Взгляд Джоконды: сбежавшая невеста

– Найдёте, – согласилась Вилора. – И тогда посмотришь ему в глаза. И увидишь: чудовище. Или просто старик, который сошёл с ума от одиночества и горя. Но результат один. Он забрал жизни. И за это нужно ответить.

Мона вышла в ночной город. Воздух был холодным, свежим. Где-то там, в одной из квартир, среди обычных людей, жил человек, который, возможно, знал, где правая рука Марины Соколовой. И где тело Елены Воронцовой.

И завтра они придут к нему.

Глава 7: Лицо в зеркале

Утро встретило команду серым, моросящим дождём. Мона приехала к зданию оперативно-аналитического отдела за десять минут до назначенного времени. Савва уже стоял у входа – в чёрной непромокаемой куртке, с рюкзаком за спиной, лицо сосредоточенное, взгляд внимательный.

– Мона, – кивнул он. – Готова?

– Нет, – честно ответила она. – Но это не важно.

Он тихо хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Они вместе поднялись на третий этаж. Макар ждал их в своём кабинете – просторном, светлом, с большим окном и минималистичной обстановкой. На стене – карта города с красными точками, на столе – папки, ноутбук, два термоса с кофе.

Сам Макар был в форме – безупречно отглаженной, с погонами майора. Он выглядел собранным, спокойным, готовым.

– Садитесь, – указал он на стулья. – План такой: едем втроём. Я – как следователь, официально. Вы двое – консультанты. Савва, ты будешь фиксировать на диктофон, если он согласится говорить. Мона, ты наблюдаешь. Реакции, мимику, то, что между слов. Если почувствуешь, что он врёт – дашь мне знак.

– Какой? – спросила Мона.

– Покашляй. Дважды.

Она кивнула.

– А если он откажется разговаривать?

– Тогда включим официальный рычаг. Повестка в отдел. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Старик, больной, одинокий. Возможно, он даже рад будет, что кто-то пришёл. – Макар встал, взял папку. – Поехали.

Они спустились к служебной машине – тёмно-синий седан без опознавательных знаков. Макар сел за руль, Мона – на переднее сиденье, Савва – назад. Дождь усиливался, барабаня по крыше машины, как метроном, отсчитывающий время.

Улица Тургенева оказалась тихим, старым районом – пятиэтажки хрущёвской эпохи, облезлые подъезды, детские площадки с ржавыми качелями. Дом 45 ничем не выделялся. Подъезд пах сыростью и кошачьей мочой. Лифта не было. Они поднялись на третий этаж пешком.

Квартира 12. Макар позвонил. Долгие секунды тишины. Потом – шарканье, кашель, скрип замка.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо.

Старик. Лет под семьдесят. Лицо осунувшееся, небритое, с сетью морщин. Глаза мутные, водянистые, но настороженные. Редкие седые волосы, торчащие во все стороны. Одет в застиранную майку и видавшие виды спортивные штаны. От него пахло лекарствами и немытым телом.

– Чего надо? – голос хриплый, подозрительный.

Макар достал удостоверение.

– Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Геннадий Сергеевич Воронцов?

– Ну я. Чего случилось? Я ничего не…

– Мы не по поводу вас. По старому делу. Можем войти? Несколько вопросов.

Старик помедлил, потом снял цепочку, отступил. Они вошли.

Квартира была маленькой, захламлённой, с запахом застоявшегося воздуха и чего-то кислого. В комнате – старый диван, телевизор, стол, заваленный пустыми блистерами от таблеток и грязной посудой. На стенах – выцветшие обои, пятна сырости. Никаких фотографий. Никаких личных вещей.

Макар сел на край дивана, указал Моне и Савве сесть рядом. Воронцов остался стоять, привалившись к стене, скрестив руки на груди.

– Геннадий Сергеевич, – начал Макар спокойно, – мы расследуем дело о пропаже вашей бывшей жены, Елены Воронцовой. 1989 год. Помните?

Лицо старика дёрнулось. Глаза метнулись в сторону.

– Да чего помнить. Тридцать лет прошло. Её не нашли. Закрыли дело. Детей забрали. Всё.

– Но вы ведь думали о том, что с ней могло случиться? – Макар говорил мягко, почти участливо. – Вы же были с ней в браке. Знали её.

Воронцов хмыкнул, злобно.

– Знал. Дура она была. Вечно не там, не с теми. Развелась со мной, говорит, я пью. А сама… сама с кем попало путалась. Я предупреждал – плохо кончишь. Вот и кончила.

