). Ну и кто способен смотреть на истерику своего ребёнка и не взять при этом на ручки? Я точно не способна.

Дома есть слинг, друзья дали кенгурушку. Но и то, и другое приспособление – нагрузка на спину! Они были изобретены для того, чтобы освободить мамины руки для различных дел по дому. А спина как болела, так и болит. Так что я этими благами цивилизации пользуюсь, но недолго – максимум по 30–40 минут в день.

Посадить на колени или рядом, положить рядом, самой лечь рядом и т. д. – я всё это делаю. Но такими уловками я могу развлекать Егора ну пускай 40–45 минут в день. Не подряд столько времени, а вообще в течение дня. Ну пусть я смогу довести это время до часа в день. А остальное время?

Ну не желает моё чадо лежать! Хоть ты пляши перед ним, хоть погремухами развлекай. Что делать – ума не приложу…»

Выдержки с родительского форума, 2002 год* * *

Когда Егор родился, я откуда-то взяла идею, что задача родителей – делать ребёнка счастливым. Потому что чувства, которые были со мной всё мое детство – это страх и тревога. Так что делать счастливым своего сына было для меня заботой и о нём, и о своём внутреннем ребёнке. Как будто если я смогу дать счастье Егору, то смогу и себе…

Результатом реализации такой задачи должен был быть всегда-довольный-ребёнок. Улыбающийся и счастливый. Соответственно, любое другое состояние ребёнка свидетельствовало о моём провале как родителя.

Мысль о том, что вообще-то сын отдельный, другой человек и что у него есть свои внутренние процессы, от меня не зависящие (или зависящие не так сильно) – меня не посещала. Да и не могла, ведь из родительской семьи я вышла с убеждением, что за чувства других людей, которые они испытывают в контакте со мной, ответственна я. Кто-то злится – потому что я разозлила (а ведь могла бы не злить!), огорчается – потому что это я огорчила (а ведь могла бы не огорчать!), плачет либо бесится в ярости, орёт на меня – потому что я довела… А значит, если мой сын недоволен, грустен, зол, плачет – это я недоработала, я недодала, я плохо старалась.

Мы с мужем давали Егору много заботы, много контакта, много тепла и любви. Но психологически мы сами ещё были детьми. Я – так точно не чувствовала себя взрослой, зрелой. Я тревожилась, боялась, снова тревожилась и снова боялась. Любая потенциальная ошибка означала конец света, а сын всё плакал и плакал, значит, я всё ошибалась и ошибалась. Я была виновницей того, что ребёнку было плохо. Что бы я ни делала, у меня не получалось «спасти» его.

Наша семья представляла собой общее поле взаимопроникающих людей, идей, эмоций, чувств. Границ не было не только между мною и Егором (а слияние в диаде «мать – ребёнок» в период младенчества – важный и закономерный этап), но и между мною и мужем. В брак мы пришли, не выстроив свои границы, не понимая, где они должны быть и что это вообще такое, не ощущая, где заканчиваюсь Я и начинается Другой. Поэтому эмоции, чувства в нашей семье «висели в воздухе» и вдыхались всеми. А значит, всю нашу тревогу Егор хлебал ложками – её в этом общем поле было предостаточно. Ему было тревожно, он плакал, мы с мужем от этого ещё больше тревожились – замкнутый круг.

Интернет в начале 2000-х был не тот, да и в интернете было не то. Везде писали (в умных книгах в том числе) о пользе кормления ребёнка по требованию, сна по требованию и тдтп. Всё это как нельзя лучше ложилось на идею делать ребёнка счастливым, идти за ним, удовлетворяя его потребности. Но и здесь нас поджидала засада: сын не требовал спать. Он вообще не мог уснуть, а если засыпал, то спал только на руках.

Мы всё больше истощались. Я сходила с ума от постоянного висения Егора на груди и спанья на мне. Было ощущение, что меня больше нет и никогда я уже не появлюсь. Теперь я – аппарат для удовлетворения нужд ребёнка.

Прошло много времени, прежде чем мне пришло в голову попробовать что-то иное, чем я уже делаю. Ну если «по требованию» у нас не работает (всем становится от этого только хуже), то нужно же искать другие варианты? Долго я шла к этой мысли…

Сначала я обратилась к детскому неврологу. Егору выписали фенибут – и он наконец стал спать. Да, только на руках, да, очень недолго и да, от каждого моего шевеления он просыпался, так что сидеть мне под ним нужно было тихо-тихо, никак не передвигая затёкшие части тела.

