Взгляд Джоконды: сбежавшая невеста

Глава 4: Цифровой след и тень перчатки

Глава 4: Цифровой след и тень перчатки На утро следующего дня, рано, около пяти утра Жорик разбудил Мону:– Мона-солнышко! – заскулил он. – Работа сделана, скинул тебе на почту! – дальше гудки. Мона скривилась: Жорж не спал всю ночь и хотел показать свою работу, поэтому счел нужным разбудит на рассвете. Ладно. Пусть живет. День будет длинным. Надо скинуть информацию Савве. Савва не спал уже двадцать часов. Экран его ноутбука отбрасывал холодный синеватый свет на его лицо, подчёркивая усталость под глазами. Но взгляд оставался острым, сфокусированным. Мона зашла в его съёмную квартиру – минималистичную студию с огромным окном во всю стену, стеллажами под потолок, заполненными техникой, и кроватью, на которой, судя по всему, никто не спал. На столе – три пустых стакана из-под энергетика, распечатки, и второй монитор, на котором мигали строки кода. – Савва, ты хоть ел что-то? – её голос прозвучал мягко, с нотками беспокойства. Он обернулся, и на его лице промелькнула извиняющаяся улыбка. – Мона, привет. Ел. Вермишель быстрого приготовления. Дважды. – Он потянулся, хрустнув позвоночником. – Я провел обработку фото дела, собрал в файл: пришлось повозиться. Кое-что нашел о деле. Садись. Она придвинула стул, чувствуя, как её пульс учащается. Когда Савва говорил *«кое-что нашёл»* таким тоном, это всегда означало прорыв.– И вот. – Савва кликнул на одну из строк. – Дело № 1203-88У. Краснодар. Убийство. Тело женщины, 26 лет, обнаружено в заброшенном цехе завода «Красный пролетарий» 13 марта 1988 года. Причина смерти – удушение. Особые приметы: отсутствует правая рука, отсечена post mortem, предположительно тяжёлым острым предметом. На шее трупа обнаружена… – он сделал паузу, впиваясь взглядом в Мону, – …одна женская перчатка. Чёрная. Шёлковая. *Левая*. Тишина в комнате стала осязаемой. – Боже мой, – выдохнула Мона. – Это пара. Это *та самая* пара. – Высокая вероятность, – кивнул Савва. – Но есть ещё кое-что. Личность жертвы. Марина Соколова. Она работала… – он снова кликнул, открывая сканы протоколов, – …на том же заводе «Красный пролетарий», что и Анна Ковалева. Только в другом цеху. Технолог-контролёр. Мона откинулась на спинку стула, её мозг уже работал на пределе. – Две женщины. Один завод. Одна пара перчаток, разделённая между ними. Анна исчезает в мае 87-го, её перчатка остаётся в чемодане. Марина убита в марте 88-го, с *другой* перчаткой на шее. Это не случайность. Это подпись. – Я думаю так же, – тихо сказал Савва. – Убийца оставляет перчатку как маркер. Как… послание. Или трофей. Дело Марины тоже не раскрыто. Вели его год, потом прекратили за отсутствием улик. Подозревали бывшего сожителя, но алиби подтвердилось. Мона резко встала, её кудри взметнулись. – Нам нужно сравнить дела. Срочно. Кто вёл расследование убийства Марины? Савва пролистал документ. – Следователь Гордеев. Тот же, что закрыл дело Анны. – Конечно, – горько усмехнулась Мона. – Конечно, тот же. Савва, это не совпадение. Это паттерн. Кто-то *очень* хотел, чтобы эти дела остались в тени. И Гордеев либо был некомпетентен, либо… либо его попросили не копать. Она достала телефон, быстро набрала сообщение. – Пишу Васе. Нам