Мона напряглась. Его тон был не скорбным. Он был довольным.

– Вы считаете, она заслужила то, что с ней случилось? – спросил Макар, не меняя интонации.

Воронцов пожал плечами.

– Я не считаю. Я знаю. Она выбрала. Сама. Бросила семью. Детей. Меня. За что? За какого-то… – он осёкся, смолчал.

– За кого? – тихо переспросил Макар.

– Не знаю. Не помню. Да и не важно уже.

Савва, сидевший рядом с Моной, тихо включил диктофон в кармане. Мона смотрела на Воронцова, пытаясь прочесть его. Он был зол. Он был обижен. Но был ли он убийцей?

– Геннадий Сергеевич, вы работали на заводе «Красный пролетарий», – продолжил Макар. – Вместе с мастером Кузнецовым. Виктором Григорьевичем. Помните его?

Воронцов замер. На его лице мелькнуло что-то – страх? Осторожность?

– Кузнецова? Да. Был такой. Мастер. Хороший. Справедливый.

– А близко вы с ним общались?

– Как все. На работе.

– А вне работы?

Пауза.

– Не, не особо. Он больше к себе.

Макар достал из папки фотокопию страницы дневника. Положил на стол.

– Узнаёте почерк?

Воронцов подошёл, посмотрел. Его лицо побледнело.

– Это… это его. Виктора. Он всегда так писал. Аккуратно.

– Читали когда-нибудь его записи?

– Нет. Он их прятал.

– А знали, что он записывает?

Воронцов сглотнул, отвернулся.

– Ну… догадывался. Он говорил, что ведёт… типа дневник. Для себя. Чтоб помнить.

– Что помнить? – Макар подался вперёд, его голос стал чуть жёстче.

– Не знаю! Он не делился!

Мона покашляла. Дважды. Макар уловил.

– Геннадий Сергеевич, – сказал он ровно, глядя старику прямо в глаза, – в этом дневнике Кузнецов описывает, как он наблюдал за женщинами с завода. И как решал их «освободить» от неправильного выбора. Вы знали, что он убивал?

Тишина. Долгая, звенящая.

Воронцов опустился на стул, закрыл лицо руками.

– Я… я не знал. Точно. Я только… только догадывался.

– Когда?

– После того, как Лены не стало. Я… я вспомнил. Виктор как-то говорил. Про руки. Что руки – это выбор. Что если женщина делает неправильный выбор, она… она теряет право выбирать.

Мона почувствовала, как кровь стынет в жилах.

– И вы ничего не сказали? Не пошли в полицию?

Воронцов поднял голову, в его глазах – злоба и страх.

– А чего сказать? Доказательств не было! Да и… и я боялся. Виктор был странный. Сильный. Умный. Если бы узнал, что я на него… Он бы и меня…

Макар встал, подошёл ближе.

– Где Кузнецов сейчас?

– Не знаю. Умер, наверное. Сто лет уже прошло.

– А тело Елены? Где её тело?

Воронцов закачал головой.

– Не знаю. Клянусь. Я не знаю. Виктор никогда не говорил. Он только… только однажды сказал, что «она теперь там, где тихо». Больше ничего.

Макар выпрямился, посмотрел на Мону и Савву. В его глазах – холодная решимость.

– Геннадий Сергеевич, вы поедете с нами в отдел. Дадите официальные показания. И мы найдём то, что осталось от Кузнецова. И от вашей бывшей жены.

Воронцов не сопротивлялся. Он только кивнул, обречённо.

По дороге обратно в машине царила тишина. Воронцов сидел сзади, уставившись в окно. Савва просматривал запись на диктофоне. Мона смотрела на дождь, текущий по стеклу.

– Он не убийца, – тихо сказала она.

– Но пособник, – ответил Макар. – Знал, молчал. Это тоже вина.

Мона кивнула.

– А где искать Кузнецова? Или его тело?

Макар сжал руль.

– Савва, ты говорил, есть неопознанное тело из 95-го. В Северской. Завтра поднимаем эксгумацию. Если это он – дело закрыто. Если нет – ищем дальше.

Савва кивнул.

– Я подниму все базы кладбищ, моргов, больниц Краснодарского края с 1990 по 2000 год. Возможно, где-то есть ещё «неопознанный мужчина» с отсутствием мизинца.

– Делай, – коротко сказал Макар.

Мона повернуласьк нему.

– А если он жив? Если всё это время он прятался?

Макар посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что видела у Василисы – знание тёмной стороны человеческой природы.