Это было непросто, но я и раньше так под ним сидела, только он меньше спал. А теперь целых 40 минут мог поспать при моём старании не двигаться.

Однако когда пришло время постепенно снижать дозу таблеток, начался какой-то кошмар. Было ощущение, что у Егора наркотическая ломка. Он орал, визжал, ему было ещё хуже, чем до начала приёма лекарств.

Врач выписал другое лекарство, но я испугалась такого вот эффекта и не стала его давать. Вместо этого стала искать другие, немедикаментозные варианты.

Егор стал спать, когда я ввела режим. Никаких кормлений и сна по требованию, только график. Высокочувствительному ребёнку он порой просто необходим. Предсказуемость жизни, чёткое исполнение планов – вот путь к снижению тревоги. В том числе и моей.

Жаль, что я тупо следовала модным тенденциям про делать всё по требованию ребёнка. Ребёнки бывают разные. Не всем походит одно и то же.

Вот бы мне понимать это с самого начала…

Но хоть со сном и стало получше, в какой-то момент мы с мужем не смогли больше выносить свою родительскую несостоятельность. Как ни стараемся – ребёнок не всегда счастлив. А значит – мы всегда виноваты. И нас вынесло в другую крайность. С одного полюса на другой. Мы закрутили гайки. Типа «Ах так, тебе не нравится?! Плачешь?! Мы тут из кожи вон лезем, а ты недоволен?!» Мы не осознавали этого, но просто не могли больше выносить ощущения, что не справляемся.

В итоге «не справляться» стал сын. Мы стали «правильными» родителями. Заменили установки «родители должны» на «ребёнок должен». Сверяли ребёнка с этим списком, ругали за несоответствие (словом или взглядом, а то и тем, и другим). Мы и раньше не видели в Егоре его самого, а тут – и подавно. Мы видели, каким он, по нашему мнению, должен был быть. Но виновник несоответствия был уже иной – это не мы виноваты, что не можем сделать его счастливым, а он виноват, что мы несчастны. Такой вот перевёртыш.

Это очень удобно – иметь в семье кого-то, на кого можно эмоционировать, сливая свою фрустрацию. Можно тогда не нести ответственности за свои чувства, не чувствовать вины, ничего не менять в себе и в жизни. Приличная выгода, правда?

Мы не хотели этого. Не хотели вот так обращаться с ребёнком. Мы хотели как лучше, но совершенно не понимали, а как это – лучше. То, что вокруг было немало семей, так же относящихся к детям, очень поддерживало. Мы наконец были не одни и делали «правильное дело», шли «правильной дорогой».

И в таком родительстве мы застряли очень надолго…

* * *

Саша построила дом из Lego Duplo. Дом для большой семьи. И пришла рассказать мне, кто там поселился.

Итак, мама и папа, всё время работают. Папа – пожарный. А мама – археолог. Мама старается по возможности работать полдня, но часто приходится – целый день.

Всё бы ничего, но в семье есть дети. Остающиеся дома одни пять дней в неделю. Дети разновозрастные, и у каждого свой характер. Ну всё как в жизни.

Старшему сыну Егору девять лет. Он рассудительный и осторожный.

Старшей дочке Саше семь лет. Она пугливая. Много чего боится: молнии, пауков, ездить в лифтах. Она боится всего нового. Но всё же она любопытная. С одной стороны, боится узнавать новое, с другой – очень ей этого хочется. Поэтому чаще она всё же преодолевает свой страх.

Средний ребёнок – дочка Лена. Ей четыре года. Она тоже пугливая. Боится молний. Всегда помогает. Очень отслеживает то, что происходит. Чтобы, если никто кого-то не спасает, обязательно успеть спасти, смочь. Боится не справиться. Очень боится нового. Иногда она всё же любопытная – когда есть на это силы. Но редко.

Младшие дети – близнецы Ваня и Лиза. Им годик. Они очень любопытные.

Младшими в основном занимается Лена. Егор и Саша ходят в школу-парк. Там всё построено так, что сначала туда ходит Егор, затем он сменяет Сашу дома, и в школу идёт она. А с сентября в школу пойдёт и четырёхлетняя Лена. Ну потому что у них так принято – в школу с четырёх лет.

