Когда в Корее наступит полдень

Ему дружно отвечает гул и вой сопротивления, я свищу в пальцы. Побитые тела лежат на земле, замечаю парочку наших – их уже оттаскивают в фургон. Вдалеке слышится завывание сирены – к полиции едет подмога, и, скорее всего, машина там не одна.

Где-то в кустах, я знаю, прячутся репортёры. Их задача – снимать такие сюжеты, чтобы правительство и его ближайший персонал (то бишь айдолы и их стафф) были в курсе происходящего в Корее. В их числе – Лина, наш информатор и основной двигатель пропаганды. Именно её сюжеты, без вырезанных и переклеенных сцен, «случайно» оказываются на ведущих каналах страны в прайм-тайм. Как только вой более-менее стихает, я достаю из кармана Туёля маленькую дымовую бомбочку – ещё одно портативное изобретение Чинсу.

– Все мы стоим на одной Ступени! – не своим голосом ору я, ударяя шариком по земле, и привычным быстрым движением натягиваю на глаза очки. Когда подкрепление приедет, нас уже здесь не будет. Туёль помогает мне спрыгнуть с крыши машины, и мы во весь дух мчимся в разные стороны, чтобы в итоге забиться в фургон и ударить по газам.

Санын по рации сообщает мне, что с детьми всё в порядке, что они ещё раз проверили здание и убедились, что вытащили всех. Кухён вмешивается, прокричав, что к зданию не подойти: со всех сторон сидят вооружённые оппозиционеры, которые откроют огонь по любому, кто приблизится. До тех пор, пока они не получат приказ сворачиваться, а постройку не начнут реконструировать, ни одна душа не подойдёт к детдому.

Я улыбаюсь уголками губ и даю отбой. Каждая вылазка – выброс адреналина. Сегодня было не так ужасно, как в прошлый раз; быть может, решили, что мы не станем заморачиваться из-за малышни?..

***

– Какие же они чудовища, – Чжуын прижимает ладони ко рту, глядя на экран.

– Но они же спасли детей, – робко комментирует Лина, стоя рядом со мной с дымящейся кружкой ароматного какао.

– Это, безусловно, благородный поступок, но они нанесли столько ущерба, – возмущается Чжуын шёпотом, – как эти дети потом будут выживать? Побираться на улицах?

– Ты считаешь, что таких «непрошедших» должны отстреливать, как бродячих собак? – с ноткой сожаления интересуется Лина. Чжуын делает гримасу.

– Какая разница? Это же отбросы. Ты вот переживаешь, когда мусор выкидываешь? Нужно ведь сортировать отходы, и наше правительство именно этим и занимается.

Лина ей ничего не отвечает, лишь устремляет взгляд на экран, где крутят её сюжет. Пак Ёнхэ, наш начальник и представитель государства на канале, стоит прямо под телевизором, скрестив руки на груди, и, стоит репортажу закончиться, громко произносит:

– Эти бандиты опять взломали наши сервера, теперь эта дрянь крутится по каждому ящику в Сеуле. Трансляция идёт не только от нас, пострадало ещё два канала. Призываю всех вас охранять свои данные как зеницу ока!

– И зачем он это сказал? – интересуется у меня Чжуын, когда народ расходится, – и так ведь понятно, что надо держать ухо востро. Ты-то что думаешь, Куан-щи?

– Я? Я ничего не думаю. Нам не положено думать, – довольно резко отвечаю я. Обидно, что такой хороший человек остаётся верен такой плохой Системе.

– Куан-щи, ты чего? – Чжуын останавливает меня и пытается заглянуть в глаза.

– Кадры мерзкие, я такое не очень переношу, – вру я и слабо улыбаюсь. Чжуын согласно кивает и тут же взвизгивает:

– О, я видела сегодня утром твоих подопечных! Такие все красавцы, как на подбор…

– Им положено быть красивыми, – зачем-то напоминаю я.

