Когда в Корее наступит полдень

Намгук ловко заворачивает в коридорчик и быстрыми огромными шагами летит к VIP-гримёркам. Я почти бегу за ним, проклиная его гигантский рост и соответствующие этому росту шаги. Наконец мой сонбэ останавливается у двери, на которой висит табличка с названием группы (я на неё, разумеется, забываю посмотреть), и без стука заходит внутрь.

Свет ламп после полутёмного коридора бьёт по глазам так, что мне приходится зажмуриться. Я закрываю глаза рукой, пока Намгук кланяется и радостно вещает о том, какой я замечательный визажист и как мы рады сотрудничать с такой известной и талантливой группой. Ему наперебой отвечает гул мужских голосов.

Я открываю глаза и кланяюсь; пятна, которые медленно приобретают очертания и становятся молодыми мужчинами, кланяются мне в ответ. Один из них, не очень высокого роста и с натуральным цветом волос (что для камбэка старой группы удивительно) тут же подходит ко мне, ещё раз кланяется и, ярко улыбаясь, тараторит:

– Очень приятно с вами встретиться, Сон Куан-нуна!

У него глубокие карие глаза, ласковая улыбка и удивительной красоты мимика. Он смотрит на меня снизу вверх, всё ещё стоя в поклоне, и улыбается лукаво, но в то же время нежно. Но я не первый день работаю с такими людьми, на меня эти чары уже очень давно не действуют.

– Я тоже рада встретиться, – киваю я, делая паузу, вспомнив, что не удосужилась даже узнать имена своих подопечных.

– Ванын, главный вокалист, – подсказывает юноша, выпрямляясь и тут же вырастая на несколько сантиметров надо мной.

– Ванын-щи, – послушно повторяю я, опять кланяясь.

Намгук смотрит на нас с привычной ему гордостью; он уже не распинается перед айдолами, а спокойно и молча наблюдает, как мы с ними будем контактировать. Обычно дальнейшая работа определяется по первому впечатлению и тому, как артист «принимает» стафф. У меня с этим не возникает проблем – спасибо опыту.

Ванын, светящийся, будто солнышко, от меня не отходит и всё тараторит о том, как им повезло в свой камбэк работать именно со мной и моей командой. Он не замолкает ни на секунду, пока ему на плечо не падает рука другого участника группы. Под тяжестью ладони Ванын сразу стушёвывается и принимается извиняться.

Я перевожу взгляд на второго айдола и про себя отмечаю, что он не выглядит таким уж устрашающим. У него коротко остриженные чёрные волосы, под большими глазами замечаю мешки; пухлые губы он вытягивает в линию, но от этого они становятся ещё пухлее. А ещё у него очень угрюмый и даже злой взгляд. Они с Ваныном примерно одного роста, но под весом его ладони Ванын явно чувствует себя будто на поводке. Я бы к такому человеку ни за что не повернулась спиной.

Он между тем кланяется и обращается ко мне:

– Простите его, Сон Куан-щи. Ван у нас очень разговорчивый.

– Да что вы, я же не против, – легко смеюсь я, вглядываясь в его лицо, которое кажется мне почему-то знакомым.

– Вот именно, ВиЮ-я! – верещит «солнышко», всё ещё не выпрямляя спину.

– ВиЮ? – повторяю я.

Парень закатывает глаза (мешки становятся ещё более отчётливыми) и убирает с плеча Ванына руку. Тот облегчённо выдыхает и делает несколько шагов назад, к остальной группе.

– Это сценический псевдоним, – поясняет второй артист, глядя мне прямо в глаза.

– Как скажете, ВиЮ-щи.

Одно из важнейших правил айдолов – не раскрывать личность. Это касается не только скандалов и отношений, но и адресов, имён, образования и родного города. Любой информации, которая может тебя скомпрометировать. Если артист представляется настоящим именем – он либо очень тебе доверяет, либо купился на шантаж.

