Дорога к себе

– Поля, не дури! – Папа разжимает мне пальцы, шкатулка уже почти у него.

Меня захлестывает злость и обида. Я пытаюсь оттолкнуть отца от себя коленкой и отвести руку. Четыре пальца, три, два, один. Папа вытягивает у меня шкатулку. Я выворачиваюсь и хватаю ее другой рукой, тяну к себе. «Отобрать, отобрать, отобрать!»

И она выскальзывает из наших рук. Летит об стенку. Стукается углом. Кувыркается в полете. И падает на пол – крышка отдельно. «Дзинь!» – слышу я и понимаю, что это самый немузыкальный фальшивый звук, который когда‐либо издавала эта вещь.

Папа испуганно замирает. Я вскрикиваю и бегу туда. Моя шкатулка. Моя… Моя…

Слезы застилают глаза. Я поднимаю две части. Внутри зеркало, оно целое. В нем – кусочек моего лица, нос с веснушками. Я всхлипываю, кручу ручку, жду, когда начнется музыка. Точнее, если начнется. И ничего не слышу. Тишина. Конец музыке. Конец всему.

– Поля… – Папа идет ко мне.

Я прижимаю к груди половинки шкатулки. Мне так отвратительно. Мама, папа, Тася и вот теперь шкатулка. Что? Ну что еще должно случиться в моей жизни?! Что еще может?!

Я выскакиваю из комнаты, на бегу скидываю тапки. Влезаю в кеды. Быстро-быстро мну пятками задники, чтобы не задерживаться. Прочь из этой квартиры.

– Поля, погоди! – Папин голос больше не злой, но слышать я его не могу. Как я тут буду жить? Где теперь мой дом, если в этом разбивают самые дорогие моему сердцу вещи?

Сдергиваю с крючка свои ключи, успеваю заметить папину фигуру в коридоре и захлопываю дверь. Прочь. На воздух. Куда глаза глядят. Металлические петли на шкатулке царапают мне пальцы.

Что же я теперь стану брать в руки? Что буду гладить? Какую мелодию слушать? Что мне заменит хотя бы чуть-чуть мамин голос, ее прикосновение и улыбку?

Ступени вылетают из-под моих ног, как голуби, которых спугнули. Пролет за пролетом. Идти некуда. Денег нет. Телефон я с собой тоже не взяла. А если б и был… кому звонить? Мама молчит. Тася… Тася не понимает.

Тогда буду просто идти, решаю я. Долго. Пока не обойду земной шар по кругу. Дойду до границы России, потом отправлюсь по европейским странам. Например, по Финляндии. Дальше будет море.

За ним Швеция и Норвегия. А там и океан. Холодный. Соленый. Придется идти по океану.

Рывком открывая дверь подъезда, едва не сбиваю с ног пожилую соседку с первого этажа. Она вечно кормит котов и ворчит себе под нос. Сейчас соседка делает несколько шагов назад и задевает стоящие возле ног миски. Из одной выливается вода, из другой высыпается, кажется, каша. Три кошки, рыжая и две полосатые, бросаются в разные стороны.

– Ах ты, зараза! – орет на меня соседка.

А у меня в груди совсем не остается воздуха. Я как сдувшийся шарик – стеночки слиплись между собой, не разорвать.

– Не… не… – говорю я и думаю: «Старая ты дура!», но вслух только жалко лепечу: – Я не хотела!

Видеть ее лицо невыносимо, и я просто несусь дальше, вокруг дома налево, чтоб поскорее скрыться из виду. А в спину мне летит:

– Молодежь… на всех плевать… чуть не убила…

Я бегу и думаю: «А что, если Земля не круглая и у нее есть край? Хорошо бы к нему подойти… заглянуть туда, в бездну, где пустота такая же бездонная, как та, что у меня на сердце!»