Двое старших детей спят на лавках, потому как кроватей им не хватило. А родители? Родители на кроватях, конечно.

Раз в неделю к детям приезжает дедушка и присматривает за ними. А раз в месяц с дедушкой приезжает и бабушка. Дедушка и бабушка – лесничие.

У детей есть ещё тётя и дядя, но они тоже всё время работают, так что присматривать за детьми не могут. Дядя – полицейский, а тётя продаёт билеты в зоопарк. Каково же детям? Ну так… немножко грустно, конечно… НО! Раз в месяц родители берут отпуск на целую неделю. И ходят с детьми гулять в парк! (Парк находится довольно далеко, без родителей детям туда не разрешается ходить.) Пошла я рефлексировать. Подгрузилась капитально, однако.

#Сашке7* * *

Жили-были принц и принцесса. Однажды принц умер. Принцесса осталась одна. И у неё родилось три сына.

И стали они учиться в рыцари. Но один из них не учился в рыцари, а стал королём, когда вырос.

У одного из рыцарей был волшебный конь. Если за один волос дёрнуть – то станет добро, а если за другой волос дёрнешь – то появится зло.

И однажды поехал один рыцарь просто так на прогулку на волшебном коне. И встретил злого дядьку. Он дёрнул за добрый волос – и этот дядька стал хорошим. И поскакал рыцарь дальше.

И вот в этот момент, когда рыцарь вернулся домой, все они собирались уезжать на дачу отдыхать. Но, увы, один рыцарь нашёл по дороге домой принцессу и поженился на ней.

Он приехал домой вместе с ней, и она родила ребёнка. И вот все они уехали на дачу, и ребёнок остался один. Они решили, что ребёнок будет мешать им в дороге – капризничать. Потому оставили его одного дома.

Ребёнок постарался позаботиться сам о себе. Он позаботился-позаботился, вырос, собрался и поехал за ними.

Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец.

#Егору5Давайте разберёмся

Даже если мы, родители, стараемся изо всех сил, даём много контакта, много рядом и чуть ли не постоянно вовлечены, всё равно у ребёнка всегда есть его собственное восприятие семьи, детства, мира. И это восприятие не просто отражение наших поступков, а отдельная, субъективная, иногда совсем параллельная реальность.

Так бывает не потому, что родитель делает что-то не так, а потому, что у каждого человека – даже самого маленького – своя психика, своё внутреннее кино, свои страхи и желания, способы фантазировать про семью и заботу.

Ребёнок – отдельный живой человек, и даже самый «счастливый» и опекаемый, он создаёт свой опыт, свои боли, свои вопросы. И да: всё равно взрослый ребёнок когда-то, возможно, пойдёт к психотерапевту, чтобы переработать свой уникальный семейный опыт – не потому что «было плохо», а потому что у него есть собственная настоящая жизнь.

Ставить себе целью вырастить довольного/счастливого ребёнка, работать на этот результат – равно проиграть. Сразу.

Мы не можем полностью управлять миром чувств и мыслей другого человека, даже если это наш ребёнок.

Самое ценное – дать ребёнку свободу иметь его собственный опыт, видеть отдельность ребёнка и не измерять себя, свои родительские успехи его «счастливостью».

Вопросы для рефлексии

1. Замечали ли вы за собой желание сделать ребёнка «по-настоящему счастливым»?

2. Как вы реагируете на грусть, слёзы, раздражение, упрёки, отчаяние или скуку своего ребёнка? Позволяете ли себе чувствовать (и признавать) свою боль или злость, возникающие в ответ на его «несчастье»?

3. Попадаете ли в ловушку «я делаю всё правильно, но он всё равно не рад», и что тогда с вами, как вы к себе относитесь?

4. Чего вы не позволяете себе чувствовать ради счастья ребёнка?

5. Даёте ли вы себе разрешение быть неидеальным родителем, который не всегда может всё, не всегда счастлив и не всегда способен обеспечить ребёнку довольство и счастье?

6. Если бы вы поверили, что ребёнок – это отдельная личность со своей, часто непредсказуемой, внутренней реальностью, что бы изменилось в вашем отношении к себе и к нему?

Глава 4

Одна на стороне ребёнка

Январь 2010, больница.

– Можно мне уже домой?

– Пока нет. Нам с вами нужно сначала до двадцати восьми недель доносить, потом до тридцати двух.