– Ну хватит людей пугать, – подходит третий человек, тоже невысокий, но статный, будто самый настоящий наследный принц, – я лидер LIT, нуна, можете звать меня Гонхо.

Так они называются LIT? Надо чаще телевизор включать.

Один за другим мне представляются остальные. Я давненько не видела такой разношёрстной группы – разного роста, а не как на подбор, с разным отношением к происходящему и явно с разными, кардинально отличающимися характерами. У большинства очень забавные сценические имена – ВиЮ, Гонхо, Рэй, Ксан, Тай, Юн… Они лёгкие и быстро запоминающиеся, чтобы фанатам, видимо, было проще. Хотя что-то мне подсказывает, что поклонники этих ребят знают о них всё, что вообще можно раскопать: от настоящих имён до кличек питомцев.

Намгук знакомит меня с их менеджером, Ли Сынхваном; он тоже высокий и на удивление миловидный. Обычно менеджеры групп, в которой что ни айдол – вижуал, не очень красивые, а тут прямо праздник какой-то. Что ни говори, мне больше нравится работать с приятными внешне людьми, особенно если они умные (а в менеджеры других не берут), – капризы и отголоски «Трёх ступеней».

Сынхван-сонбэ достаёт откуда-то альбомный лист и очень быстро расчерчивает его на четыре части. Вверху он подписывает какие-то слова – судя по всему, названия песен.

– Так как вы ведущий визажист, хубэ, думаю, вам надо понимать концепцию альбома, – очень быстро что-то рисуя и записывая, объясняет Сынхван, – сегодня мы должны продумать образы для «Titan».

И он тычет карандашом в первый столбец. Почерк у него, конечно, катастрофа.

– И какой сюжет у этого клипа? – без особого интереса спрашиваю я, уже размышляя, как потактичнее послать Намгука за моей косметичкой.

Сынхван улыбается, но его бодро перебивает Ванын:

– Митинг!

***

Я закрываю гримёрку на ключ и взглядом провожаю гогочущую толпу айдолов во главе с их менеджером. Голова болит так, словно меня нехило огрели по ней битой. А ведь я всего пару часов провела в компании этих прелестных артистов.

Тему митинга в наше неспокойное время мог взять либо непризнанный гений, либо полный идиот. Я пока не решила, что ближе этим парням. Судя по тому, что они пишут часть песен сами и фонтанируют идеями образов, делать клип под митинг они тоже решили самостоятельно, без подсказок. И это самое абсурдное.

Поворачивая ключ в замочной скважине, я улыбаюсь собственным мыслям. Откуда этим изнеженным красавцам вообще знать, как может выглядеть подобное мероприятие? Они описали его примерно на двадцать процентов правдоподобно, но остальное – детские фантазии из зарубежных фильмов. Подумать только: «Все оппозиционеры носят пирсинг»! С трудом сдерживаю смех, вспоминая, как Ванын мне доказывал, будто где-то видел таких борющихся за свободу неформалов. Хоть шрамы мне позволили рисовать так, как надо, и на том спасибо.

– Ну как прошло? – Намгук догоняет меня у лифтов, светится и явно доволен, что отдал меня на растерзание таким популярным музыкантам.

– Сонбэ, скажи честно, – я устало тру веки, – ты сам когда-нибудь на митингах был?

Намгук тут же бледнеет: эта тема – табу.

– Или, может, знаешь кого-то, кто там был, – смягчаюсь я, – мне надо понимать, насколько абстрактно общее понятие о таких восстаниях.

– Говоришь так, будто ты – часть оппозиции, – тут же нервно смеётся Намгук.

Я поднимаю на него очень хмурый взгляд, и он тут же перестаёт смеяться, пряча глаза.

– Я забыл. Извини.

– Ничего, он умер четыре года назад, – неестественно спокойно отзываюсь я, пожимая плечами, – он опозорил мою семью, так что я даже благодарна, что ты о нём забываешь.

– Куан, правда, прости, – резко и довольно громко перебивает меня Намгук, – я не хотел тебя обидеть.