нужно официальное ходатайство о пересмотре обоих дел. Я везу ей всё, что ты нашёл. И мы идём к Вилоре. Если есть второе дело, значит, может быть и третье. И если это серийный убийца, то у него есть метод, мотив и, возможно, связь с заводом. Савва кивнул, уже копируя файлы на флешку. – Я ещё кое-что проверю. Список сотрудников завода за 1986-1989 годы. Может, кто-то пересекался с обеими жертвами. Кто-то, кто имел доступ к обеим. И ещё… – он задумался, – …перчатки. Такие не продавались в обычных магазинах. Нужно найти, где их можно было достать. Возможно, это подарок. Возможно, от одного человека. Мона положила руку ему на плечо, сжав крепко. – Ты – гений, Савва. Спасибо. Теперь ложись спать хотя бы на пару часов. Я всё отвезу Васе, потом к Вилоре Петровне. А ты отдохни. Нам предстоит длинный путь.Он посмотрел на неё снизу вверх, его светлые глаза потеплели. – Будь осторожна, Мона. Если я прав, мы разворошили что-то старое. И очень злое. Она кивнула, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Но отступать было поздно. Ниточки стягивались. И они вели прямо в сердце тьмы.Архивный лабиринт и голос из тени Архив встретил Мону привычной тишиной, но сегодня она казалась гнетущей, почти зловещей. Вилора Петровна сидела за своим столом, на котором уже лежали две раскрытые папки – дело Анны и только что распечатанное, по просьбе Моны, дело Марины Соколовой. – Я их сравнила, – сказала Вилора вместо приветствия. Её голос был серьёзным, без обычной теплоты. – Солнышко, тут плохо. Очень плохо. Мона села напротив, сжимая в руках флешку от Саввы. – Что именно? Вилора сняла очки, протерла их, надела обратно – верный признак того, что она собирается с мыслями. – Протоколы осмотра места происшествия в деле Марины. Там есть деталь, которую я помню, потому что она тогда резанула. Тело нашли в старом литейном цехе, который закрыли ещё в 85-м. Труп лежал на металлическом столе для заготовок, руки сложены на груди, *кроме правой*, которой не было. На шее – перчатка, аккуратно завязанная, как шарф. Это не хаотическое убийство. Это ритуал.Мона кивнула, записывая. – А что с рукой? Её нашли? – Нет. Ни тогда, ни потом. Бесследно. Но судмедэксперт отметил – ампутация профессиональная. Чистый срез, одним ударом, тяжёлым инструментом типа секатора для металла или медицинской пилы. Не кухонный нож. Кто-то знал, *как* это делать. – Или имел доступ к инструментам, – добавила Мона. – Савва проверяет списки сотрудников завода. Но нам нужно больше. Вилора Петровна, вы говорили, что Гордеев закрыл оба дела. А были ли ещё дела, которые он вёл в те годы? Особенно связанные с пропажами или смертями женщин? Вилора задумалась, барабаня пальцами по столу. Затем встала и направилась к одному из дальних стеллажей. – Гордеев был активен с 1985 по 1992 год. Потом его перевели в другой город, кажется, Ростов. Я подниму его досье и список дел. Но это займёт время. А времени у нас, боюсь, мало. – Почему? – напряглась Мона. Вилора обернулась, её лицо было мрачным. – Потому что если это серийные убийства, а они спрятаны под видом несчастных случаев или нераскрытых дел, значит, убийца *умён*. Умён и терпелив. И если ты начала копать, он может это почувствовать. Город маленький. Слухи ходят быстро.