– Тогда мы его найдём. И посадим. Навсегда.

Дождь усилился, превращая город в размытое пятно. Где-то там, возможно, лежали кости трёх женщин, чьи руки были отняты у них за «неправильный выбор».

И команда Моны не остановится, пока не вернёт им голоса.

Глава 8: Папка из серого картона

Утро встретило команду серым, моросящим дождём. Мона приехала к зданию оперативно-аналитического отдела за десять минут до назначенного времени. Савва уже стоял у входа – в чёрной непромокаемой куртке, с рюкзаком за спиной, лицо сосредоточенное, взгляд внимательный.

– Мона, – кивнул он. – Готова?

– Нет, – честно ответила она. – Но это не важно.

Он тихо хмыкнул, но в его глазах мелькнуло понимание. Они вместе поднялись на третий этаж. Макар ждал их в своём кабинете – просторном, светлом, с большим окном и минималистичной обстановкой. На стене – карта города с красными точками, на столе – папки, ноутбук, два термоса с кофе.

Сам Макар был в форме – безупречно отглаженной, с погонами майора. Он выглядел собранным, спокойным, готовым.

– Садитесь, – указал он на стулья. – План такой: едем втроём. Я – как следователь, официально. Вы двое – консультанты. Савва, ты будешь фиксировать на диктофон, если он согласится говорить. Мона, ты наблюдаешь. Реакции, мимику, то, что между слов. Если почувствуешь, что он врёт – дашь мне знак.

– Какой? – спросила Мона.

– Покашляй. Дважды.

Она кивнула.

– А если он откажется разговаривать?

– Тогда включим официальный рычаг. Повестка в отдел. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Старик, больной, одинокий. Возможно, он даже рад будет, что кто-то пришёл. – Макар встал, взял папку. – Поехали.

Они спустились к служебной машине – тёмно-синий седан без опознавательных знаков. Макар сел за руль, Мона – на переднее сиденье, Савва – назад. Дождь усиливался, барабаня по крыше машины, как метроном, отсчитывающий время.

Улица Тургенева оказалась тихим, старым районом – пятиэтажки хрущёвской эпохи, облезлые подъезды, детские площадки с ржавыми качелями. Дом 45 ничем не выделялся. Подъезд пах сыростью и кошачьей мочой. Лифта не было. Они поднялись на третий этаж пешком.

Квартира 12. Макар позвонил. Долгие секунды тишины. Потом – шарканье, кашель, скрип замка.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо.

Старик. Лет под семьдесят. Лицо осунувшееся, небритое, с сетью морщин. Глаза мутные, водянистые, но настороженные. Редкие седые волосы, торчащие во все стороны. Одет в застиранную майку и видавшие виды спортивные штаны. От него пахло лекарствами и немытым телом.

– Чего надо? – голос хриплый, подозрительный.

Макар достал удостоверение.

– Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Геннадий Сергеевич Воронцов?

– Ну я. Чего случилось? Я ничего не…

– Мы не по поводу вас. По старому делу. Можем войти? Несколько вопросов.

Старик помедлил, потом снял цепочку, отступил. Они вошли.

Квартира была маленькой, захламлённой, с запахом застоявшегося воздуха и чего-то кислого. В комнате – старый диван, телевизор, стол, заваленный пустыми блистерами от таблеток и грязной посудой. На стенах – выцветшие обои, пятна сырости. Никаких фотографий. Никаких личных вещей.

Макар сел на край дивана, указал Моне и Савве сесть рядом. Воронцов остался стоять, привалившись к стене, скрестив руки на груди.

– Геннадий Сергеевич, – начал Макар спокойно, – мы расследуем дело о пропаже вашей бывшей жены, Елены Воронцовой. 1989 год. Помните?

Лицо старика дёрнулось. Глаза метнулись в сторону.

– Да чего помнить. Тридцать лет прошло. Её не нашли. Закрыли дело. Детей забрали. Всё.

– Но вы ведь думали о том, что с ней могло случиться? – Макар говорил мягко, почти участливо. – Вы же были с ней в браке. Знали её.

Воронцов хмыкнул, злобно.

– Знал. Дура она была. Вечно не там, не с теми. Развелась со мной, говорит, я пью. А сама… сама с кем попало путалась. Я предупреждал – плохо кончишь. Вот и кончила.

Мона напряглась. Его тон был не скорбным. Он был довольным.

– Вы считаете, она заслужила то, что с ней случилось? – спросил Макар, не меняя интонации.

Воронцов пожал плечами.