– И такие серьёзные! Обсуждали вчерашнее происшествие, думали, как бы покрасочнее что-то там снять, – Чжуын меня не слушает и продолжает щебетать. Они с Ваныном вполне могли бы подружиться: оба неугомонные трещётки.

Из плена болтушки Чжуын меня спасает хмурый и вечно недовольный Намгук, и я уже не знаю, с кем бы меньше хотела оказаться рядом. Сонбэ утаскивает меня в гримёрку, где уже ждут все девять артистов – у них за ночь как-то осунулись лица, будто ни один из них не спал.

– Я хочу, чтобы ты их образумила! – в самое ухо горланит мне Намгук. Айдолы мнутся, как побитые щенки, – послушай только! Они решили, что классно будет снять часть клипа прямо на митинге, который будет проводить вчерашняя шайка головорезов!

– Ч-чего? – оторопело гляжу на сонбэ я.

Вот уж не ждали! Чтобы айдолы, и добровольно полезли на рожон?! Да к тому же в такое сложное время, когда оппозиция их Ступень откровенно презирает и ненавидит?!

– А почему ты решил, что я их переубежу? – удивляюсь я вдруг, и Намгук кидает на меня очень злой взгляд, хватает за локоть и притягивает к себе так, чтобы ребята не услышали.

– Потому что, – яростно шипит он в самое ухо, – у тебя есть яркий пример того, почему на митинг лучше не соваться.

В груди очень больно колет.

– Ты ошибся, – не понижая голос, я вырываю руку, – этого примера уже несколько лет нет. Он умер, если ты забыл.

Артисты молча таращатся на нас, а мы с Намгуком мечем друг в друга беспощадные злые искры. Если бы взглядом можно было испепелить, от нас обоих остались бы кучки пепла.

– Я своё слово сказал, – жёстко ставит точку мой сонбэ, – чтобы ни один сотрудничающий с нами человек не появлялся на этих… мероприятиях.

Дверь за ним хлопает с ужасающей силой, так, что я вздрагиваю, даже стоя к ней спиной. Несколько минут я смотрю в пол, ровно дыша и сжимая-разжимая кулаки. На плечо ложится лёгкая, тёплая рука; я поднимаю глаза и вижу приторную улыбку Ванына.

– Поснимать на митинге было моей идеей, – признаётся он, – прости, что тебе досталось.

Я отмахиваюсь от него и вежливо улыбаюсь.

– Всё в порядке. Я сначала даже удивилась: айдолы на митинге. Это забавно.

– Почему? – тут же подаёт голос ВиЮ, которого за высокими Сечжу и Гоюном не сразу видно.

– Потому что на таких митингах, какой был вчера, вы и десяти минут не пробудете, – зачем-то бросаю я, не успевая подумать о смысле сказанных слов, – вас либо подстрелят, либо камера увидит, либо испугаетесь и убежите… Ладно, давайте лучше собираться в студию, мне ещё команду нужно выловить.

– Что значит «испугаетесь»?! – восклицает сразу несколько голосов.

Я поднимаю взгляд и насмешливо улыбаюсь. Возмущение на лицах артистов видно невооружённым глазом, но мне уже всё равно. Можно будет подбросить им листовку о следующем митинге, но есть ли в этом смысл?.. Всё равно проигнорируют, а потом будут топить за свой статус и напускную храбрость.

Всё ещё усмехаясь, я достаю из кармана кардигана рацию и, не глядя на вытянувшиеся физиономии бойз-бэнда, властным голосом зову свою помощницу:

– Кёнри-я? Ищи команду и тащи в пятую студию. Начинаем работать как можно скорее.

Надо всё начинать как можно скорее.

Opposition – Оппозиция

Единственный павильон, который более-менее подходит под запросы моих неугомонных подопечных, вовсю шуршит, гремит, воет и преображается сразу в несколько сцен. Моя команда ждёт у входа, вооружённая каким-то неприличным количеством кистей, спонжей, пудр, кремов, карандашей и прочей атрибутики. Кёнри стоит во главе этой банды и с недоверием косится на меня.

