Архитрон. Книга 1

Как только профессор удалилась, в палате будто включили свет и звук. Напряжённая тишина сменилась живым, пульсирующим гулом.

— Кушать будете, путники? — к беглецам подошёл долговязый солдат с перевязанной по локоть рукой, засунутой в импровизированную перевязь.

Он посмотрел на гостей, которые молча, как две тени, смотрели на него, не понимая.

— Вы что, немые, что ли? — спросил он беззлобно и показал универсальный жест, поднеся ко рту воображаемую ложку и смачно причмокивая.

Мальчик после секундного замешательства неуверенно кивнул.

— Ну, отлично-то как! Сейчас братва что-нибудь придумает, не пропадём!

— Эй, калеки-инвалиды! — раздался недовольный голос с порога. Там стоял тот самый охранник, сдвинув каску на затылок, а за ним была тележка с ящиками. — Еду привезли, разгружать кто будет? Или я один тут и курьер, и грузчик?

— Ой, рука! Рвётся шов! — застонал долговязый, хватаясь за перевязь.

— Голова… голова кружится, — тут же поддержал его сосед, драматично закрывая глаза.

— Ага, как работа — так все дохлые, а как пожрать — так олимпийские чемпионы! — пробурчал охранник и, ворча, принялся в одиночку стаскивать ящики с тележки.

— Товарищ сержант! — обратился долговязый солдат, когда охранник скрылся.

— Я? — бодро отозвался Васильев, уже сидя на кровати и снимая бинт с головы, под которым не было видно никакой раны.

— Достаём, что полагается для укрепления боевого духа и сращения костей! Лечебное!

Мгновенно в палате началась оживлённая, но тихая суета. Из-под кроватей, из вентиляционной решётки, из-за тумбочки появился небольшой складной стол, на нём — хлеб, тушёнка в жестяных банках, сухари. И несколько пластиковых бутылок с мутноватой бесцветной жидкостью.

— Господа новоприбывшие, прошу к нашему шалашу! — долговязый солдат стучал ложкой по кружке, выбивая лихую дробь.

— Так вам что, персональное приглашение с гербовой печатью выписать? — строго, но с доброй усмешкой посмотрел сержант Васильев на беглецов. — Ну, давайте к нам, места хватит! Не стесняйтесь, мы тут все свои.

Беглецы после короткого колебания робко подсели на край свободных коек. Солдаты сразу начали накладывать им в миски тушёнки, ломать хлеб. Все принялись за еду с тихим, довольным чавканьем.

— Виола не пронюхает? — шёпотом, но так, что слышали все, спросил долговязый у сержанта, кивая на бутылки.

— Да нет, к утру всё как рукой снимет. Будем свеженькие, как огурчики парниковые, — махнул рукой Васильев, уже наливая жидкость в кружки.

Он разлил всем, налив и взрослому гостю, который смотрел на кружку с немым вопросом.

— Ну что, за ваше здоровье! За новых друзей! И за всех людей, что ещё не сдались! До дна, братва! Ура!

Солдаты дружно, но негромко хлопнули кружками. Гость, глядя на них, тоже осторожно сделал глоток — и тут же закашлялся, выплёвывая жгучую, пахнущую химией и самогоном смесь. Слёзы выступили у него на глазах.

— Крепка пошла, братишка, а? — весело хлопал его по спине сержант Васильев. — Ничего, ничего, горло прочистится… А теперь — грибочком солёным закуси! Обязательно! — он настойчиво сунул ему в руку кусок хлеба с грибом и показал, как надо правильно запивать и заедать «лекарство».

Так и началась их шумная, по-своему тёплая ночь. Мальчик, наевшись досыта впервые за долгое время, скоро крепко уснул на кровати в углу лазарета, под дружный, убаюкивающий гул негромких голосов и смеха. А его отец, которого уже учили и танцевать «яблочко» при полной тишине, и бороться на одной руке, и понимать азы преферанса по нарисованным на бумаге картам и нардам, постепенно оттаивал. Суровые складки на его лице разглаживались, в глазах, помимо усталости, появилось недоумённое, но живое любопытство.

— Тссс! Тише вы, черти! Ребёнок спит! — каждые полчаса, как заведённый, напоминал сержант Васильев, сам при этом заливаясь самым громким, раскатистым смехом.

