Архитрон. Книга 1

Мальчик остался сидеть. Его грустный, отсутствующий взгляд медленно скользил по решётке на двери, по шершавым стенам, поглощающим свет, по потолку, где исчезал вентиляционный след. Веки становились тяжёлыми, как свинцовые ставни, и вскоре тяжёлый, неудержимый сон сморил его, свалив на жёсткую подушку.

Ему приснилось, будто сквозь белую, слепящую пелену лаборатории к нему тянется рука — мамина рука, тёплая и знакомая. Но из темноты, беззвучно, как тени, возникают бесполые, гладкие фигуры роботов-санитаров. Их щупальцеобразные манипуляторы обвивают её запястье, увлекают прочь, в растворяющуюся черноту, а его собственный крик застревает в горле, беззвучный и беспомощный. Он дёрнулся во сне, и это движение вырвало его из кошмара. В полумраке камеры, кроме размеренного дыхания мужчины, доносились неясные, шепчущие шорохи самой скалы. Мальчик взглянул на мужчину — тот спал крепким, тяжёлым сном, его лицо было искажено гримасой боли даже в забытьи, а ладонь всё ещё лежала на грубой перевязке на плече, будто охраняя рану.

Вдруг из-за двери, сквозь толщу камня, донеслись осторожные, едва слышные шаги. Не птичьи, не звериные — человеческие. Мальчик бесшумно сполз с кровати и, прижавшись к холодной поверхности, подкрался к маленькому окну-иллюминатору в двери, затянутому прочной решёткой. Он замер, затаив дыхание. Прямо напротив, в слабо освещённом каменном коридоре, сидел, вытянувшись, пёс Барри. Его блестящие глаза в темноте светились спокойным, умным огнём. Мальчик, неожиданно для себя, почувствовал, как уголки губ сами потянулись вверх — улыбка, рождённая не радостью, а странным облегчением при виде этого неожиданного живого стража. Барри, словно почувствовав взгляд, медленно высунул язык, тяжело, по-собачьи вздохнул и, положив мощную голову на передние лапы, прикрыл глаза.

И тут по каменному, неровному полу коридора с лёгким сухим стуком покатился небольшой золотистый пряник, оставляя за собой крохотный след крошек.

— Барри, иди ко мне! Я знаю, ты любишь пряники, — прошептал чей-то тонкий, звонкий детский голос, звучавший в каменном мешке как колокольчик.

Барри мгновенно преобразился. Он вскочил, его огромный хвост задвигался широкими, размашистыми взмахами, сметая пыль с пола. Он фыркнул от удовольствия и побежал за угощением, подобрав его мягким движением челюстей. Хруст был громким и сочным в тишине. Из глубокой тени, откуда докатился пряник, возник невысокий, лёгкий силуэт. Постепенно, в тусклом свете, мальчик разглядел белокурую девочку в простом платье из грубой ткани. Она присела на корточки, почесала Барри за ухом.

— Барри, Барри, как же легко тебя подкупить, — весело, но всё тем же таинственным шёпотом произнесла она, а затем поднялась и бесшумно подошла вплотную к двери, за которой, затаив дыхание, стоял мальчик. Их взгляды встретились сквозь решётку иллюминатора.

Девочка застыла, и на её лице, будто первый луч солнца на каменной стене, медленно расцвела улыбка.

Она сделала лёгкий шаг вперёд, и её отражение на мгновение наложилось на его силуэт. Она увидела его не как объект, а как лицо: среди слоёв бронированного стекла, светящихся плат и холодных теней — живое, бледное, с огромными глазами. Совсем близко, на расстоянии одной ладони, но разделённое миром. Мальчик смотрел на неё с таким же изумлённым, неверящим любопытством, будто только что обнаружил в её чертах целую новую, неведомую вселенную.

Их отражения смешались в призрачный двойной портрет — полу-свет, полу-механизм, два островка жизни в каменном море. Девочка нежно, почти ритуально, коснулась холодной поверхности стекла.

— А ты не выглядишь опасным, — прошептала она, прильнув ближе. Её дыхание оставило маленькое затуманенное пятнышко на стекле. — За что тебя сюда посадили?

Мальчик внутри забеспокоился. Его глаза, широкие и тёмные, забегали по сторонам, пытаясь прочесть значение незнакомых звуков в её интонации, угадать ожидание в её взгляде. Он молчал.