– До каких тридцати двух?! До тридцати семи!

– Ну-у, вам бы хотя бы тридцать две.

– Тридцать семь. Будет тридцать семь. Я просто знаю.

– Ну-ну.

* * *

За день до трицати семи недель отошли воды.

Выдохнуть. Настроиться. Не раскручивать свою тревогу. Не нагнетать. Уже ничего не изменить – процесс запущен. И будет снова кесарево. Чёрт, лишь бы в этот раз подействовала эпидуралка!

Так, не паниковать. Всё будет хорошо. Мне уже не двадцать восемь. Мне тридцать семь. Между родами восемь с половиной лет. Я изменилась за это время, стала взрослее. Во всех смыслах взрослее. Я справлюсь, что бы ни происходило.

Что сейчас важно? Поддерживать себя. Заботиться о себе. Не дать врачам и медсёстрам относиться к себе как к мясу. Заставить видеть во мне человека, заставить себя услышать. А для этого – предъявляться. Контактировать. Задавать вопросы, разговаривать, просить о помощи.

Куда вы меня сейчас везёте? Что будет потом? Когда я смогу позвонить мужу? Когда переведут в послеродовое? Когда начнётся операция? Организовать диалог. Не дать себя не замечать. Спрашивать имя-отчество у каждого врача и медсестры, которые что-то для меня делают.

Бесконечно длящаяся операция. Сколько я уже здесь? Не знаю. Не понимаю. Пересохшие губы, напрочь заложенный нос (окна закрыты – на улице минус двадцать, отопление шпарит вовсю). Язык еле ворочается. «Мне плохо… пить…» Спасибо медсёстрам, которые всю операцию держали у лица кислородную маску и смачивали мне губы влажной марлечкой, протирали, капали редкие капельки воды. Слеза по щеке – просто оттого, что меня видят. Просто потому, что знаю, как бывает иначе.

Что-то на операции пошло не так, и она затянулась, длилась час. Но я просто жила в этом. Не рассуждала о несправедливости мироустройства, не жалела бедную-несчастную себя. Просто принимала происходящее как факт, подстраивалась, проживала как могла. Справлялась.

– Что вы мне колете?

– Не беспокойтесь. Это чтобы вы немножко поспали. Устали уже.

Но мне кажется, что я не сплю. Совсем. Невзирая на укол.

– Мамочка, девочка у вас. 2910, 48 см. Здоровенькая, всё в порядке.

– А цвет почему такой?!

– А чем вас цвет не устраивает?

– Так серая она какая-то… Разве таким должен быть ребёнок?

– Да где ж серая? Розовенькая, как положено.

Когда вынули Сашку, я ничего не соображала. Из-за невозможности нормально дышать в голове было помутнение, и взгляд не фокусировался на столе, где обрабатывали дочь. Врачи тщетно пытались привлечь моё внимание к происходящему с ребёнком – я не могла собрать глаза в кучку. Видела расплывчато, что ребёнок весь в серой смазке (что меня очень испугало), слышала её крик (что порадовало). Когда дочку обработали, то запеленали до головы и поднесли ко мне. А я не знала, что мне с ней делать: ведь я на операционном столе, руки «распяты» по сторонам, одна – с капельницей, другая – с датчиками. Ни к груди приложить, ни потрогать-погладить.

– Значит всё в порядке? Точно? С ней всё нормально? (Господи, ну пожалуйста!..)

– Ну конечно, в порядке! Успокойтесь. Поцелуйте вот…

– Ой, глаза-то ЧЁРНЫЕ! И волосы ЧЁРНЫЕ! (Странно… В кого?!)

– А вам какие надо?

– Да мне без разницы. Лишь бы здоровая! (Ну чёрные так чёрные, подумаешь…)

– Вот это правильно!

– Эй, а куда это вы её уносите?! (Куда понесли?! Не отдам! Моё!)

– В детское.

Но ребёнка нельзя разлучать с мамой! Нельзя! Неужели вы не знаете?!

Спокойно. Я ничего не могу с этим сделать. Сейчас – точно нет. Меня должны зашить. Потом какое-то время проведу в реанимации, будут наблюдать. Потом отправят в послеродовое отделение. Вот там я смогу выяснить, как забрать Сашу.

Но как же можно вот так уносить ребёнка?? Это плохо. Ребёнку плохо без мамы!