– Я не обижена, сонбэ, – усмехаюсь я, заходя в открывшийся лифт, – иначе бы не задавала вопросов.

– Мне кажется, что тебе не стоит заморачиваться по поводу правдоподобности митингов. Делай, как считаешь нужным, – дружелюбно кивает мне Намгук, улыбаясь уголками губ, – ты всё сделаешь в лучшем виде.

Хорошо, что двери лифта закрываются прежде, чем сонбэ замечает мою издевательскую ухмылку.

Я правда обычно благодарна людям, которые не напоминают мне о Юонге. Для окружающих, коллег и даже друзей, Юонг – позор семьи, преступник, который умер подобающей ему смертью. Намгук его знал и дружил с ним, но когда мы начинали с ним работать, мы сразу обговорили тему восстаний и связи с ними моей семьи: табу.

Из лифта я выхожу задумчивой и с привычным «пустым» взглядом, и даже не замечаю, как на улице меня догоняет несколько фигур. Уже темно, но фонари зажглись ещё не везде, поэтому я даже не сразу признаю парней, с которых полчаса назад смывала искусственную кровь.

– Нуна! – зовёт меня жизнерадостный голос, в хозяине которого я безошибочно угадываю Ванына, – пойдём с нами пообедать!

Я вспоминаю, который сейчас час, и с улыбкой отвечаю, что для обеда поздновато. На возмущённое: «Нуна-а-а!», – скромно улыбаюсь, напоминая, что мы одного возраста, и это обращение ко мне неуместно. В тусклом свете уличных ламп мне наконец удаётся распознать помимо Ванына ещё троих: высокого и лопоухого Сечжу, такого же высокого Гоюна и теряющегося на их фоне ВиЮ.

– Нуна, мы тебя приглашаем, – громко, грудным голосом уговаривает Сечжу, снова употребив мерзкое обращение, – пойдём!

– Мне надо домой, – отговариваюсь я, нашарив в кармане телефон. Хорошо, что номер Туёля у меня на быстром вызове.

– Не хочет – не уговаривайте, – сурово прерывает лесть Сечжу ВиЮ, глядя на меня в упор, – может, Куан тоже моего взгляда испугалась.

Без омерзительного «нуна» и даже без фамилии. Просто – Куан. Меня так посторонние уже давно не называли.

– Впрочем, – резко выдаю я, выдержав с какой-то стати пугающий взгляд ВиЮ и расплываясь в улыбке, – раз вы так просите, у меня есть часок на токпокки.

Парень меняется в лице и усмехается, в то время как Сечжу даёт Ваныну «пять», шумно обсуждая, куда они хотят пойти есть. Молчаливый макнэ Гоюн послушно плетётся следом.

Быстро набираю Туёлю сообщение о том, где я и с кем. Он заменил мне брата и волнуется не меньше, чем когда-то волновался Юонг; да и небольшая осторожность будет не лишней в компании этих артистов.

Мы заходим в маленькую кафешку недалеко от здания канала, в двух шагах от станции «Сонсу». Парни рассаживаются за прямоугольным столом и оставляют мне место ближе к выходу. Во главе стола падает Ванын, который у них, судя по всему, запевала. Я опускаюсь на холодную кушетку-диванчик рядом с тихоней Гоюном, а напротив меня сидит хмурый ВиЮ и продолжает пялиться исподлобья.

– Теперь я начинаю понимать, что вы имели в виду под «пугающим взглядом», ВиЮ-щи, – скромно улыбаюсь я, когда наконец приносят токпокки.

Тот усмехается, а Сечжу, сидящий рядом с ним, заливается на всё заведение громовым и заводным смехом.

– Когда мы были трейни, Тай отказался идти с ним обедать, потому что испугался, – поясняет гигант, вытирая выступившие от смеха слёзы. Я вежливо киваю.