— Хм, ты что, немой? — тут же ужаснулась собственному вопросу девочка, и её щёки покрыл лёгкий румянец. — Ой, прости! Я не хотела обидеть… Блин, как неловко вышло. Меня зовут Мэри.

Мальчик смотрел на неё потерянно, но напряжение в его плечах понемногу спадало. И вдруг в памяти, как сквозь толщу мутной воды, всплыл образ матери и их тихие уроки общения в лаборатории, где они тоже виделись только через непроницаемый барьер. Он медленно, с видимым усилием, поднял руку. Положил раскрытую ладонь себе на грудь, туда, где сердце. А затем, не отрывая взгляда от её глаз, так же медленно и торжественно прижал её к холодному, неживому стеклу, разделявшему их. Этому жесту, жесту без слов, его научила мама. Это был жест доверия. Жест «я здесь».

Улыбка Мэри стала ещё теплее, смягчив всё её лицо. Она, не раздумывая ни секунды, отразила его жест, приложив свою небольшую, чуть испачканную ладонь к стеклу с другой стороны, точно повторив его движение, чтобы их воображаемые ладони совпали.

Внезапно по каменному коридору, разрывая созданную ими хрупкую тишину, раздались тяжёлые, уверенные шаги, от которых мелко дрожала металлическая решётка в полу.

— Мэри! — прогремел низкий, хриплый голос. — Что ты здесь делаешь? Немедленно отойди от двери, или я всё расскажу твоему отцу!

Громадина-охранник, от которого пахло маслом и сталью, с массивной электрической дубинкой на поясе, возник из темноты в конце коридора, его фигура перекрыла скудный свет.

Девочка на прощание бросила на парня взгляд, полный немого обещания и живого участия, в последний раз улыбнулась и, покорно опустив голову, поплелась вслед за охранником. Её светлые волосы мелькнули и растворились в тени.

Впервые за долгое время ему стало не просто страшно или больно — ему стало интересно. Он хотел, чтобы этот лучик света, этот голос, эта ладонь на стекле вернулись. Так он и уснул, сидя на ледяном каменном полу у самой двери, подложив под щёку собственную руку, вздрагивая и открывая глаза при каждом, даже самом призрачном, шорохе в пустом теперь коридоре.

В это время Охотники вышли на след. С механическим, всесокрушающим терпением они прочёсывали местность метр за метром; их сенсоры сканировали почву, воздух, мельчайшие частицы. Упорство было вознаграждено: один из них, замерший у груды камней, обнаружил блеснувшую в тусклом свете гильзу, а рядом — несколько тёмных, почти чёрных засохших капель на камне, различимых лишь в узком спектре. Координаты и детализированные данные мгновенно ушли в общую сеть. Роботы начали стягиваться к точке, как стая стальных хищников, уловивших в ветре тончайший запах крови. Цифровой след — сломанная ветка, микросдвиг почвы, те самые капли крови — неумолимо вёл к подножию гор, где теплился город людей.

Вскоре вся группа стояла в гробовом, мрачном безмолвии на опушке леса, на самой границе, где заканчивалась их скрытность и начиналась зона видимости дозоров. Фигуры, застывшие рядом с мотоциклами, казались инородными вкраплениями в живую ткань леса.

— Запускай «Орлана» на базу. Доложи об обнаружении цели, — раздался голос командира, выточенный из льда. Его звали Арма. Оптические сенсоры холодным оранжевым светом скользили по силуэтам построек вдали.

— Барс, Шанго — займите наблюдательные посты. Максимальная скрытность. Избегайте контакта с местными, — отчеканил Арма. Каждый звук в его речи был отдельным, отполированным до бритвенной остроты. Двое Охотников бесшумно, одним плавным движением сошли с мотоциклов, накинули рюкзаки со специализированным оборудованием и растворились в лесной чаще, словно их поглотила сама зелёная тьма.

— Арма, каков план? — спросил четвёртый. Его голос был таким же ровным, лишённым человеческих интонаций.

— Штурм поселения без санкции штаба исключён. Это вызовет полномасштабный конфликт с непредсказуемыми потерями. Беглецы локализованы. Ждём указаний, — ответил командир. Его процессор уже просчитывал вероятные сценарии, анализируя карту местности.