– Их правда девять? – полушёпотом спрашивает она, когда мы всей толпой заходим в павильон и занимаем отведённую нам самодельную гримёрку.

– Да, – киваю я, ловя взгляд Сынхвана-сонбэ, и раздаю своим ребятам листы с подробными инструкциями, – давайте постараемся.

Кёнри с улыбкой принимает у меня листы с макияжем Сечжу и рассматривает каждый миллиметр рисунка. В этот же момент до нас доходит менеджер LIT, мы почтительно кланяемся друг другу.

– Я рад, что вы работаете с нами, Сон Куан-щи, – лучезарно улыбается он, стоит ему выпрямиться.

– Для меня это честь, – вежливо отвечаю я, дёргая губами, чтобы получилось подобие улыбки.

– Если вы не против, у меня есть просьба, – вкрадчиво сообщает менеджер, легко увлекая меня рукой в сторону от оторопевшей Кёнри.

– Сделаю всё, что в моих силах.

– Вы, наверное, поняли из наших объяснений, что ключевые образы в «Titan» у Ванына и ВиЮ?

Я киваю, так и не понимая, чего именно от меня хочет этот странный парень.

– Я бы хотел, чтобы именно вы делали им обоим образы, от начала и до конца. Да, это займёт больше времени, но в вас я уверен, а вашу команду вижу впервые…

– Минуточку, сонбэ, – довольно резко, даже непозволительно резко, перебиваю его я, – моя команда отлично работает, и в ваших сомнениях нет необходимости. Мои ребята специалисты в своём деле.

– И всё же, я бы хотел, чтобы вы особенно проконтролировали процесс создания их образов.

Ответить на такую странную просьбу я не успеваю: павильон начинает суетиться ещё усерднее. Это говорит только об одном: главные герои сегодняшнего рабочего дня прибыли на площадку.

В растянутых футболках, спортивных штанах, тапках, без грамма макияжа и с шухером на голове – эти парни совсем не похожи на идеальных принцев с фото-тизеров, которыми заполнен сейчас весь Сеул. Под глазами у каждого – синяки, на которые придётся потратить не один тюбик тоналки. У большинства красные глаза, и я про себя интересуюсь, не нужно ли им надевать линзы, и как разбираться потом с лопнувшими капиллярами…

Айдолы на стадии подготовки к съёмкам всегда выглядят помято, но как-то по-домашнему, к ним уже можно обращаться менее формально, перебрасываться шуточками, разговаривать о всякой ерунде. Эти же парни похожи на восставших из могил, будто их вчера убили и забыли об этом сказать, а они по привычке пришли на работу.

В подписанное кресло передо мной падает измученный Ванын. Он снимает круглые очки, небрежно кидает на столик перед зеркалом, взъерошивает непослушные спутанные волосы. Как жаль, что уход за ними тоже входит в мои обязанности…

На соседний стул плавно опускается ВиЮ. Он выглядит почти так же, как обычно. Взгляд у него ещё более хмурый, чем в день нашего знакомства, хотя, кажется, для него такое состояние привычно.

Я показываю Ваныну листы с его образом, он без особого интереса берёт их, но как только его взгляд фокусируется на рисунках, в нём будто перезаряжается батарейка.

– Ого! Вот так я буду выглядеть?! А это пирсинг? То есть, клипса, да? Кла-а-а-асс! А ты мне нарисуешь кровавые следы на лице? Как будто я дрался?

– У тебя немного другой концепт, Ванын-щи, – вежливо отвечаю я на вопрос, – ты должен быть единственным, на ком не будет следов борьбы.

Парень обиженно затихает, но уже спустя пару минут, когда я начинаю превращать его волосы и лицо во что-то адекватное, начинает болтать и вертеться. Для работы с таким клиентом нужен отдельный штат, а не я одна. И как Сынхван предлагает мне работать ещё и с ВиЮ?