За час посиделок я довольно быстро знакомлюсь с характерами парней и даже немного с их историей. Самые болтливые – Сечжу и Ванын; причём первый хохочет от любой, даже самой неудачной шутки, а второй просто тараторит без умолку и совершенно не умеет держать язык за зубами. Гоюн действительно молчун, и я бы скорее приняла его за самого старшего участника, потому что, когда он открывает рот и что-то говорит, его высказывания звучат довольно мудро и лаконично. ВиЮ же очень закрытый. Он тоже редко говорит, его фразы отрывисты и порой совсем не в тему. Он в этой компании самый странный. Неудивительно, что один из их младшеньких его испугался.

Спустя час этого сомнительного мероприятия у меня наконец вибрирует телефон. Я пытаюсь выйти на улицу или хотя бы в зал, но Сечжу переваливается через весь стол и удерживает меня своими длинными руками.

– У тебя же нет от нас секретов, Куан-а? Отвечай здесь, что мы как не родные.

Я послушно сажусь обратно и принимаю звонок, мысленно извиняясь перед Туёлем.

– Куан-а, ты там в порядке? – раздаётся в трубке его обеспокоенный бас.

– Привет, оппа! – приторно-мерзким голосом пищу я, – конечно, я в порядке!

Туёль несколько секунд сконфуженно молчит.

– Они тебя совсем задолбали? Забрать тебя?

– Ой, что ты, оппа! – пищу я ещё выше и слащавее, – я прекрасно доберусь сама, со мной же четверо замечательных молодых людей, что мне будет!..

– Понял, сейчас приду, – сурово басит Чон и обрывает вызов.

Пока я прячу трубку в карман пальто, за столом царит тишина. Но стоит мне поднять глаза, как ко мне через стол тянется Ванын и вкрадчиво интересуется:

– Это твой парень, Куан-а?

– Что? Нет, – улыбаюсь я во все тридцать два, – мой очень близкий друг и почти брат.

– Ты со всеми близкими друзьями говоришь так… неформально? – ВиЮ явно с трудом даётся последнее слово, он прямо выплёвывает его. Сечжу стукает его в плечо и опять заливается смехом.

– Перестань, ВиЮ-я, не всем быть такими правильными, как ты, – хихикает Ванын. Гоюн согласно кивает, бормоча что-то вроде: «Хён прав».

ВиЮ конфузится и будто становится ещё меньше, хотя мы и так примерно одного роста. Ванын, видя, что беседа не клеится, спешит исправить ситуацию:

– Куан-а, тебе понравились наши песни? А идеи для клипов? Почему ты не хочешь нам пирсинг делать?

Он тарахтит как сломанное радио, а я лишь спокойно улыбаюсь, отстукивая пальцами неизвестный мне самой ритм и примерно раз в десять секунд поглядывая на часы. Ну где ты там застрял, Туёль?

– Хочешь, сделаем тебе пирсинг, – киваю я Ваныну, сдавшись под натиском этого на редкость активного парня, – надо, чтобы под концепт подходил. Как тебе идея клипсы на губу, похожей на змеиный язык?..

В этот момент перевожу взгляд почему-то на ВиЮ и прямо вижу, как он меняется в лице. Брови хмурятся, глаза сужаются в тонкие щёлочки, а пухлые губы сворачиваются в такую узкую линию, что даже удивиться не успеваешь. Артист смотрит куда-то за мою спину, туда же пялится Сечжу. Ванын замолкает на полуслове и тоже таращится куда-то за меня. Наконец и я решаю повернуться.

– Обыскался, поехали, – не здороваясь, бурчит Туёль, опуская тяжёлую руку мне на плечо. Он в кожаной куртке и тяжёлых берцах, вся одежда, даже маска, чёрная. Маску он намеренно не опускает, а наоборот, надвигает поближе на глаза чёрную кепку с какой-то белой надписью.

– Ты уже готов, я смотрю, – тихо комментирую я, поднимаясь с кушетки. Айдолы не шевелятся.

– Тебе бы тоже не мешало, – Туёль улыбается, хотя этого не видно под маской, и пропускает меня вперёд, к выходу.