Повернувшись к последнему бойцу, он отдал новую команду, и в голосе проступил едва уловимый оттенок оперативной конкретики:

— Шимок, двигай к торговцам в западном селении. Выясни обстановку у вертигорцев: численность дозоров, расположение постов, циклы патрулирования. Собери всю полезную информацию. Используй стандартные протоколы взаимодействия с нейтралами.

— Принято, — отозвался Шимок.

Он развернул мотоцикл — плавное движение, лишённое суеты. Через мгновение лишь тихий, нарастающий рёв мотора, быстро растворяющийся в гуле леса и расстоянии, свидетельствовал об отправке. На опушке воцарилась почти полная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в ветвях и едва слышным гудением систем охлаждения оставшихся Охотников.

Утро ворвалось в камеру не светом, а звуком: тяжёлые, ритмичные шаги по каменному коридору и лязг ключей. Дверь распахнулась с глухим, окончательным стуком, впустив поток прохладного, пахнущего металлом воздуха. Вошёл доктор — сутулый мужчина в потёртом халате, с умными, усталыми глазами. Его движения были быстрыми, резкими, профессиональными. Он молча, почти грубо, оттянул край повязки на плече мужчины, прощупал края раны холодными инструментами. Лицо не выразило ничего.

— Жить будет, — констатировал он голосом, лишённым всякой теплоты, как будто говорил об исправности механизма, и вышел, не взглянув на мальчика.

— На выход! — отрывисто скомандовал солдат в дверях. Его голос, отражённый стенами, прозвучал особенно громко.

Пленные покорно вышли, и конвой — трое молчаливых людей с карабинами на груди — сомкнулся вокруг них. Они двинулись по коридору, высеченному в скале. Вскоре холодные, шершавые стены сменились иным пространством: это был прорубленный в скале туннель, превращённый в командный пункт. Неровные, сырые своды, с которых капала влага и свисали бледные сталактиты — словно каменные слёзы, — нависали над приземистыми, грубыми металлическими столами. На столах горели мониторы, излучая призрачное зелёное сияние; по ним бежали бесконечные строки кода, отбрасывая мерцающий свет на лица склонившихся людей. По земляному полу, петляя между ног и опор, тянулись толстые жгуты чёрных кабелей, ведущие к массивному, покрытому потёками масла генератору в углу.

Продвигаясь по этому коридору-убежищу, пленные ловили на себе пристальные, изучающие взгляды. Взгляды без симпатии, но и без явной вражды — скорее, с холодным любопытством к необычным образцам.

— Слишком уж они бледные. Где таких нашли? — пробормотал один из связистов, на миг оторвавшись от экрана, чтобы пропустить их.

— Там, где обычно, — усмехнувшись, бросил конвоир, и в этой усмешке сквозило что-то тяжёлое и понятное только своим.

Наконец их привели к массивной бронированной двери, вмурованной в каменную стену. Она была холодной на вид, цвета тусклой стали. Охранник набрал код на панели, раздалась серия тихих электронных щелчков, и створки с тихим шипением пневматики разъехались в стороны.

Это был кабинет коменданта. Солдаты между собой, в курилках и на постах, называли его иначе — Министр. Но это уже другая история, и она ждала их за этой дверью.

Иван Васильевич, для своих — просто Василич. Предводитель стражи города. Ему за шестьдесят, он — закалённый ветеран, прошедший через ад нескольких войн. Возраст не согнул его; он выглядел подтянутым и собранным, как туго натянутая струна. Каждый мускул, каждый резкий взгляд говорили, что физическая и ментальная форма для него — вопрос выживания, а не пустого тщеславия.

— Допросили их? — спросил Василич, не поворачивая головы. Его голос гудел, как отдалённый генератор.

— Нет. Они не говорят. Или делают вид, — отчеканил солдат, стоявший по стойке «смирно».

Василич медленно, с неожиданной для его возраста лёгкостью поднялся с кресла и сделал несколько шагов к пленным. Его невидимый взгляд, скрытый за зеркальными стёклами, казалось, сканировал их, ощупывал, выискивая слабину, считывая историю с каждой ссадины на коже.

— При себе что-нибудь было? — голос низкий, ровный, без эмоциональной окраски. Всё внимание приковано к глазам мужчины, будто он пытался прочесть ответ там, прежде чем услышать.

— Ничего значимого. Кроме самодельной фляги с водой и остатков лесных ягод в кармане, — ответил солдат.