За стенами лазарета, в холодной темноте скал, маячила угроза в лице стальных Охотников, но здесь, в этом оазисе простой человеческой бравады, на время казалось, что они могут быть просто людьми.

Тем временем, в глубине ночи, когда даже каменные стены казались погружёнными в сонную одурь, началось экстренное совещание российских анклавов. В кабинете Василича, погружённом в тусклый красный свет аварийной подсветки и синий мерцающий отблеск экранов, воздух был густ от напряжения. На закрытый зашифрованный канал вышел генерал Зимин.

Леонид Зимин отвечал за безопасность всего основного Южного торгового пути между выжившими поселениями, бывший ректор Московского военного училища имени Великой Победы, а ныне — один из Верховного командования, представлявший Западный округ на всех общих сборах. Несмотря на свои годы, он был строен и подтянут, как туго натянутая тетива; в былые времена его без колебаний назвали бы богатырём.

— Здорово, Василич. Какая обстановка? — голос генерала был глуховатым, подёрнутым статикой и помехами дальней связи, но сквозь них пробивалась властность, не терпящая суеты.

— Здравия желаю. Дело случилось… чёртово дело. — Василич потер переносицу большим и указательным пальцами, чувствуя, как за костями черепа нарастает тупая, тяжёлая усталость. — Запарил я себе голову, не знаю, как поступить. Будто между молотом и наковальней.

— Выкладывай. Не томи. Разберёмся, как всегда, — отчеканил Зимин.

— У меня укрылись двое беглецов. Не наши.

— Беглецы? Рейдеры какие? Из банд? — генерал нахмурился, его густые седые брови сошлись в одну строгую линию.

— Хуже… На порядок хуже. Сбежали из лаборатории. Из той самой, в пустыне. Из «Эргополиса».

На другом конце провода повисло тяжёлое, густое молчание, нарушаемое лишь шипением эфира. Василичу даже показалось, что он слышит, как где-то далеко, в московском бункере, скрипнуло кожаное кресло.

— Пока что укрыл их у себя, в лазарете, — продолжил Василич, спеша заполнить паузу. — Не могу же я их, раненых и обожжённых солнцем пустыни, обратно в лес вышвырнуть.

— Ты уверен, что они оттуда? А не подстава? — генерал пристально вглядывался в камеру, его глаза, острые и пронзительные даже через помехи, будто пытались прочесть каждую микротрещину на лице Василича, каждую тень под глазами.

— Так точно. За ними уже приходил с официальным визитом Шепард. Всё тем же павлином. Я им отказал, сказал, что их нет.

— Интересно… — генерал медленно откинулся в своём кресле, и в тишине чётко донеслись звуки его пальцев, принявшихся отбивать неторопливый, размеренный ритм по полированной столешнице. — Так может, они и не люди вовсе? С чего бы Институту, со всем его арсеналом, за парой людей с полимерным сердцем гоняться? Может, это их новые разработки, вышедшие из-под контроля? Роботы в плоти?

— Нет, — твёрдо, почти резко перебил его Василич. — Люди. Плоть и кровь. Со страхом в глазах и шрамами на коже. Такие же, как мы.

— И что, думаешь, их нужно передать? Чтоб избежать… инцидента? — в голосе Зимина не было ни осуждения, ни поддержки, только холодный, аналитический интерес стратега, взвешивающего риски на невидимых весах.

— Думаю… да, — Василич выдохнул, и это признание прозвучало как приговор самому себе, выжав из горла самую горькую, самую ненавистную правду. — Иначе будет война. Война, к которой мы не готовы. У них дроны, «Охотники», целая армия железа. У нас — скалы да винтовки. Они сотрут нас в пыль. Во имя протокола и чистоты эксперимента.

— Что ни день, то новая серия увлекательного сериала, да, Василич? — генерал усмехнулся, лишь уголки его грозных губ дрогнули. — Ладно. Не кипятись раньше времени. Дай мне время подумать. Собрать данные. Это слишком серьёзно, чтобы решать сгоряча.

— И не говори, — фыркнул Василич, чувствуя, как камень тревоги в груди не исчез, а лишь на миг притих.