Я поворачиваюсь к компании и уже готовлюсь произнести короткое вежливое прощание, как Ванын вскакивает из-за стола, кланяется и протягивает Туёлю руку:

– Приятно познакомиться, друг Куан! Я Ванын!

Туёль насмешливо и небрежно кидает ему руку и сжимает пальцы певца с такой силой, что бедняге не удаётся спрятать гримасу. Я наступаю Чону на ногу, он ослабляет хватку и трясёт почти безжизненному айдолу руку, даже не удосужившись на взаимный поклон.

– Взаимно, Ванын-а. Взаимно.

Я прощаюсь простым поклоном, без лишних объяснений, хватаю Туёля под локоть и вылетаю из кафе. У дверей уже стоит авто с замазанным грязью номером.

– Они мне не нравятся, – заявляет Чон, едва мы садимся в машину.

– Будто я от них без ума, – бурчу в ответ.

– Тот, который пожал мне руку, – скользкий тип, не подпускай его близко, – с какой-то отеческой заботой Туёль тут же начинает раздавать поручения, а я, как послушная «дочь», лишь молча киваю, соглашаясь, – у лопоухого лицо дебила, у носатого – идиота. А у парня со страшными глазами вообще рожа очень знакомая, не могу вспомнить, где его видел. Он не наш?

– Окстись, – неподдельно ужасаюсь я, – чтобы айдол – и на оппозиционных митингах? Да такое едва ли не смертной казнью карается!

– Едва ли? – переспрашивает Туёль и тут же осекается: – ах да, айдолы. Это же другая Ступень развития…

И он вдавливает педаль газа в пол, так, что машина ревёт, а шины визжат. Я смотрю на него с каким-то трепетным восхищением: когда Туёль злится, он поразительно похож на Юонга в минуты горячего фанатизма.

Машина тормозит, издавая что-то среднее между стоном, визгом и скрипом. Старушке Хасоль скоро будет двадцать, но она на удивление бодра и вполне себе в рабочем состоянии. Юонг подарил её Туёлю на совершеннолетие, и Чон мне как-то оптимистично заявил, что эта машина его даже переживёт.

Мы останавливаемся у небольшого сарая, в котором нас уже ждёт несколько десятков человек и огромный чёрно-красный фургон, на боках которого нарисованы символы оппозиции. Туёль паркует машину в кустах, я завязываю волосы в пучок, натягиваю на себя спортивные штаны, бесформенную толстовку (стащила из шкафа брата) и кепку, в завершении цепляю на лицо маску. Вся одежда чёрная и лишь изредка красная – это цвета восстания. Цвета «утиля». Наши цвета.

Мои ребята уже расселись в фургоне, за рулём, как обычно, Чинсу. Он кивает мне, когда я вхожу вслед за Туёлем, и наверняка улыбается – он вообще улыбчивый, но под маской этого не разглядеть. Когда я киваю ему в ответ, он надвигает кепку на брови козырьком вперёд и резко стартует. Фургон потряхивает, потому что мы мчимся по внедорожью, почти не соблюдая правила. Туёль говорит, что так быстрее. Мне такой способ передвижения не нравится до сих пор.

– В следующий раз пойдём организованными группами пешком, – предупреждаю Чона, когда мы очередной раз оказываемся близки к тому, чтобы перевернуться на бок. Туёль усмехается:

– Хорошо, что ты говоришь про следующий раз. Уверена в успехе?

– У меня хорошее предчувствие. Дай мне биту.

Чинсу гасит фары и едет уже практически вслепую. Мы вооружаемся битами, ножами, самодельными гранатами и какой-то огнестрелкой – понятия не имею, где они раз за разом достают все эти игрушки. Туёль натягивает мне на голову, поверх кепки, маленький чёрный шлем, а на себя надевает ярко-красный. Лидер должен быть хотя бы в относительной безопасности.