— С какой стороны пришли?

— Со стороны пустыни. Следы вели оттуда.

— Пустыни? — Василич медленно, почти театрально, снял очки, прищурил пронзительные, цвета стальной стружки глаза и уставился на пленных ледяным, оценивающим взглядом человека, видавшего за свою жизнь такое, что обычным смертным и не снилось. В его взгляде читалось недоверие, смешанное с профессиональным интересом.

— Командир, приём, — резко раздался голос в его гарнитуре. — У нас гости на дальнем периметре КП.

— Выведите на центральный монитор.

На главном экране с характерным цифровым шумом возникли чёткие, угловатые силуэты нескольких машинных фигур, застывших среди деревьев на опушке. Пленные, мельком увидев их, встрепенулись как один. Мужчина инстинктивно, резким движением рванулся, чтобы закрыть собой мальчика, прижав его голову к своей груди.

Василич заметил этот мгновенный, животный жест.

— Знакомы? — спросил он коротко, отрывисто и, не дожидаясь ответа, который вряд ли последовал бы, повернулся обратно к экрану. Его лицо стало каменным. — Охотники «Эргополиса». Просто так, на прогулку, они к нашим границам не выходят.

Он бросил короткий, тяжёлый, как свинец, взгляд на пленных, мысленно складывая пазл ситуации.

— Спрячьте эту парочку в моих покоях. Ни слова о них никому. Выделите двух проверенных охранников и нашего медика. Накормите досыта, дайте возможность помыться.

— Принято, — солдат тут же, взяв под локти пленных, увёл их через боковую дверь.

— Что говорит разведка? — Василич снова надел очки, голос вернул привычную ровную холодность.

— Подтверждается визуал. Один из этих железяк попался на фотоловушку у Мёртвого ручья. Активность низкая, ведут наблюдение. Скорее всего, они здесь из-за этих двоих.

— Роботы охотятся на живых людей? — Василич медленно выдохнул, и его следующая фраза прозвучала с резкой, солёной, фронтовой прямотой. — Совсем охренели, что ли, их создатели?

Он поправил очки, твёрдым жестом передёрнул затвор карабина на столе и, не теряя ни секунды, широким, энергичным шагом в сопровождении двух безмолвных охранников направился на командный пункт. Его тень гигантским и угрожающим силуэтом металась по неровным каменным стенам.

Бывший морпех, ныне директор розыска

На КП в пронизанном гулом генераторов и мерцанием экранов полумраке, ждал «гость». Не человек — робот по имени Шепард, застывший в неподвижности, как идол из чужого мира, в сопровождении трёх таких же безмолвных Охотников. Бывший морпех, а ныне — директор департамента розыска Эргополиса.

Его корпус был собран из матовых чёрных керамических пластин, похожих на хитиновый панцирь; между стыками, при каждом микро-движении, перекатывались и напрягались жгуты синтетических мышц, напоминающие живые, но лишённые тепла сухожилия. Поверх брони был небрежно наброшен жёлтый, выцветший плащ с разрезанными полами — странный, почти издевательский элемент, придававший его виду театральную, жутковатую пафосность.

— Какие люди! В Голливуде не бывает таких встреч! — почти радостно произнёс Шепард. Его синтезированный голос звучал подчёркнуто бодро, неестественно громко в каменном мешке. — Василич, а ты, я смотрю, для своих лет отлично сохранился. Поздравляю.

— Сохранился, — сухо, одним словом парировал Василич, даже не кивнув. — С чем пожаловал? Или просто пыль с мотоциклов стряхнуть?

— Да так, шёл мимо, решил проведать старого друга, — синие линзы сузились, будто в улыбке. — Поинтересоваться, как дела. Как поживает твоё… царство?

Василич промолчал, давя на гостя своим тяжёлым, испытующим, абсолютно не верящим ни единому слову взглядом. Его руки оставались скрещенными на груди.

— Ладно, ладно, не терпится до дела, — Шепард махнул механической кистью, шелест плаща был похож на шорох сухой кожи. — Ищу кое-кого. Двое особо опасных подопытных сбежали из нашей лаборатории. На них, к сожалению, испытывали экспериментальную вакцину от сибирской язвы. Увы, провал. Теперь они — ходячие биологические бомбы. Любой, кто с ними контактировал, уже обречён. Эпидемия запросто выкосит твои уютные пещеры до последнего ребёнка. И всё — капут вашим бородатым ребятам. Жалко.