Глава 5: Профайл тени

Кабинет Василисы находился на двадцатом этаже бизнес-центра из стекла и стали. Вид из панорамного окна открывался на весь город – мосты, реку, утопающие в зелени кварталы. Но сама комната была оазисом спокойствия. Мягкий свет от торшера с тёплым абажуром, удобные кресла серого велюра, стеллаж с книгами по психологии, и стол из светлого дерева, на котором ничего лишнего – только ноутбук, блокнот в кожаной обложке и керамическая чашка с остывшим зелёным чаем. Сама Василиса сидела за столом, аккуратно убрав назад свои идеально гладкие каштановые волосы. Она была в строгом, но женственном костюме цвета графита, блузка с высоким воротником, минимум украшений – только тонкая золотая цепочка. Голубые линзы делали её взгляд почти нереальным – проницательным, спокойным, холодным, но не жестоким. Она слушала Мону уже двадцать минут, не перебивая, лишь изредка делая пометки в блокноте своим ровным, чётким почерком. Мона закончила рассказ, откинулась в кресле, выдохнула. Она чувствовала себя, как после долгого бега – опустошённой, но готовой к действию. Василиса медленно положила ручку, сцепила пальцы в замок и посмотрела на Мону долгим, оценивающим взглядом. – Значит, две жертвы. Обе молодые женщины, обе с завода. Обе с утраченными частями тела – рукой. И обе с перчаткой, оставленной убийцей. – Её голос был ровным, будто она читала лекцию. – Это не импульсивное убийство. Это продуманное. Ритуальное. И, что важно, с элементом послания. Мона, ты понимаешь, на что это похоже? – На серийного убийцу, – тихо сказала Мона. – Да. Но не на хаотичного. На организованного. – Василиса встала, подошла к окну, глядя на город сверху вниз. – Давай построим профайл. Кто он? Мона достала блокнот, готовая записывать. – Во-первых, – начала Василиса, не оборачиваясь, – возраст. Если первое убийство случилось в 1987-м, и он был тогда, скажем, от 25 до 40 лет, сейчас ему от 60 до 75. Пожилой, но, возможно, ещё активный. Достаточно сильный, чтобы ампутировать руку, но не обязательно атлет. Главное – инструмент и знание анатомии. Мона кивала, записывая. – Во-вторых, связь с заводом. Обе жертвы оттуда. Значит, он либо работал там же, либо имел регулярный доступ. Возможно, инженер, мастер, охранник, или кто-то из административного персонала. Кто-то, кого женщины знали, кому доверяли. Или хотя бы не боялись.– А перчатка? – спросила Мона. – Почему именно перчатка?Василиса повернулась, её лицо было задумчивым, почти печальным.– Перчатка – это символ. Чего? Скрытости, маски, контроля. Или… потери. Отсутствия прикосновения. Он забирает руку – орган действия, касания. И оставляет перчатку – символ того, чего они больше не могут сделать. Это может быть связано с его собственной травмой. Возможно, он потерял кого-то. Или сам пережил утрату функции руки, или близкого человека. Или…Она замолчала, прищурившись.– Или он наказывает за что-то, что женщины *сделали* своими руками. За выбор. За действие. Анна собиралась выйти замуж – надеть кольцо. Действие правой руки. Марина, судя по делу, подавала документы на развод за месяц до смерти. Подписала их. Тоже действие.Мона замерла, её сердце застучало сильнее.– Вася, ты думаешь, он убивал женщин за то, что они… что они выбирали? За самостоятельность?– Возможно. Или за то, что они отвергли *его*. Или за то, что выбрали кого-то другого. – Василиса вернулась к столу, села, смотря Моне прямо в глаза. – Мона, этот человек – контролёр. Перфекционист. Он не терпит, когда кто-то нарушает *его* план, *его* представление о том, как должно быть. Он убивает не от страсти, а от холодной убеждённости, что восстанавливает «справедливость».– Но почему он остановился? – спросила Мона. – Если он серийный, почему после 88-го нет новых жертв?Василиса задумалась.– Несколько вариантов. Первый – он уехал. Переехал в другой город, и там, возможно, были другие дела, которые не связали. Второй – он был близок к разоблачению и затаился. Третий – он сам умер или попал в больницу, тюрьму. Или… четвёртый, самый тревожный, – он не остановился. Просто стал осторожнее. Научился прятать тела лучше. Или выбирать жертв, чьи исчезновения не привлекают внимания.Тишина повисла тяжёлая, давящая.– Нам нужно поднять все дела о пропажах женщин в возрасте от 20 до 35 лет в Краснодаре и окрестностях с 1985 по 1995 год, – резко сказала Мона. – И все нераскрытые убийства женщин того же периода. И проверить, нет ли среди них других… особенностей. Других ампутаций. Других символов.– Я помогу, – кивнула Василиса. – У меня есть коллега в прокуратуре. Он поднимет доступ к закрытым делам. Но, Мона…Она встала, подошла к Моне, положила руку ей на плечо. Прикосновение было редким – Василиса держала дистанцию даже с близкими. Но сейчас в её голубых глазах светилось беспокойство.– Будь осторожна. Если этот человек жив и почувствует, что его ищут, он может стать опасен. Не для общества – для *тебя*. Потому что ты нарушаешь его спокойствие. Его контроль. А это для него – триггер.Мона сжала её руку в ответ.– Я не одна, Вася. Савва со мной. И Вилора Петровна. И скоро подключится Макар -доблестный майор. Мы справимся.Василиса кивнула, но тревога в её глазах не исчезла. Она отпустила Мону и проводила её до двери.Когда Мона уже выходила, Василиса тихо сказала:– Мона, когда найдёшь его… посмотри ему в глаза. И помни: чудовища не выглядят чудовищами. Они выглядят как соседи, коллеги, старики на скамейке. Это самое страшное.Мона кивнула и вышла. Лифт уносил её вниз, к суете города, к расследованию, к следующему шагу. Но слова Василисы звенели в голове, как предупреждающий набат.Чудовище было где-то рядом. Может быть, оно уже знало, что его начали искать. И готовилось ответить.