У мрачного полуразрушенного здания на окраине Сеула уже толпятся люди. Это детдомовцы, которые не прошли отбор Системы и которых за ненадобностью выкидывают, как сломанные игрушки. Маленькие, грязные, испуганные дети смотрят на взрослых в форме, которые отгоняют их от дверей ветхого, но казавшегося им безопасным дома. Его сожгут вместе с теми, кто остался внутри, а потом снесут его остатки, чтобы на его месте построить здание очередного агентства для продвижения айдолов. Судьба детей предрешена: в лучшем случае их отправят по гетто на чёрные работы. В наиболее вероятном – просто сотрут с лица земли.

Даже внутри фургона слышатся завывания и рёв малышей. Большинству нет и двенадцати. Недалеко от детдома спряталось ещё полсотни наших – они ждут знака.

– Санын, Кухён, пойдёте со мной за детьми, – командую я, вытаскивая из кармана маленькую сигнальную ракету – её сделал Чинсу, чтобы было удобно носить с собой, – Кунь, дашь сигнал через десять минут.

Туёль кивает на кличку, фургон останавливается, мы втроём выпрыгиваем и, пригнувшись, слившись с ночной тьмой, бежим в сторону дома.

Фары полицейских патрулей освещают только само здание, на детей свет практически не падает, поэтому они стоят как-то обособленно. Их даже никто не охраняет, они всё равно от страха не могут двигаться. Мы бесшумно подбегаем к ним, я прячу биту за спину и осторожно дотрагиваюсь до плеча одного из мальчиков.

– Эй, приятель, кто у вас тут старший?

Пацан испуганно смотрит на меня, но не кричит – скорее всего, уже нет сил. Его глаза и щёки красные и опухшие от слёз, губы искусанные в кровь, двух передних зубов нет. На вид ему лет пятнадцать.

– Ну я, – басит он грубо.

– Как тебя зовут?

– Дасоль.

– Цянь, – представляюсь я кличкой, которую в целях конспирации раньше носил Юонг, и немного приспускаю маску, чтобы мальчик проникся ко мне хотя бы слабым доверием, – слушай, мы с друзьями хотим вам помочь. Сможешь организовать малышей, чтобы они тихо последовали за нами?

Дасоль хмурит брови и смотрит на меня с нескрываемым презрением.

– Откуда мне знать, что вы не из «этих»? – задаёт он вполне справедливый вопрос.

Я машу своим рукой, они закатывают рукава и показывают татуировки. Сама я с трудом оттягиваю ворот толстовки, демонстрируя метку на ключице.

– Вы из сопротивления?! – шёпотом ахает мальчик, тут же закрывая руками рот. Мы киваем, и Дасоль тут же, без лишних слов, толкает в бок стоящую рядом девочку примерно того же возраста и начинает ей что-то быстро шептать.

Мало-помалу дети кучкуются по группкам. Самых маленьких мы уводим первыми. Когда две большие группы уходят и остаётся ещё три, с детьми постарше, от десяти лет, Дасоль ловит меня за локоть.

– В доме осталось несколько ребят, – шёпотом говорит он мне, хотя вой сирены, кажется, перебьёт даже самый громкий ор, – вы их заберёте?

Я машу рукой Кухёну и пальцем указываю на дом.

– Сколько? – одними губами интересуется мой товарищ, и Дасоль показывает ему семь пальцев. Кухён кивает и исчезает в чёрной тени ветхого строения.

– Иди за Санын-хёном, – я легонько подталкиваю Дасоля к последней группе детей, – он отведёт вас в безопасное место, пока тут всё не закончится.

– Вы будете стрелять? – даже при такой тьме видно, как у мальчишки горят глаза.

– Надеюсь, не придётся, – я треплю его по волосам, хотя мы почти одного роста.

– А можно посмотреть?

Я едва заметно вздыхаю и наклоняюсь, чтобы посмотреть Дасолю в глаза. У него умный взгляд, может, в будущем он станет известным учёным или чем-то вроде этого… Хорошо, что у меня именно такие надежды на будущее, которое непременно настанет после того, как мы разобьём эту треклятую Систему в клочья.