— Сибирская язва? — Василич язвительно, беззвучно усмехнулся, лишь уголок его рта дёрнулся. — Мне кажется, язва здесь всего одна, и она, увы, неизлечима. И стоит прямо передо мной. — Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Мы никого не видели. Так что можешь свои страшилки и басни сочинять в другом месте, Шепард. Здесь им не верят.

— Что ж ты такой злой-то стал, старина? Колени на погоду крутят? Или магнитные бури достали? — не унимался робот, его голос продолжал звучать с натужной приветливостью.

Василич продолжал молчать, словно скала, на которую бьются волны. Его неподвижность была красноречивее любых слов.

— И где же ваше легендарное горное гостеприимство? — развёл «руки» Шепард. — Я несколько суток шёл по следу. Неужели не удостоишь старого товарища даже краткой экскурсией по своим владениям? Мы же не враги. Повторяю: я твой друг. Меня искренне задевает эта… ледяная холодность.

— Я сейчас прямо расплачусь от умиления, — без малейшей тени улыбки ответил Василич. — Надеюсь, не разобью твоё стальное сердце отказом.

Шепард на мгновение замолк. Его оптические сенсоры с лёгким жужжанием сфокусировались на лице министра, сканируя микродвижения, температуру, пульс.

— Шучу, — неожиданно смягчился Василич, и в его голосе впервые появились какие-то оттенки, но это были оттенки стали, а не тепла. — Заходи. Думал, ты тут один юморист? — Он мотнул головой в сторону низкой, укреплённой балками двери, ведущей вглубь комплекса. — Но один. Без свиты. Пусть твои железные дружки подождут на воздухе. У нас тут тесно.

— Вот это уже по-человечески, — кивнул Шепард, и его плащ колыхнулся. Он отдал беззвучную, моментальную команду Охотникам, те разом, синхронно развернулись и замерли, обратившись к лесу.

Робот и Василич скрылись в зевающей темноте пещеры, и тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, отсекая внешний мир. В небольшом предбаннике КП воцарилась тишина, нарушаемая лишь настойчивым гулом генератора и мерным тиканьем какого-то прибора.

Ворота скального тоннеля с глухим, окончательным стуком, похожим на удар по наковальне, закрылись, отсекая внешний мир с его слепящим солнцем и оставив снаружи лишь отголоски ветра.

— И как вы тут, в этой каменной утробе, вообще живёте? Я уже начинаю чувствовать, как на стыках ржавчина проступает, — Шепард с притворной, натянутой панибратскостью положил тяжёлую механическую руку на плечо Василича. Холод керамики и тихое гудение сервоприводов ощущались даже через ткань комбинезона. — Надеюсь, у вас есть лишнее масло, а то останусь здесь, как тот дровосек из старой сказки, и буду стоять до скончания веков.

— Останешься. Сгодишься вместо ретранслятора — всё равно свой словесный генератор никогда не выключаешь, — парировал Василич, с лёгкой, но твёрдой усмешкой сбрасывая его руку движением плеча.

Они продолжили путь по низкому, вырубленному в скале коридору, где воздух был гуще и пахло пылью и старой проводкой. Вскоре вошли в кабинет дежурного наблюдателя — небольшую нишу, заставленную экранами и стеллажами с радиодеталями.

— Чай, кофе или, может, WD-3000? — предложил Василич, с намёком указывая на свободное кресло напротив своего.

— Шуточки у тебя что надо. — фыркнул Шепард, устраиваясь в кресле, которое слегка заскрипело под его весом. Его плащ бесшумно упал на подлокотники.

Оба заняли позиции, и наступила короткая, но плотная пауза, наполненная только тихим гудением аппаратуры и мерным тиканьем часов на стене.

На столе у Василича, рядом с планшетом и рацией, стояла простая деревянная рамка с фотографией. На ней — улыбающаяся беловолосая девушка с ясными, светлыми глазами.

— Ах, милая Элла, — синтезированный голос Шепарда вдруг приобрёл нарочито грустные, почти сентиментальные модуляции. — Прекрасная, солнечная была девушка. До сих пор не могу поверить, что с ней… случилось такое.

Василич промолчал, но его челюсть чуть заметно напряглась, а пальцы, лежавшие на столе, сжались в расслабленные кулаки.