– Я не считаю. Я знаю. Она выбрала. Сама. Бросила семью. Детей. Меня. За что? За какого-то… – он осёкся, смолчал.

– За кого? – тихо переспросил Макар.

– Не знаю. Не помню. Да и не важно уже.

Савва, сидевший рядом с Моной, тихо включил диктофон в кармане. Мона смотрела на Воронцова, пытаясь прочесть его. Он был зол. Он был обижен. Но был ли он убийцей?

– Геннадий Сергеевич, вы работали на заводе «Красный пролетарий», – продолжил Макар. – Вместе с мастером Кузнецовым. Виктором Григорьевичем. Помните его?

Воронцов замер. На его лице мелькнуло что-то – страх? Осторожность?

– Кузнецова? Да. Был такой. Мастер. Хороший. Справедливый.

– А близко вы с ним общались?

– Как все. На работе.

– А вне работы?

Пауза.

– Не, не особо. Он больше к себе.

Макар достал из папки фотокопию страницы дневника. Положил на стол.

– Узнаёте почерк?

Воронцов подошёл, посмотрел. Его лицо побледнело.

– Это… это его. Виктора. Он всегда так писал. Аккуратно.

– Читали когда-нибудь его записи?

– Нет. Он их прятал.

– А знали, что он записывает?

Воронцов сглотнул, отвернулся.

– Ну… догадывался. Он говорил, что ведёт… типа дневник. Для себя. Чтоб помнить.

– Что помнить? – Макар подался вперёд, его голос стал чуть жёстче.

– Не знаю! Он не делился!

Мона покашляла. Дважды. Макар уловил.

– Геннадий Сергеевич, – сказал он ровно, глядя старику прямо в глаза, – в этом дневнике Кузнецов описывает, как он наблюдал за женщинами с завода. И как решал их «освободить» от неправильного выбора. Вы знали, что он убивал?

Тишина. Долгая, звенящая.

Воронцов опустился на стул, закрыл лицо руками.

– Я… я не знал. Точно. Я только… только догадывался.

– Когда?

– После того, как Лены не стало. Я… я вспомнил. Виктор как-то говорил. Про руки. Что руки – это выбор. Что если женщина делает неправильный выбор, она… она теряет право выбирать.

Мона почувствовала, как кровь стынет в жилах.

– И вы ничего не сказали? Не пошли в полицию?

Воронцов поднял голову, в его глазах – злоба и страх.

– А чего сказать? Доказательств не было! Да и… и я боялся. Виктор был странный. Сильный. Умный. Если бы узнал, что я на него… Он бы и меня…

Макар встал, подошёл ближе.

– Где Кузнецов сейчас?

– Не знаю. Умер, наверное. Сто лет уже прошло.

– А тело Елены? Где её тело?

Воронцов закачал головой.

– Не знаю. Клянусь. Я не знаю. Виктор никогда не говорил. Он только… только однажды сказал, что «она теперь там, где тихо». Больше ничего.

Макар выпрямился, посмотрел на Мону и Савву. В его глазах – холодная решимость.

– Геннадий Сергеевич, вы поедете с нами в отдел. Дадите официальные показания. И мы найдём то, что осталось от Кузнецова. И от вашей бывшей жены.

Воронцов не сопротивлялся. Он только кивнул, обречённо.

По дороге обратно в машине царила тишина. Воронцов сидел сзади, уставившись в окно. Савва просматривал запись на диктофоне. Мона смотрела на дождь, текущий по стеклу.

– Он не убийца, – тихо сказала она.

– Но пособник, – ответил Макар. – Знал, молчал. Это тоже вина.

Мона кивнула.

– А где искать Кузнецова? Или его тело?

Макар сжал руль.

– Савва, ты говорил, есть неопознанное тело из 95-го. В Северской. Завтра поднимаем эксгумацию. Если это он – дело закрыто. Если нет – ищем дальше.

Савва кивнул.

– Я подниму все базы кладбищ, моргов, больниц Краснодарского края с 1990 по 2000 год. Возможно, где-то есть ещё «неопознанный мужчина» с отсутствием мизинца.

– Делай, – коротко сказал Макар.

Мона повернулась к нему.

– А если он жив? Если всё это время он прятался?

Макар посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что видела у Василисы – знание тёмной стороны человеческой природы.

– Тогда мы его найдём. И посадим. Навсегда.

Дождь усилился, превращая город в размытое пятно. Где-то там, возможно, лежали кости трёх женщин, чьи руки были отняты у них за «неправильный выбор».