Периодически оставляя Ванына любоваться на собственное отражение и делать селки, я отхожу к соседнему креслу с ВиЮ и контролирую процесс уже его макияжа. С этим парнем полегче: он не скачет на стуле, не стремится рассмотреть себя со всех сторон, не подсказывает, как лучше его накрасить или уложить ему волосы. Он лишь изредка задаёт вопросы и даёт ответы, если спрашивают его. Иногда он бросает непонятные комментарии, и попробуй уловить смысл между ними и только что прошедшим диалогом. Но он гораздо спокойнее, это, безусловно, радует.

Разрываясь между девятью участниками, а между ВиЮ с Ваныном и подавно, мы, тем не менее, довольно быстро заканчиваем работу. Айдолы уходят переодеваться, мы наводим порядок в гримёрке и разбираем фотографии результата. Получилось не совсем так, как на рисунках, в каких-то моментах вышло даже лучше. Если они растянут съёмки меньше, чем на неделю, даже не придётся особо напрягаться.

С чувством выполненного долга моя команда отправляется на перекур и обед, мы же с Кёнри остаёмся на случай форс-мажоров и «у меня потекла подводка, помогите!». Кёнри заботливо отдаёт мне половинку своего обеда, чтобы живот так громко не урчал и не сбивал съёмочную команду (один раз меня выгнали с площадки, потому что китовое пение отвлекало главного оператора). Мы с помощницей устраиваемся поудобнее за камерами и принимаемся уплетать рис с рыбой, ожидая прихода «звёзд».

Ждать приходится недолго. Артисты появляются во всей красе, стучат по полу тяжёлыми берцами, звенят застёжками молнии, скрипят кожаными митенками, цокают кнопками на куртках. В такой одежде даже самого загнанного ботаника примешь за модного бунтаря, но всё равно остаётся впечатление, что это сынок богатых родителей, которые купили ребёнку мотоцикл, лишь бы в школу продолжал ходить.

Этим ребятам определённо не хватает байка для завершения образа.

К ним тут же подлетает несколько человек – хореографы, операторы, световики, бог знает кто ещё, – и начинают наперебой что-то говорить на повышенных тонах. Айдолы слушают вполуха, и только когда к ним подходим мы с Кёнри, чтобы подправить макияж, более-менее оживляются. Но только потому, что готовятся к самой сложной части съёмки: танцу.

Им включают музыку и дают порепетировать, вспомнить движения. Некоторые ошибаются, кто-то дурачится. Учитывая навязанный им образ, этот детский сад никак не вяжется с амплуа суровых бандитов и бунтовщиков. Они воспринимают это всё как игру, даже не как работу.

Песня ритмичная и качающая, но опять про любовь. Впихнуть концепт митинга в песню о любви! Ну кто так делает вообще?! «Для тебя я буду титаном», обхохочешься. Расскажу вечером своим ребятам – не поверят.

Голоса на записи чистые, и я в какой-то момент даже забываю, сколько обработки проходят песни, прежде чем выйти на рынок. Вряд ли у них они и в самом деле такие красивые.

– Ванын-а, поём? – рыком зовёт Юн, будто услышав мои мысли, и «солнышко» всея LIT отзывается весёлым смехом.

– ВиЮ-я, ты с нами?

Артист хмуро кивает, не выказывая особого энтузиазма. Мы с Кёнри, закончив работать, падаем обратно за пределы съёмочной площадки и продолжаем уплетать рыбу, не то чтобы слушая, но прислушиваясь к тому, что происходит вне камер и софтбоксов.

У Ванына голос красивый и чистый, но несколько отрывистый. Ему бы баллады петь, причём проникновенные такие, рождественские. Отрывистость голоса не сглаживается, из-за этого Ванын словно поёт с надрывом. Не то чтобы я в этом специалист, но за годы работы в индустрии научилась отличать подходящую партию от неподходящей. Хотя, может, я просто цепляюсь к этим ребятам, потому что они мне не нравятся.

