Восьмое министерство

После моего «показательного выступления» с кофе в глазах Нины появилась едва заметная тень сомнения – кажется, она впервые задумалась, какой же вкус у хорошего кофе.

Антон брёл за ней, глядя под ноги, как будто искал на тротуаре здравый смысл. Он вообще так ходил, как я заметил, – словно боялся наступить на что-то не по регламенту. Типичный «купольный интеллектуал»: умный, рассудительный, но с выражением лица человека, который каждое утро сверяется с внутренней инструкцией – можно ли сегодня сомневаться. И, всё-таки, в нём было что-то трогательное: человек, который старается жить правильно, просто потому что иначе не умеет, но подсознательно чувствует в этом какую-то фальшь. Наверное, именно поэтому мне хотелось, чтобы он наконец посмотрел не под ноги, а вперёд. Мне хотелось взять его за плечи, встряхнуть и сказать: «Антоха, подними голову! Вокруг живые люди!» – но, скорее всего, здесь тут же посчитают это терактом против внутренней гармонии.

Я шёл рядом, теперь уже зная, чего хочу от жизни: хотя бы чашку нормального кофе и пару ответов на пару вопросов.

– И всё-таки, – сказал я, – чтобы просто посмотреть, кто кого и чем кормит, реально нужно разрешение?

– Нормативное, – спокойно ответила Нина. – Все запросы проходят через Комиссию по целесообразности.

– А совесть у вас, случаем, не лицензируется?

– Сертифицируется, – невозмутимо сказала она.

Я ожидал, что Нина хотя бы усмехнётся. Но она сказала это так спокойно, что я почувствовал себя идиотом, спросившим: «А у вас вода мокрая?».

– Шутите?

– Нет, она не шутит, – ответил Антон. – Называется «Сертификат Совести». Его выдают каждому при переходе во взрослую категорию.

Я чуть было не рассмеялся, но вовремя спохватился: а вдруг неуместный смех относится к критерию «задержать на пятнадцать суток»?

Дом Согласования встретил нас ароматом стерильной бюрократии.

На экране вспыхнуло: «Предъявите идентификатор. Ваше спокойствие – 91%.»

– А что, если у меня 30? – спросил я Нину, показывая на табло.

– Тогда вы проходите на консультацию по восстановлению гармонии, – ответила она.

– И там меня доводят до равновесия?

– До усреднения, – поправила она.

– То есть, до комы, – сказал я.

Терминал тут же отреагировал: «Сарказм не рекомендован.»

Мне вдруг стало интересно, какой у них тут штраф за иронию. Один эх? Или тридцать суток общественных работ – «садить смиренные кусты»?

– Спасибо, уже в курсе, – буркнул я в ответ.

Запрос приняли. Через десять минут выдали пластиковую карточку с отметкой «временный допуск» и мы прошли в архив. Огромный зал – как библиотека из света: плоские большие экраны, тонкие, как листы бумаги. На каждом – таблицы, параметры, графики.

Я спросил Антона, почему многие из тех экранов и мониторов, что я видел до этого, были «ламповыми», старого типа – кинескопами, а здесь – огромные, плоские, как жидкокристаллические «там», вовне.

Ответ я предвидел.

– Новые разработки внедряются сначала в учреждения контроля, и только потом идут в быт. Это же очевидно: сначала – общество, – сказал Антон с удивлением.

– Ожидаемо, – с сарказмом ответил я.

– Но не только в этом причина, – смущённо добавил он, как бы пытаясь оправдаться. – Ещё и объёмы производства. Заводы стараются внедрять все новшества, но не всегда это происходит быстро. Ресурсы…