Я должна была сделать так, чтобы нас не разлучали. Я должна была – и не смогла… Я должна была помешать, объяснить! Должна была потребовать. Я должна была делать что угодно, чтобы мою дочку не разлучили со мной!

Стоп. Есть идеи, что и как я могу сделать, чтобы заполучить Сашу сейчас? Нет. Могу я заботиться о ней прямо сейчас, в моём нынешнем состоянии? Нет.

Но непоправимый вред для отношений! Ребёнок страдает!

Стоп. Не накручивать себя. Саше нужна уравновешенная мама. Здоровая. Устойчивая. А последствия раздельного нахождения в роддоме буду разгребать потом. Главное – у меня теперь есть дочь. А у неё теперь есть я.

* * *

Почему физическое разделение с мамой так остро воспринимается детьми? Почему детей не успокаивают наши заверения в любви, объяснения, что «утром ты снова увидишь маму» или что «я приду через час»? Всё потому, что чем младше ребёнок, тем менее глубока привязанность. При благоприятных условиях привязанность постепенно углубляется год за годом всё дошкольное детство. На шестом (максимально глубоком) уровне привязанности разлука переживается проще, но до трёх лет у ребёнка могут быть развиты лишь первые три.

Первый уровень привязанности – физический – работает с самого рождения ребёнка. На этом уровне малышу очень важно именно физически ощущать, видеть, слышать, осязать присутствие взрослого, к которому он привязан. Поэтому бодрствовать в слинге или на ручках, спать рядом с мамой (а у очень чувствительных детей – на маме), чувствовать мамины руки, слышать голос, видеть улыбку – самые частые и самые важные для ребёнка способы чувствовать мамино присутствие в его жизни, мамину любовь. Просто потому, что никакой другой язык любви малышу ещё не понятен.

Вроде бы всё просто. Но вспомним, как мы росли. Нет, не в ужасах войны. И не в поле даже нас рожали. Однако в роддоме сразу уносили в детское отделение, маме выдавали раза три в сутки для покормить, не особо церемонясь, в общем-то, ни с нами, ни с нашими мамами. Потом ясли (меня, к примеру, отдали в ясли в один год семь месяцев), детсад. Какое там мамино присутствие?

Да и укладывать ребёнка спать рядом с собой совсем не было принято. Отдельная кроватка, чаще всего поплачешь и уснёшь. И не потому, что мамы такие изверги. А просто вот так считалось правильным, вариантов не было. Это и было счастливым послевоенным детством, ведь и покушать было что, и одеться во что. Росли в мире – это главное.

И тут мы такие выросли и что-то начали чувствовать… Какие-то странные чувства, совсем не взрослые какие-то, иногда «ненормальные» даже. Нелогичные, иррациональные, не поддающиеся контролю и не исчезающие после пристыживания типа «так чувствовать неправильно».

А потом эти выросшие взрослые ещё и семьи создавать стали. Парные отношения строить. А парные отношения – они же тоже про привязанность. И как пошло отыгрывание, у кого с какого уровня. У кого с какого осознавания.

Семнадцать лет назад я чувствовала внутри кровавое месиво, огромную рану, плакала и писала своему психологу об отношениях с мужем:

«Пока из разряда недостижимых мечт – чувствовать, что меня любят в моменты, когда его нет рядом. Сейчас же так: когда он рядом, именно рядом, то есть в обнимку или хотя бы просто прикасается какой-то частью тела, то я чувствую любовь с его стороны. Когда его рядом нет (на работе, на улице, где угодно ещё) – я не чувствую, что он меня любит.

Я не вижу любовь. И впадаю в панику. Мне страшно, мне дискомфортно, мне одиноко. Это одиночество достало, сил нет как. Я как слепой котёнок – ищу того, кто мне это чувство защищённости и надёжности даст. И не нахожу. Потому что таких, как я – недополучивших в детстве, – тьма тьмущая. И они того же ищут. И вот встречаются два одиночества…»

Я прожила тот период со всеми его ужасами и метаниями. И даже необходимость в «зелёненькой» аське (символ присутствия мужа в моей жизни, пока он на работе; аналог игрушки с запахом мамы, которую мы иногда даём маленьким деткам, чтобы им проще было пережить разлуку с нами) – эта необходимость давно отпала. Но она была, я помню её. Помню, как горько плакала от осознавания, что нет, муж никогда не сможет одновременно и на работу ходить, и со мной дома за руку держаться. Смешно… и до ужаса грустно.