Глава 6: Трещины в прошлом

Жорик вернулся на следующий день вечером, когда солнце уже садилось за крыши города, окрашивая небо в тревожный оранжево-багровый цвет. Он появился в архиве, как тень – бесшумно, согбенно, прижимая к груди потрёпанный пакет.

Вилора Петровна подняла взгляд от картотеки, поморщилась.

– Жорик. Что принёс?

Он заскулил, протягивая пакет дрожащими руками:

– Вот. Из комнаты мастера. Журналы учёта. За 86-й и 87-й годы. Там… там имена. Все, кто был в цехах. И ещё… – он полез в карман своего грязного пиджака, вытащил маленькую потускневшую записную книжку в кожаном переплёте, – …это я нашёл в ящике стола. Личное. Чьё-то.

Вилора взяла книжку за самый край, как будто боялась заразиться. Открыла. Внутри – аккуратный, мелкий почерк. Записи. Даты. Имена.

*«15 марта 1987. Анна Ковалева. Цех № 3. Смена вечерняя. Разговор у проходной. Сказала, что выходит замуж. Улыбалась. Не понимает. Не видит. Петров – пустышка. Пьяница. Использует её. Надо показать. Надо объяснить».*

Вилора замерла. Её лицо побледнело. Она медленно перелистнула страницу.

*«10 октября 1987. Марина Соколова. Цех № 5. Увидел у проходной. Плакала. Говорила по телефону. Муж. Опять долги. Опять ложь. Она знает, что он мошенник. Но молчит. Боится? Или выгодно? Нельзя так. Нельзя терпеть. Надо освободить. Рука. Это символ. Она могла подписать заявление. Но не подписала».*

Мона, которую вызвала Вилора сразу после появления Жорика, читала через её плечо. Её кровь стыла.

– Это… это дневник убийцы, – прошептала она.

– Или свидетеля, который наблюдал, – тихо добавила Вилора. – Но контекст… контекст говорит о другом. «Надо освободить». «Рука – символ». Это обоснование. Самооправдание.

Мона быстро достала телефон, начала фотографировать страницы. Руки дрожали.

– Жорик, – резко обернулась она, – чей это был стол? В комнате мастера. Там была табличка? Имя?

Жорик дёрнулся, закивал.

– Да, да. Табличка ржавая. Но буквы видно. «Мастер смены. Кузнецов В.Г.»