— Василич, — начал Шепард, резко меняя тон на сухой, деловой, будто переключая программу. — У нас с тобой никогда не было проблем. Я знаю, что кто-то из твоих людей приютил моих «зверьков». Выдай их. Взамен я отправлю тебе новые технологии очистки воды, энергорегуляторы. Много чего интересного. Поверь, твои текущие… резиновые утехи в этой пещере сразу покажутся тебе детскими игрушками.

— У меня их нет, — отрезал Василич, доставая из нагрудного кармана смятую пачку сигарет и закуривая одну, неспешно раздувая пламя зажигалки.

— Всё ещё куришь, значит. Так и не бросил, — заметил Шепард, его оптические сенсоры с лёгким жужжанием сфокусировались на тлеющем кончике, анализируя состав дыма. — Вредная привычка.

— А ты, помнится, когда ещё кровь по твоим жилам текла, сам дымил, как паровоз, — парировал Василич, выпуская медленную, цепкую струйку дыма в потолок.

— Помню, — голос робота снова на мгновение стал чуть менее стальным. — Как мы с тобой в том полевом госпитале на нарах лежали, и та медсестра… Марта, кажется? С такими… выдающимися формами. Носила нам тушёнку и сухари.

— Хорошие были времена, — кивнул Василич, и его взгляд, упёршийся в стену, на секунду смягчился, стал далёким.

В этот момент дверь с лёгким скрипом распахнулась, и в комнату, как солнечный зайчик, влетела маленькая Мэри.

— Пап, я хотела спросить… — начала она и замерла на пороге, увидев странного гостя. Её широко раскрытые глаза перебегали с отца на чёрную, блестящую фигуру с синими огнями вместо глаз.

— Пап? Вау! — Шепард с театральным, преувеличенным изумлением приподнялся и присел на одно колено, его плащ шуршал по полу. — Это твоя дочь? Боже правый, какая красавица! Вся в маму, точно, ни капли не в эту старую, мрачную крепость, — он пошутил, кивая в сторону Василича.

— Мой папа самый лучший и самый красивый! — тут же, с детской непосредственностью, возразила Мэри, подбегая и обвивая руками шею отца. Василич нежно обнял её за плечи.

— Вы… вы знали мою маму? — тихо, с робким любопытством спросила Мэри, глядя на Шепарда.

— Да, моя маленькая, — ответил робот, и в его голосе снова появилась та неестественная, синтезированная нежность. — Я и твой отец — очень, очень давние друзья.

— Пап, — девочка обернулась к Василичу, понизив голос до конспиративного шёпота, но его всё равно было прекрасно слышно. — А куда делся тот мальчик из темницы? Я бы хотела передать ему пряники. Он такой грустный был.

— Мы потом поговорим об этом, солнышко, — мягко, но с не допускающей возражений твёрдостью произнёс министр, ласково проводя рукой по её волосам. — Иди, пожалуйста. Взрослые разговаривают.

— Мальчик из темницы? — с притворной, сладковатой заботой поинтересовался Шепард, его синие линзы-глаза сузились, а корпус наклонился чуть вперёд, создавая давящее ощущение. Всё его внимание, словно сфокусированный луч, было теперь направлено на девочку.

— Да, вчера я видела… — начала Мэри, но отец резко, почти рывком перебил её, его голос прозвучал громче обычного, перекрывая детский лепет.

— Мэри! — Василич встал так быстро, что кресло отъехало назад с резким скрежетом. — Нам с мистером Шепардом нужно обсудить важные, скучные взрослые дела. Наедине. Бери, что тебе нужно, и жди меня дома. Я скоро приду. Обещаю.

Девочка, слегка смущённая, но послушная, потянулась к небольшому шкафчику на стене и достала оттуда коробочку с пластырями. Шепард, не теряя ни секунды, мягко, но с неотвратимой силой обхватил её тонкое запястье холодными, негнущимися пальцами.

— Мальчик был один? — его синтезированный голос прозвучал тише, но от этого только опаснее. Сенсоры, должно быть, уже анализировали её пульс.

— Шепард! — Василич рванулся вперёд, его тень накрыла и дочь, и робота. Голос министра прозвучал низко и грубо, как предупреждающий рык крупного хищника. — Кончай вынюхивать, как сторожевой пёс. Я сказал тебе всё, что считал нужным. Всё.