* * *

16 августа, 2001 год.

– Ну что, молоко пришло?

– Нет пока.

– И сколько вы ещё намерены морить ребёнка голодом? Он теряет в весе! (Детская медсестра раздражена: я третьи сутки отказываюсь давать сыну смесь.)

– Насколько я знаю, это нормально. Ничего критического пока не происходит.

– Вы собираетесь ждать, пока положение станет критическим?! Вы же мать, пожалели бы своего ребёнка! Кто вам вообще сказал, что у вас будет молоко, после кесарева-то?!

– Будет. 17 августа.

– Ну что, всё ещё морите ребёнка голодом?

– Молоко пришло, кормлю.

Выходя из палаты, медсестра с досады хлопнула дверью.

* * *

– Чем прикармливаете?

– Ничем.

– Почему? Надо прикармливать!

– Зачем?

– Ну как же! Вам же сегодня уже пять месяцев!

– Ну и что? Егор ничего не хочет, кроме моего молока.

– Как ничего не хочет? А воду вы ему даёте?

– Нет.

Немая пауза.

Если деть у педиатра

Раскричался в кабинете,

Тётя-врач вам сразу скажет,

Что вы сделали не так:

Вы не принесли бутылку.

Не с водой, а с сладким чаем!

Если б детю её дали,

Деть бы пил, а не орал.

Мои вредные советы, 2001 год

– Он на полном грудном?

– Да.

– А на ночь вы чем его кормите?

– Грудью.

– А-а-а… А что ВЫ едите?

– А это зачем?

– Потому что вы должны есть пол-литра кисломолочного в день, груши…

– Я не могу груши – живот пучит.

– А-а-а… Свёклу…

– Я не люблю свёклу.

– Вы ДОЛЖНЫ её есть! Пить не больше двух литров жидкости в сутки.

– Почему такие ограничения?

– А вы что – больше пьёте?! – с угрозой в голосе.

– Часто – да.

– Нельзя!

– Почему?

– У вас будет мастит.

– Но до сих пор же всё в порядке!

– Нельзя.

– Вы знаете, я не руководствуюсь «можно» и «нельзя», я живу по самочувствию. Своему и ребёнкиному.

Немая сцена.

Если всякие вы соки

Пьёте каждый день без меры,

Если больше двух вы литров

Выпиваете воды,

Патронажная сестричка

Вам диагноз враз поставит:

Ведь мастит вам обеспечен,

Раз ведёте себя так.

А что вы шестой уж месяц

Пьёте, сколько вы хотите,

И при этом вот раскладе

К вам Мастит не заходил —

Ну и что ж, ещё не вечер,

Всё ещё случится, верь ей.

Ну а если не случится,

То ты просто наврала!

Мои вредные советы, 2001 год

Если твой ребёнок малый,

Для массажа весь раздетый,

Возлежит себе спокойно,

Улыбаясь во весь рот,

Ты сейчас же закрой окна,

Дверь закрой и срочно бойся:

Простудила ты ребёнка,

Вот зараза, а не мать!

Мои вредные советы, 2001 год

– Как часто кормите?

– Как попросит.

– Ну три часа промежутки выдерживаете?

– Редко.

– Почему? – учительским тоном.

– Чаще просит.

– Ну что, два с половиной часа? – с надеждой в голосе.

– Чаще всего два. Бывает час.

Нокдаун.

А что было бы, скажи я медсестре, что на самом деле и раз в полчаса, и как угодно ещё?..

* * *

Почему мир так странно устроен? Почему врачи и медсёстры ведут себя так, будто не в курсе современного отношения науки к грудному вскармливанию, прикормам, необходимости бережного и поддерживающего отношения к беременным и мамам?

Почему мамы нередко воспринимаются медиками как желающие навредить своим детям? Или как минимум как те, кому всё равно, что происходит с их детьми?

Почему мамы считаются врагами детей? Теми, с кем нужно воевать за счастье и здоровье ребёнка? Теми, кого нужно поучать, критиковать, принуждать? Кого нужно стыдить и виноватить?

Что за странное отношение к мамам как к безалаберным пофигисткам, а то и как к злобным монстрам, от которых детей нужно спасать?