– Кузнецов Виктор Григорьевич, – медленно произнесла Вилора, закрывая глаза. – Я помню. Он был на заводе с 70-х. Работал мастером в ремонтном цехе. Технарь. Золотые руки, говорили. Педантичный. Одинокий. Жена умерла в начале 80-х. Детей не было. После закрытия завода уволился по собственному. Куда делся – неизвестно.

– Нужно найти его, – сказала Мона, уже набирая сообщение Савве. – Срочно. Если он жив, ему сейчас…

– От 65 до 75 лет, – закончила Вилора. – Вписывается в профайл Василисы.

Мона отправила сообщение Савве с фотографиями страниц дневника и именем. Ответ пришёл через три минуты:

«Ищу. Но для полноценного поиска нужны ресурсы полиции. Базы пенсионного фонда, миграционная служба, медицинские карты. Моих каналов недостаточно. Нужен Макар».

Мона сжала телефон. Макар. Майор Вятич. Она знала о нём – Вилора упоминала его как «единственного толкового оперативника, который ещё помнит, что такое расследование, а не показуха». Он иногда приходил к ней за консультациями по старым делам, уважал её мнение, называл «профессор».

– Вилора Петровна, – сказала Мона, – вы можете связать меня с майором Вятичем? Нам нужна официальная поддержка.

Вилора кивнула, уже доставая свой старый кнопочный телефон.

– Макар – человек разумный. Он поймёт. И поможет. Особенно если покажем ему это, – она постучала пальцем по дневнику.

Она набрала номер, включила громкую связь. После трёх гудков ответил низкий, спокойный мужской голос:

– Вилора Петровна, добрый вечер. Что-то случилось?

– Макар, у меня для тебя кое-что есть. Очень серьёзное. Можешь подъехать в архив прямо сейчас?

Короткая пауза.

– Двадцать минут. Буду.

Связь прервалась. Вилора посмотрела на Мону.

– Он будет здесь через двадцать минут. Готовь всё, что у нас есть. Он не терпит пустой болтовни. Ему нужны факты. И ниточки, связывающие их.

Мона кивнула, уже раскладывая на столе распечатки: дело Анны, дело Марины, страницы дневника, список сотрудников завода, который Савва прислал накануне.

Жорик, стоявший в углу, тихо спросил:

– Я… я могу идти?

Вилора посмотрела на него холодно, но не жестоко.

– Иди. И спасибо. Ты помог. Вот остальное, – она протянула ему деньги.– Больше не приходи без вызова. И никому ни слова. Понял?

Он закивал, схватил деньги и исчез, как дым.

Встреча

Ровно через двадцать минут дверь архива открылась, и вошёл он.

Макар Вятич.

Первое, что бросалось в глаза – его спокойствие. Не показное, а глубинное. Он двигался уверенно, но без суеты, каждый шаг выверен, каждый жест точен. Высокий, чуть за метр восемьдесят пять, подтянутый, с широкими плечами и прямой спиной. Одет был просто, но дорого: тёмно-серый джемпер из мягкой шерсти, чёрные джинсы, ветровка цвета графита. Лицо открытое, с чёткими чертами – волевой подбородок, прямой нос, высокий лоб. Волосы тёмно-русые, коротко подстрижены, с первой сединой на висках. Глаза – серые, внимательные, спокойные, но видящие всё.

Он окинул взглядом комнату, заметил Мону, кивнул ей приветственно, потом подошёл к Вилоре и легко коснулся её плеча.

– Профессор, – его голос был негромким, но глубоким. – Ты меня заинтриговала. Что у нас?

Вилора указала на стол.

– Садись. Это Мона, частный детектив. Она копала старое дело и… накопала больше, чем ожидала.

Макар сел, положив руки на стол – открытый жест, приглашающий к диалогу. Мона почувствовала, как её нервозность уходит. Этот человек не судил. Он слушал.

Она начала рассказывать. Методично, без эмоций. Анна. Марина. Перчатки. Руки. Завод. Дневник. Кузнецов. Макар не перебивал, лишь изредка кивал, делая пометки в небольшом кожаном блокноте.