И команда Моны не остановится, пока не вернёт им голоса.

Глава 9: При свете ксеноновых ламп

Глава 9: При свете ксеноновых ламп

В морге пахло кислым железом и йодом. Белёсый свет ксеноновых ламп размывал тени, и Савва подумал, что этим лампам безразлично, кто лежит на каталке – гений или преступник. Запах формалина и старости въелся в кожу. Макар, скинув перчатки, смотрел на запылённое окно архива, за которым клубился туманный краснодарский вечер. Эксгумация дала ответ, который лишь породил десяток новых вопросов. Да, это был Кузнецов. Патологоанатом, сухонький мужчина в фартуке, хлопнул перчаткой по металлическому бортику.

– С мизинцем совпало. Группа крови, изотопный профиль волос – тоже. Гемагглютинация дала чистый маркер. Одним словом, Кузнецов.

Мона молча кивнула: на шапочке сине-чёрным маркером был выведен её собственный тезис – «Факт ≠ Истина». Тело нашлось, но объяснений стало меньше. Как он, одиночка без машины, оказался в сосновых ельниках за сорок километров от последней отметки телефона?

– Вопрос леса я беру на себя, – сказала она. – Попробую дёрнуть пару людей из «Охраны угодий», узнаю, кто и что видел по камерам. Её каналы уже работали, сеть закинута. Информация о последних днях Кузнецова должна была всплыть, как труп в стоячей воде. Рано или поздно.

Провал с перчаткой бесил Макара. Перчатка Соколовой будто растворилась в воздухе. Вещественное доказательство хранилось не долго, исчезло в первую неделю расследования. почему не обратили на это внимания? Это был раздражающий вопрос.

Перчатка Анны не дала результата. Вернее результат был странным: практически стерильна, никаких следов. Можно смело предполагать, что подброшена с умыслом. Каким?

-Перчатка Анны, – сказала она тихо, не глядя на Макара. – Совершенно стерильная. Кто-то не просто подбросил улику. Кто-то демонстративно показал нам свою осторожность. Или… свою насмешку.

Тело Елены Воронцовой разыскивали всей командой. Нашла (кто бы сомневался!) Вилора ( не зря же имя у нее – Виктория Лорда, в честь победы Ленина!): органы решили, что нашли труп проститутки. Вилора светилась мрачным удовлетворением:

-Воронцову опознали по фото. По той самой детали, которую «доблестные» коллеги решили не замечать, – отрезанная рука. Труп проститутки, говорили? Удобно. Мусор на свалке. Нашли у старого кладбища. Это не случайность. Это почерк. Место выбрано со смыслом, с намёком на вечный покой, которого у жертвы не будет.

Она положила перед ними распечатку – размытый кадр с места обнаружения. На заднем плане угадывался силуэт кладбищенской ограды. Новая зацепка, тянущаяся, как нить Ариадны, в самый центр лабиринта.

Кузнецова никто поблизости не видел (Макар проверил). Цифровые джунгли Саввы не дали почти ничего. Кузнецов растворился в эфире до своего последнего выхода в лес. И это тоже был знак. Но среди цифрового пепла Савва отыскал алмаз – скан железнодорожного билета. Билета в Геленджик! Неужели придется встречаться с женихом Анны, Сергеем Петровым?

-Первоначальная версия, обычно самая верная, – буркнула под нос Мона, сама сомневаясь в причастности Петрова. – Да , муж, в нашем случае жених, в большинстве случаев виновен. Но у нас эксклюзив.. Без руки.

Макар решил навестить и побеседовать с бывшим яхтсменом. Мона напросилась за компанию: ей нужен был портрет убийцы, надо собрать максимум информации для Васи, она его для Моны и нарисует. Профайлер от Бога, но пока мало данных. Ни один факт не становился в свой пазл, все было намазано и притёрто.

Мона бесшумно встала рядом:

-Я еду с тобой.

-Зачем? Собирать портрет по горячим следам?

-По горячим? След уже остывший, Макар. Но Петров – живой кусок пазла. Его жесты, интонации, что он скрывает за улыбкой… Мне нужно это видеть. Чтобы Василиса могла это нарисовать. Она ждёт данных. А я не подвожу своих.

Савва, тем временем, погрузился в цифровую пучину времени. Его запрос был прост и безграничен: найти подобное. Савва искал подобные преступления за период с 1985г до смерти Кузнецова. Всплыли пара дел. История любила повторяться, и Савва искал её отголоски в затхлых электронных папках и оцифрованных газетных полосах.