— То мутант на мине подорвётся, то пираты тропы перекрывают, а теперь вот роботы с угрозами являются. Жизни нормальной нет, — продолжил генерал с горькой, привычной как ржавчина, иронией старого солдата. — Дай мне пару дней. Я что-нибудь придумаю.

— Они не говорят на нашем, Леонидыч. Вообще не говорят. Ни на каком. Молчат, как рыбы. Или разучились, или… не учились никогда.

— Ладно, не будем терять времени. Час от часу не легче. Береги себя. И поселение. До связи.

Связь прервалась с мягким щелчком, оставив после себя лишь гулкое эхо и навязчивый писк отключённого монитора. Василич, будто сбрасывая невидимую ношу, опустился в своё массивное кресло. Тишина кабинета, прежде наполненная гулом систем, теперь давила на уши. Он машинально потянулся к ящику стола, достал смятую пачку, закурил, затянулся едким дымом. Затем налил себе полную походную кружку до краёв из тёмного стекла — мутноватый, пахнущий сивушным духом самогон. Выпил залпом, ощущая жгучую, разъедающую струю, что разлилась по горлу и груди, пытаясь выжечь оттуда холодную пустоту. Со стуком поставил кружку на стол. Затем откинулся на спинку кресла, закинув голову. Его рука потянулась к единственному немерцающему предмету на столе — простой деревянной рамке. Он взял её в руки, и в тусклом свете перед ним проявился образ Эллы — её светлые волосы, ясные глаза, улыбка, даже на фотографии тёплая. Он смотрел на неё, не моргая, и сквозь алкогольный туман и усталость вспоминал её всем своим израненным сердцем — её голос, её упрямую веру, её тихую, непонятую тогда боль. И в этой тишине вопрос, на который генерал так и не ответил, звучал в нём громче любого приказа: что же она выбрала бы сейчас?

На следующее утро Виола, переступив порог лазарета, застыла на мгновение, осмысливая открывшуюся картину, достойную кисти хулиганского художника-карикатуриста.

Солдаты спали в самых причудливых позах: один свесился с койки головой вниз, другой обнял табуретку, как невесту. Отец и вовсе распластался на холодном каменном полу возле койки сына, одной рукой обнимая её ножку. Воздух был густым, тяжёлым и сладковато-кислым, наполненным стойким, въедливым ароматом перебродившего зерна, пота и перегара.

— Ну что за безобразие! Дурачьё конченое! — возмущённо всплеснула руками Виола. Её голос, обычно такой ровный, прозвучал резко, разрезая спёртую атмосферу.

Сержант Васильев, услышав знакомые интонации, по привычке, выработанной службой, попытался подняться, но его тело отказалось повиноваться. Он пошатнулся, безуспешно сделал несколько гребущих движений в воздухе и, как подкошенный, рухнул обратно на койку, почти мгновенно погрузившись в беспробудное, алкогольное небытие.

— Всем, кто дышит, — клизму! — скомандовала она вошедшим следом сонным медикам, указывая на палату. — И пусть будет уроком! А сержанту, — её взгляд упал на храпящую гору, — двойную!

Сама же она подошла к мальчику, который чудом умудрился спать среди этого хаоса, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку. Она разбудила его мягким прикосновением, и он сел, протирая глаза, не понимая, где находится. Взяв его за руку, она решительно увела из опьяневшей палаты, направляясь в свой процедурный кабинет. Виола крепко, почти защитительно держала его холодную ладонь в своей тёплой руке, пока они шли по тихому, пустынному коридору, где воздух уже не был таким густым.

— Сейчас, солнышко, мы с тобой быстренько, как настоящие космонавты, сдадим контрольные анализы, а потом я лично отведу тебя на завтрак. Настоящий, с кашей. Ты, наверное, совсем не выспался из-за этих идиотов? — говорила она, и в её голосе, несмотря на строгие слова, сквозило больше усталой заботы, чем настоящего гнева. — Я им сегодня устрою разбор полётов, будь уверен.

В кабинете она усадила мальчика в мягкое анатомическое кресло-капсулу, похожее на кокон. Перед ним на стене зажёгся большой экран. Виола запустила архивную подборку мультфильмов, и тишину нарушили весёлые механические голоса.