Однако со следующими строчками я поднимаю голову и начинаю пристально следить не только за хореографией, но и за исполняющими вокалистами. ВиЮ вступает плавно, но вместе с тем решительно, и его тембр, его интонации – это то, что необходимо песне с таким концептом и ритмом. Я почти пропускаю мимо ушей остальные партии (кроме Юна – его сложно не заметить и не отметить, что сладость голоса совсем не мешает амплуа хулигана), вслушиваясь в необычный голос ВиЮ. У него не очень широкий диапазон, но зато глубокие ноты. Кажется, я начинаю понимать, почему у этого хмурого и вечно недовольного парня тоже есть фанатки.

Кульминация песни вызывает у меня мурашки, и Кёнри даже легко хлопает меня по руке, проверяя, в порядке ли я. Режиссёр, имени которого я никак не могу выучить, машет рукой, призывая к началу съёмок. Группа выстраивается перед камерой, со всех сторон взрываются колонки, парни бодро начинают скакать перед объективами, попеременно сбиваясь. Переснимать приходится раза три, мы подрываемся каждый оклик: «Куан!», – и приводим в порядок вспотевших артистов. Больше всех косячат Гоюн и ВиЮ. Над последним тут же начинает подшучивать Ванын, причём в какой-то момент шутки становятся по-настоящему обидными.

– У вас такая дружба? – интересуюсь я у ВиЮ, в очередной раз поправляя тени и подрисовывая синяки.

– У нас такая работа, – конструктивно отзывается тот, морщась, когда я провожу кисточкой ему по губам.

– Для вас нормальны такие жестокие подколы? – допытываюсь я, краем уха слушая, как Ванын продолжает кривляться и улюлюкать. ВиЮ смотрит на меня исподлобья как-то грустно и с некоторой жалостью.

– Для Ванына нормально не чувствовать личное пространство других людей. Я к этому привык. Он хотя бы знает, когда надо остановиться.

Не успеваю я спросить, кто, в таком случае, останавливаться не умеет, как слышу басовый гогот Сечжу. По закатившему глаза ВиЮ сразу понятно, что именно этот парень – причина его вымотанных нервов.

Съёмки продолжаются своим чередом. Я бегаю от одного артиста к другому почти каждый стоп-кадр, все они норовят меня выдернуть в самый неподходящий момент, и почти все они жалуются на тяжёлую работу айдола. Для вида я киваю, соглашаясь, но когда Ванын начинает ныть, что сложнее профессии не придумали, не сдерживаюсь и издаю смешок. Проницательный артист это замечает.

– Я сказал что-то смешное? – обиженно интересуется он.

– Нет, Ванын-щи, – качаю я головой, поправляя ему причёску и пряча ухмылку под видом доброжелательного оскала, – просто твоё хорошее настроение передалось мне.

– Не ври, Куан-а, – парень хмурит брови, отчего выглядит ещё забавнее, – над чем ты смеёшься?

– Вспомнила, как мне точно так же жаловался на сложность профессии приятель с шахт, – пожимаю я плечами, решая не юлить.

– Но играть оппозиционеров тоже очень сложно! У нас трудная работа! – возмущается вокалист.

– А быть оппозиционером?

Ванын едва заметно вздрагивает и смотрит на меня недоверчивым и даже каким-то испуганным взглядом. Однако ответить не успевает: режиссёр оттаскивает меня почти за шкирку, потому что я мешаю звезде работать. Подняв руки в знак согласия, расслабленной походкой отхожу к Кёнри, но Ванын догоняет меня и хватает за руку.

– Ты недавно сказала, что мы бы не продержались на реальном митинге и десяти минут, – он смотрит мне в глаза, и я украдкой замечаю стоящих за его спиной ВиЮ и Юна, – откуда тебе знать, что там творится?