Запись 4

Запах

А еще запах. Самый любимый. Который хочется вдыхать, когда грустно. Тот самый – цветов, еды, земли, моря, леса. Капнуть духов на шкатулку? Или насыпать специй в мешочек и спрятать внутри? Запахи могут напомнить о чем-то важном…

(Запись в блокноте)

Я бегу дворами, теплыми, летними, нагретыми за день. Вечернее солнце заглядывает даже в узкие щели, проходы, на площадки, под кроны деревьев. Я тороплюсь, как будто у меня есть какое‐то направление. А его нет. Никого и ничего у меня больше нет. Шкатулка зажата в руке, я крепко сжимаю ее, чтоб ничего не выскользнуло. Хотя что уж теперь? Все пропало. Она сломана. Моя чудесная… музыкальная… Как я буду без нее?

Повсюду люди – ходят, наслаждаются свежим воздухом и отступившей жарой, выгуливают детей, собак и друг друга. В одном из дворов я вдруг обнаруживаю, что ни одного человека нет в поле зрения, вытираю глаза ладонью и осматриваюсь внимательнее. Нет, точно, никого. А вот маленькая косая скамеечка есть. Хоть какая‐то радость. Опускаюсь на нее, кладу обломки шкатулки на колени.

Один высокий, там спрятан музыкальный механизм. Теперь не рабочий. Другой тоненький, крышка, розово-желто-салатового цвета. Обожаю эту картинку с нарциссом. Удивительно: никогда не знаешь, что западет в душу. Классно нарисованный предмет, сочетание цветов или просто линия. Смотришь, и хочется погладить, чтоб прикоснуться к красоте. Так и шкатулка, чем она меня так покорила? Да, нарциссы – мои любимые цветы, а этот оттенок – завораживает меня. Но необъяснимо, почему именно на это изображение я готова смотреть часами.

Только сейчас, глядя на нарциссы, я не улыбаюсь. Хотя сама картинка на крышке почти не пострадала, только немного скололся лак. Я глажу несчастную шкатулку и понимаю, как много для меня значит эта вещь. Как бесконечно много. Наверное, это плохо, когда что‐то неодушевленное занимает такое место в твоем сердце. Само становится для тебя миром. Потому что если ты этой вещи лишаешься, то страдаешь. Как я сейчас.

С тех пор как маму увезли, эта шкатулка помогает мне как‐то жить, не реветь с утра до ночи, будто ниточка протягивается от меня к реанимации, где она лежит, когда играет «К Элизе». Точнее, играла…

«Ни шкатулки, ни мамы, ни папы, ни Таси, – думаю я, – и еще идиотка-соседка. Со своими кошками. Лучше бы я им всем хвосты отдавила! Пусть бы мяукали на весь двор. Жаловались своей кормилице».

Вообще‐то я к животным нормально отношусь. И не виноваты они, что их такая вредная женщина кормит и поит. А вот гадкое ей сделать очень даже хочется. Может, налить жидкой краски на коврик у двери? Чтоб она не заметила и наступила, перепачкала и обувь, и пол. Или положить ей в почтовый ящик что‐то вонючее. У нас как раз дома в холодильнике рыба лежит, еще посильнее пахнуть начнет, и прекрасно! А можно дверную ручку клеем намазать. Мало ли гадостей на свете. Что-нибудь придумаю!

Возле скамейки откуда ни возьмись появляются мужчина и женщина. Он несет под мышкой большой пакет собачьего корма, а она ведет на поводке коротколапого черного бульдога. И я ухожу дальше бесцельно бродить по улицам.

Я не знаю, сколько я так шатаюсь, но надеюсь, достаточно долго, чтоб папа лег спать. Видеть его не хочется. Это он порвал ниточку, связывающую меня с мамой. Сломал самое ценное, что у меня оставалось.