Вопрос о «посмотреть» или «помочь» мелькает из раза в раз, особенно когда имеешь дело с детьми и подростками. Я ласково улыбаюсь мальчику, стараясь не спугнуть это желание присоединиться к сопротивлению.

– Мы действуем незаконно, понимаешь, Дасора? Если тебя тут поймают вместе с нами, ни о каком твоём будущем и речи быть не может.

– А если я хочу помогать вам?

Я легонько щёлкаю его по носу, но не так, чтобы он почувствовал себя униженным или уязвлённым. Протягиваю ему кулак.

– Обратись с этим вопросом к Саныну.

В этот момент Санын подходит, чтобы забрать последнего ребёнка. Дасоль стукает по моей руке своим кулачком, и, как только Санын берёт его за руку, чтобы увести, с другой стороны улицы вылетает ярко-красная сигнальная ракета. Мальчик завороженно смотрит на неё, в то время как Санын силком утаскивает его в сторону ещё одного – детского – фургона.

– Пиф-паф, чупакабрики! – восхищённо визжит Дасоль, но его голос тонет в гортанном вое Туёля.

Рёв разлетается по всей округе. Повстанцы сливаются в одну огромную чёрную волну и набрасываются на стражей порядка. С другой стороны дома собирается вторая группа оппозиции; они оцепляют здание, кто-то уже помчался обезвреживать взрывчатки (хотя это просили сделать до эвакуации детей). Я, с битой наперевес, чувствуя в себе силу десятков погибших за наше дело, влетаю в гущу людей, пробиваясь к полицейскому фургону.

Люди смешались в одно сплошное месиво, но я уже научилась отличать своих от чужих даже при таком скудном освещении. Внезапно свет прожекторов ударяет по глазам, но я успеваю вовремя сориентироваться и избежать удара дубинкой по макушке – её вместо меня получает какой-то парень в форме.

Дорога к машине занимает дольше, чем я загадывала. В конце концов меня подсаживают на плечах, я забираюсь на фургон и становлюсь в полный рост (идеальная мишень, ну же, пальните кто-нибудь). Стрелок не заставляет себя долго ждать, но мажет. Его промах встречают дружным воем и улюлюканьем. Ко мне на машину взбирается Туёль и лёгким, привычным уже движением подсаживает меня на плечи.

– Давай!

Я выпускаю сигналку, и в этот же момент все окрестные машины подлетают в воздух. Мои ребята поработали на славу, но я даже знать не хочу, как именно они перетащили взрывчатку из здания в транспорт. Надеюсь, все они целы.

Туёль, всё ещё качая меня на плечах, достаёт из ниоткуда небольшой рупор и орёт прямо в него так, что его становится слышно, думаю, и в соседнем районе:

– Этой ночью Система Трёх Ступеней пыталась избавиться от сотни детей, потому что они якобы не прошли отбор, – в его голосе слышатся такая ненависть и такое презрение, что я, сидя на его плечах, чувствую, как он дрожит, какая потрясающая от него исходит энергетика, – из них не вышло артистов, не вышло покорного стаффа и не получилось послушных бездумных рабов. Они могут стать кем угодно, но у них отняли будущее, признав «негодными». А вдруг кто-то из этих детей откроет лекарство от всех болезней? Вдруг кто-то из них построит ракету и улетит покорять дальние планеты? Неужели мы готовы зарубить их будущее на корню, просто потому, что они не встали ни на одну Ступень?!

Его речь проникновенная и живая, хотя и очень путанная. Туёль наконец снимает меня с плеч и, продолжая орать в рупор, машет над головой битой.

– Вам говорят, что оппозиция – зло, но самое настоящее зло – это Система, которая убивает людей, даже самых маленьких и беспомощных, которые не подошли под её стандарты. Мы – за гуманность и справедливость! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях, разве не так?!