– Я, как и вы, смотрю телевизор, – пожимаю плечами, аккуратно вытаскивая руку из его тисков, – и мой старший брат по дурости и юности влез во всю эту оппозиционную ерунду, так что уж я-то знаю, что там происходит.

– И почему ты уверена, что нам там не место? – встревает в разговор Юн, отпихивая Ванына плечом (что удаётся не сразу из-за роста).

– Да потому, – сдерживая раздражение, отвечаю я, – что там нет толпы гримёров, нет стаффа, приносящего чистую воду в бутылках, нет дежурных медиков и полнейшая антисанитария. Там люди получают ужасные ранения и даже умирают. Звёздам вроде вас там делать нечего, ещё не хватало, чтобы Корея лишилась своего «выбора нации». Вам нужно отвлекать граждан от этого беспредела, а не быть его частью, пытаясь показать свою мужест…

– Закрой рот.

Я послушно замолкаю и поднимаю глаза на ВиЮ. Он выглядит очень злым и рассерженным.

– Простите, ВиЮ-щи, – кланяюсь на девяносто градусов и снова пытаюсь уйти к Кёнри, бросая через плечо: – конечно, вам стоит сходить на митинг. Девять человек для ведущей группы Кореи – многовато.

Если бы меня сейчас слышал их менеджер или кто-то ещё выше, не сносить бы мне головы. Но в том, что дальше группы мои слова не уйдут, сомнений нет: какой мужчина (даже если он айдол) захочет, чтобы кто-то, тем более менеджер, усомнился в его храбрости?

Кёнри обеспокоенно смотрит на артистов, столпившихся за моей спиной. Я ей киваю, давая понять, что всё в порядке и переживать не из-за чего.

– Я отойду ненадолго, хорошо? – ласково обращаюсь к помощнице, – остаёшься за старшую.

Она наверняка провожает меня взглядом, чего уже точно не делают артисты: их снова выстраивают в линию и заставляют в сотый раз танцевать на разные камеры. От пятнадцати минут моего отсутствия ничего не будет, а я бы очень хотела найти Лину; раз эти парни хотят сходить на митинг, мы дадим им такой шанс.

Лина находится быстро. Она, как всегда, занята монтажом: вырезает из своих же сюжетов самые «неправильные» кадры. Я захожу как раз на речи Туёля, где он качает меня на плечах.

– Куан-и! – радостно реагирует на моё посещение Лина, с явным удовольствием отвлекаясь от работы, – не ожидала, что ты зайдёшь!

– Веришь, нет, тоже не ожидала, что придётся, – улыбаюсь я и сажусь прямо на стол.

– Что-то случилось? – Лина тут же смешно хмурит брови, отчего её и без того милое личико становится ну просто очаровательным, и я не удерживаюсь от ласковой ухмылки.

– Вроде того. Мои подопечные выпендриваются и очень хотят посмотреть на оппозицию.

Лина округляет глаза, подлетает со стула и одним движением закрывает дверь и оба окна.

– Ты ещё громче об этом скажи, – шипит она на меня, но даже это получается у неё забавно, – хотят посмотреть – пусть смотрят по телевизору. Это не развлекательное шоу!

– Я сказала им то же…

– Ты наверняка их вывела, – Лина скрещивает руки на груди и смотрит на меня с укором, – нельзя так с ними поступать, Куан-а, они тоже люди, хоть и айдолы.

Я только открываю рот, чтобы вставить свой любимый аргумент, но Лина, знающая меня не первый год, молниеносно выставляет руку с оттопыренным указательным пальцем.

– И не надо, – шипит она, – мне говорить, что всё в этом мире для айдолов и надо показать им настоящую жизнь. Не надо, Куан-а! Ты с ними работаешь, ты знаешь, что их работа тоже не на диване валяться!

– Они уверены, что знают, как проходят митинги и как ведут себя восставшие, – бурчу я, уже чувствуя глупость этой затеи, – я разозлилась. Мне захотелось их проучить.