Когда я снова оказываюсь возле моего подъезда, то невольно опускаю глаза и обхватываю себя руками за плечи. А что, если сейчас встречу вредную соседку? К счастью, там никого, я молниеносно вбегаю внутрь, вызываю лифт и жду его, поглядывая на злополучную входную дверь. Но она не открывается, и я уезжаю наверх.

Когда захожу в квартиру, папа выглядывает из своей комнаты, осматривает меня с ног до головы, кивает:

– Жива и здорова, значит. Все в порядке. Еще раз убежишь без телефона – позвоню в полицию, имей в виду.

Я успеваю только рот открыть для ответа, а он уже исчезает.

– Мне ложиться пора. Завтра рано на работу, – доносится его голос из-за стенки, – посуду я за тебя помыл. Отдыхай.

И я снова чувствую близкие слезы. И это он вместо раскаяния? Про посуду? Вместо извинений? Вот все, что я заслужила. Я мчусь в свою комнату, ложусь на постель и плáчу, плачу, плачу.

За что мне это? Неужели я натворила что‐то страшное и теперь несу наказание? Ну, пару раз списала на физике. Еще Тасю как‐то обозвала дурой. В комнате отказывалась убираться, после магазина однажды себе сдачу оставила. Разве это преступление? А если нет, то почему все беды мира случаются именно со мной?

«Завтра в десять буду возле твоего дома, – читаю я сообщение от Таси. Ее тон меня удивляет. Она не спрашивает, как обычно, а заявляет: – Спустись, пожалуйста. Есть важный разговор».

Я долго думаю над ответом. Сказать, что обиделась? Что для нее мое горе не горе. Пожаловаться на жизнь, на папу? Не сможет же Тася за него заступаться после того, что он сделал.

В конце концов я просто пишу «ОК» и иду в душ. Теплая вода, льющаяся на голову, лучшее, что можно придумать для размышлений и успокоения.

Через полчаса я возвращаюсь в свою комнату чистая, распаренная и мокрая, на голове – банное полотенце, а в голове – готовый план мести:

1) достать рыбу из холодильника, завернуть в несколько пакетов и спрятать ее на лестничном балконе;

2) когда она станет «ароматной», положить ее соседке в почтовый ящик;

3) притаиться за углом и наблюдать за тем, как она будет ее доставать;

4) злорадствовать и придумывать новые гадости. (Идеи уже есть.)

Когда я ложусь в постель, сиюминутная радость от составленного плана остается в прошлом, и я снова плáчу.

«Мама, – думаю я, – ты бы не одобрила моих злобных мыслей. Ты всегда говорила, что я – добрая. Но дело в том… ты много чего говорила, пока была дома. Например, что папа меня любит. Пшик! Что Тася – верный друг. Пшик! Что шкатулка поддержит меня в трудную минуту. Пшик! А еще ты говорила, что всегда будешь рядом со мной.

Конечно, я понимаю, ты желала добра, когда это произносила. И все же, мама, и все же…»

Запись 5

Размер

Размер шкатулки тоже важен. Кому‐то нравится, когда она лежит на ладони. Другим – чтоб помещалась в сумочке. Но бывают и любители крупных вещей. Таких, что стоят на полке и видны издалека.

(Запись в блокноте)

Утро приходит вместе с жарким солнцем, бьющим в окно. Я просыпаюсь вся мокрая, с потного лба на подушку стекают капли. Будильник пищит под боком, а значит, Тася будет ждать меня у дома через сорок минут. Успею выпить чаю и принять душ.

Под прохладной водой становится немного легче. В такую жару мама обычно готовила нам домашний лимонад из свежих лимонов. А еще отправляла меня в магазин за квасом и колбасой. На окрошку. Это, кстати, хорошая идея – сделать холодный суп, я же вчера собиралась взять готовку на себя. Или после всего, что случилось потом, я уже никому ничего не должна? Но окрошки все равно хочется, а угостить папу я, пожалуй, смогу. Даже несмотря на мою обиду.