Когда она закончила, он откинулся на спинку стула, сцепил пальцы.

– Так. У нас есть две подтверждённые жертвы. Одна пропавшая, вторая убитая. Дневник с чётким мотивом и именем потенциального подозреваемого. Кузнецов. – Он посмотрел на Вилору. – Ты его помнишь?

– Помню. Тихий. Мастер своего дела. Жена умерла от рака. Говорили, он очень тяжело перенёс.

– Потеря контроля, – пробормотал Макар. – Жена умерла, он не смог её спасти. Возможно, это триггер. Женщины, которые «делают неправильный выбор», напоминают ему о бессилии. Он их «освобождает». Спасает от их ошибок. – Он постучал пальцем по дневнику. – Это не сумасшедший. Это человек с системой ценностей. Искажённой, но логичной для него. Опасный.

Мона почувствовала, как вдоль позвоночника побежал холодок. Макар говорил о маньяке так же спокойно, как о шахматной партии.

– Нам нужно найти Кузнецова, – сказала она. – Если он жив, он может быть опасен. Если мёртв – нужно подтвердить и закрыть дела.

– Я запущу поиск по своим каналам, – кивнул Макар. – Пенсионный фонд, больницы, морги, ЗАГС. Но, – он посмотрел на Мону внимательно, – судя по твоим словам, есть ещё кое-кто, кто помогает. Савва. IT-специалист. Я хотел бы с ним познакомиться. И координировать действия. Чем быстрее, тем лучше.

Мона достала телефон.

– Я позвоню ему сейчас.

Она набрала номер. Савва ответил мгновенно:

– Мона, что-то есть?

– Да. Приезжай в архив. У нас майор Вятич. Нужно объединить ресурсы.

– Еду. Двадцать минут.

Пока ждали Савву, Макар изучал дневник, фотографируя страницы на служебный телефон. Вилора заварила чай, расставила стаканы. Мона ходила по комнате, не в силах усидеть.

– Мона, – окликнул её Макар. Она остановилась. Он смотрел на неё спокойно, но в его взгляде читалась серьёзность. – Ты молодец. Ты подняла то, что лежало мёртвым грузом тридцать пять лет. Но дальше будет сложнее. И опаснее. Если Кузнецов жив и почувствует, что мы близко, он может… отреагировать. Так что с этого момента – никаких самостоятельных походов, никаких рисков. Ты работаешь через меня. Договорились?

Она хотела было возразить, но встретила его взгляд и поняла: это не приказ. Это забота. И профессионализм.

– Договорились, – кивнула она.

В этот момент дверь открылась, и вошёл Савва. Высокий, в чёрной куртке, с рюкзаком за спиной, светлые глаза внимательно сканировали комнату. Он сразу заметил Макара, оценил его – взгляд встретил взгляд – и кивнул уважительно.

– Майор Вятич, я полагаю?

– Савва, – Макар встал, протянул руку. Они пожали друг другу руки – короткое, крепкое рукопожатие, без позёрства. – Вилора Петровна много о тебе рассказывала. Садись. У нас есть задача.

Савва сел, достал ноутбук, открыл его. На экране – уже развёрнутая схема поиска.

– Виктор Григорьевич Кузнецов, 1952 года рождения. Последняя официальная запись – увольнение с завода в декабре 1989-го. После этого – пустота. Ни пенсионных начислений, ни медицинских обращений, ни смерти. Как будто растворился.

Макар нахмурился.

– Или сменил документы. Или уехал далеко. Или…

– …или он мёртв, но смерть не зарегистрирована, – закончил Савва. – Я проверил базы захоронений. В Краснодаре нет. Но есть один момент.

Он повернул ноутбук к Макару и Моне. На экране – скан газетной статьи 1995 года. Заголовок: «В районе станицы Северской обнаружено тело пожилого мужчины».