Лина вдруг улыбается, как-то по-матерински тепло (хотя откуда мне знать?) и нежно, и качает головой.

– Юонг-оппа передал тебе свою уверенность, но не дальновидность. Повзрослей уже, Куан-а.

Упоминание брата немного колет, но от Лины слышать его имя скорее приятно, чем противно. В её голосе слышится теплота и ласка, хотя они с Юонгом не были прям очень близки.

– Обещай мне, что больше не будешь так делать, – продолжает журить меня Лина, как провинившегося ребёнка.

– Пообещаю, если ты подкинешь этим ребятам «пригласительные», – язвлю я.

– Куан-а! – щёки Лины становятся пунцовыми, а голос всё тише и ниже, – ты же наш лидер! Не ввязывай в это невинных людей, сама же говорила, что нам не нужны бессмысленные жертвы!

– Это ведущая группа Республики, – продолжаю гнуть я, – ты хоть представляешь, какой сюжет выйдет? Как много людей поймёт, что айдолы – лишь красивая оболочка и куча вложенных деньжищ, тогда как на обычных людей кладут болт и ведут охоту?!

Я срываюсь на восклицание, и Лина опять на меня шипит, как кошка, которой дверью прищемили хвост. Послушно замолкаю, но продолжаю пускать глазами искры. Лина поднимает руки.

– Твоя взяла. Но в последний раз, слышишь?! Если ты хоть ещё с одним бэндом так поступишь, я лично тебя выпотрошу.

Картина представляется крайне забавная, и я не удерживаюсь от смешка. Злая Лина всё равно остаётся милашкой-очаровашкой с детским лицом и огромными, будто испуганными глазами. Заметив моё умиление, она тут же машет руками, выгоняя из своего кабинета.

– Мне надо работать! Брысь! – она машет на меня кистями рук, словно опахалом, и я смеюсь уже в голос над её попытками.

– Группа называется «LIT», их девять, – напоследок бросаю я и закрываю дверь, из-за которой раздаётся возмущённое:

– Сколько?!

В отличие от меня, Лина следит за поп-музыкой и знает, что в группах бывает и двенадцать, и двадцать человек. И её возмущение, конечно, связано с количеством «пригласительных». Хотя это можно сделать и одним разом, если пораскинуть мозгами, а уж в этом-то Лине опыта не занимать.

Я возвращаюсь в павильон, где Кёнри разрывается одна на девять айдолов. Моё появление её явно радует, так как она тут же бежит ко мне, хватает за руку и волочет в сторону гримёрок.

– Куан-онни, мне конец! – почти плачет помощница, задёргивая шторы самодельной палатки, – я разлила чей-то парфюм!

– Что, весь?!

Кёнри, уже по-настоящему плача, показывает на один из столиков, уже неподписанный, так что определить по памяти, чей он, сложно. Пахнет помесью специй и розового дерева. Стоит мне подойти к столу, на котором стоит полупустой прозрачный пузырёк с салатовой жидкостью на донышке, как запах становится устойчивее и приобретает нечто среднее между полем и лесом.

Кёнри за моей спиной издаёт какие-то нечеловеческие всхлипы, и мне приходится отвлечься от игры в детектива, чтобы утешить её истерику.

– Они скоро обедать пойдут, онни-и-и-и, – воет мне в плечо помощница, – и обязательно это увидят! Что мне делать?

– Для начала – убрать беспорядок, – командую я, бросая взгляд на часы и подхватывая полотенце со стула, стоящего перед несчастным столиком, – если что, свалишь всё на меня.

Мы хватаем тряпки, полотенца, салфетки, и начинаем оттирать уже почти полностью впитавшийся в дерево парфюм. Дерево, пахнущее лесом, в съёмочном павильоне – довольно забавно.

Я быстро закупориваю пузырёк и осторожно ставлю на место. За шатром раздаются аплодисменты и хоровое: «Спасибо за работу», – у артистов и их стаффа обед, и сейчас мои выпендрёжные подопечные придут сюда.