-Нашёл пару интересных теней, – сообщил он, голос его звучал из колонки устало и призрачно. – Всё обсудим на сборе. Завтра. У Вилоры.

Вилора кивнула, и в её глазах мелькнула искорка чего-то, почти человеческого.

-Я обещала меренговый рулет. Архив к восьми будет наш. Прибывайте все. Мона, Макар – с новостями из Геленджика. Савва – с призраками из прошлого. Василиса вечером даст знать, сможет присутствовать или нет.

Они расходились в предрассветной мгле, каждый со своей ношей. Макар думал о билете в Геленджик – маленьком бумажном ключе, который мог открыть дверь в ад. Мона рисовала в уме будущий портрет: холодные глаза, уверенные движения, тайна, спрятанная внутренним спокойствием. А в тишине архива, среди тонн безмолвной бумаги, уже ждала их следующая встреча. И меренговый рулет, сладкий и воздушный, на столе, вокруг которого они попытаются сложить картину из крови, тайн и отрезанных рук.

Глава 10: Геленджик. Шкипер в синей кепке

Глава 10: Геленджик. Шкипер в синей кепке

Дорога в Геленджик была молчаливой. Макар вёл машину, его профиль на фоне мелькающих кипарисов был непроницаем. Мона листала досье в планшете, но мысли её кружились вокруг одной фразы: «Вы все тут как эти невесты – слово дали и тут же за ветром!»

Они нашли его не в офисе и не в марине. Они нашли его на пыльной парковке у оптового склада на самой окраине города, где пахло мазутом, дешёвым пластиком и тоской. Он разгружал коробки с яркими пляжными ковриками из фургона с потёртыми боками.

Сергей Викторович Петров. Бывший яхтсмен, мечтавший о гонках и белых парусах на фоне лазурного моря. Теперь он был человеком в синей бейсболке с выцветшим логотипом пива, в застиранной футболке и рабочих штанах. Его движения были отработаны до автоматизма, но в каждом взмахе, в котором он швырял коробку на поддон, читалась не физическая усталость, а глухое, выжженное равнодушие. Жизнь сломала его не одним ударом, а долгими, монотонными годами трения.

Макар вышел из машины. Его спортивная, подтянутая фигура в тёмном джемпере и аккуратных джинсах резко контрастировала с окружающим убожеством. Он не был похож на стереотипного опера. Скорее, на девелопера, забредшего не в тот район. Но его спокойный, всевидящий взгляд заставил нескольких грузчиков замереть.

–Сергей Викторович? – голос Макара был ровным, без угрозы, но и без дружелюбия. Просто констатация.

Петров обернулся. Лицо его было изборождено морщинами, загорелое до цвета старой кожи. Глаза, когда-то, наверное, ясные и дерзкие, теперь были тусклыми, как мутное стекло. Он смерил Макара взглядом, потом перевёл его на Мону, вышедшую из машины. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Было лишь привычное ожидание неприятностей.

-Я. А вы кто? Покупатели? Склад закрыт для розницы.

-Майор Вятич, оперативно-аналитический отдел. Это моя коллега. Хотели бы задать несколько вопросов. Не помешаем?

Петров пожал плечами, вытер ладони о штаны.

-Делайте что хотите. У меня график. Среда, пятница, воскресенье – развоз. Сегодня среда.– Он говорил монотонно, как заведённая машина, озвучивающая своё расписание. Ад по расписанию.

Он повёл их не в контору, а к старой скамейке у забора, откуда открывался вид на ржавые цистерны и полоску далёкого моря. Село, тяжело вздохнув.

-Про что вопросы? Я налоги плачу. С пожарными всё утряс.

-Про 1987 год, Сергей Викторович. Про Анну.

Мона, стоя чуть поодаль, наблюдала. Она видела, как при этом имени в Петрове ничего не дрогнуло. Не было вспышки боли, но не было и полного равнодушия. Было… ничего. Как будто имя стёрлось из памяти вместе с чувствами.

-Анна, – повторил он без интонации. – Давно было. Она сбежала. От меня, от города. Что тут ещё спрашивать? В милиции всё сказал тогда.

-Вы сказали очень мало, – мягко вставил Макар. – И уехали из Краснодара почти сразу. Почему так быстро?

Петров уставился в точку на асфальте.

-А зачем оставаться? Насмешка одна. Жених, которого кинули. Все пальцами показывали. Лучше начать с нуля. Вот и начал.– Он махнул рукой в сторону фургона и склада. «С нуля».