– Тело нашли в лесополосе. Документов при нём не было. Опознать не смогли. Захоронили как неустановленное лицо на местном кладбище. Примерный возраст – 60-70 лет. Причина смерти – остановка сердца. Особые приметы… – Савва сделал паузу, – …отсутствие мизинца на правой руке. Старая травма.

Вилора резко подняла голову.

– У Кузнецова не было мизинца. Я помню. Производственная травма, ещё в молодости. Об этом говорили.

Тишина.

– Нужна эксгумация, – сказал Макар. – И сравнение ДНК. Если это он, значит, он умер в 95-м. Значит, после 89-го могли быть ещё жертвы, но не его. Или…

– …или он не один, – тихо сказала Мона.

Все посмотрели на неё.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Макар.

Мона подошла к столу, положила руки на край, глядя в глаза майору.

– Дневник обрывается в 89-м году. Ноябрь. Последняя запись про Марину. А потом – ничего. Как будто он остановился. Испугался? Или… передал эстафету? Научил кого-то? Или был не один с самого начала?

Савва быстро заскользил пальцами по клавишам.

– Есть ещё одно дело. Я нашёл его сегодня днём, но не был уверен. Теперь… – он открыл файл. – 1989 год. Июнь. Пропала женщина, Елена Воронцова, 29 лет. Мать двоих детей, разведена. В её квартире обнаружена кровь. Много. Но тело не нашли. Дело закрыли через год. Детей передали в детский дом.

Мона почувствовала, как сжимается сердце.

– Она с завода?

– Нет. Но её бывший муж – да. Слесарь. Работал в том же цехе, что и Кузнецов. Его допрашивали, но алиби подтвердилось. Отпустили.

– Имя мужа? – резко спросил Макар.

– Воронцов Геннадий Сергеевич.

Макар открыл свой блокнот, нашёл список сотрудников завода, который Вилора подняла накануне. Провёл пальцем по строчкам.

– Есть. Воронцов Г.С. Слесарь-ремонтник. Цех № 2. С 1978 по 1990 год.

– Проверь его, – сказала Мона. – Срочно. Что с ним сейчас, где он, жив ли.

Савва уже работал. Через минуту:

– Жив. 68 лет. Прописан в Краснодаре, улица Тургенева, дом 45, квартира 12. Пенсионер. Инвалид второй группы. Диабет, проблемы с сердцем. Последнее посещение больницы – три недели назад.

Макар встал.

– Завтра утром едем к нему. Официально. Я, ты, Савва, и Мона – как консультант. Посмотрим ему в глаза. Проверим, что за человек. И если надо – надавим.

Мона кивнула, чувствуя, как адреналин начинает разгоняться по венам.

– А если это не он?

– Тогда он знает, кто, – спокойно ответил Макар. – Маленький завод. Все друг друга знали. Если там был маньяк, кто-то видел. Кто-то догадывался. И молчал.

Он посмотрел на часы.

– Всем по домам. Спать. Завтра в восемь ноль-ноль встречаемся у меня в отделе. Адрес вышлю. Вилора Петровна, – он повернулся к ней, – спасибо. Как всегда, ты – компас в этом хаосе.

Вилора кивнула, её глаза блестели.

– Найдите его, Макар. Найдите и закройте это. Чтобы эти женщины наконец-то упокоились.

– Найдём, – твёрдо сказал он.

Когда все разошлись, Мона осталась в архиве ещё на несколько минут. Вилора заваривала себе последний чай перед уходом.

– Вилора Петровна, – тихо сказала Мона, – а если мы найдём его, и он скажет, что делал это из… из любви? Из желания спасти?

Вилора медленно повернулась к ней, её старое, мудрое лицо было серьёзным.

– Мона, зло редко называет себя злом. Оно всегда находит красивые слова. «Спасение», «справедливость», «любовь». Но когда ты забираешь у человека выбор, когда ты решаешь за него, что ему лучше, и убиваешь его за это – ты не спаситель. Ты тиран. Бог комплекса.

Мона кивнула, чувствуя, как внутри выстраивается стальной стержень.

– Мы его найдём.