На кухне я нахожу записку: «Сделай себе, пожалуйста, кашу. В холодильнике сыр и масло, на подоконнике – хлеб. Не пропускай завтрак!»

Я фыркаю. Во-первых, после вчерашнего его забота смешна. Во-вторых, я вообще никак не могу привыкнуть к этим запискам. Раньше я даже почерк папин видела редко. Только когда он вешал под магнит напоминалки для мамы, в которых просил купить ему крем для обуви или дезодорант. Но это случалось нечасто.

А теперь я почти каждое утро получаю вот такое послание. И меня это раздражает. Я наливаю себе в чашку кипятка и закидываю туда чайный пакетик. Ненавижу завтрак, поэтому есть не собираюсь. И только я думаю выйти из кухни, чтоб одеться, пока заваривается чай, как вспоминаю. Открываю холодильник и вдыхаю уже ставший привычным мерзкий запах рыбы. Все‐таки папа сошел с ума, раз покупает эту дрянь снова и снова.

Брезгливо укладываю рыбу в полиэтилен, завязываю его узлом, прячу во второй, третий, четвертый пакеты, чтоб наверняка. И наконец выношу то, что получилось, на лестничный балкон. Возле стенки его почти не видно, так как рядом возвышаются два соседских самоката. Я думаю мгновение и сдвигаю пакет к другому краю балкона – туда, где всегда солнце. Чтоб запах поскорее стал невыносимым. Надеюсь, он не пройдет через четыре слоя полиэтилена.

Все, дело сделано, осталось выпить чай, одеться и спуститься. Только бы не встретить соседку по дороге.

Тася сидит на скамейке недалеко от подъезда, болтает ногами и смотрит на экран телефона. Я понимаю, что рада ее видеть несмотря ни на что. И ее круглое лицо, и густые черные ресницы, которые выдерживают на себе (мы проверяли) по небольшому карандашу, тоже рада видеть.

– Привет! – Сажусь на край скамейки.

Подруга опускает телефон на колени и отодвигается к другому краю.

– Здравствуй. – И молчит. Ресницы опущены – отгородилась от мира.

– Ты хотела встретиться, – напоминаю на всякий случай я.

Тася кивает:

– Я скажу. Но тебе не понравится. Не уходи, не дослушав, ладно?

Мышцы мои напрягаются. Уж очень много неприятного было в последнее время. Сколько можно?

– Ты – моя подруга, и я тебя люблю, – начинает она, и я слегка успокаиваюсь, – но ты часто бываешь эгоисткой. Просто не впускаешь в себя чужие проблемы. Живешь только своими.

– Я… – начинаю возмущенно.

Но она мотает головой:

– Не перебивай, пожалуйста. Дай мне закончить.

Тася опускает голову. Слишком длинная челка, которую давно порывается отстричь ее мама, падает на глаза. Ну вот, теперь полная изоляция от мира – двухслойная.

– Знаешь, – продолжает она, – в прошлом году, когда папа ушел, я сначала нырнула в свое горе с головой. Сидела и читала дурацкую книжку – о каких‐то пришельцах. Чтоб не думать о плохом. Как только глаза от текста поднимала, плакать начинала. Ни на кого я внимания не обращала. Но потом к нам в гости пришла тетя Люба, это мамина школьная подруга. Я думала, что она меня пожалеет… А она подошла ко мне и строго сказала: «Тебе сейчас очень трудно. Но маме труднее, ведь они прожили вместе восемнадцать лет».

Я смотрю на подругу удивленно. Просто была уверена, что она мне всегда все сразу рассказывает, а эту историю слышу впервые.

Тася будто читает мои мысли:

– Я никому об этом не говорила. Мне очень стыдно было за то, что я сама об этом не подумала.

И мы сидим молча. Подруга не говорит о том, что мне тоже стоит подумать о папе. И о бабушке с дедушкой, которые, хоть и живут в другом городе, каждый день звонят узнать о маме. Мы с Тасей дружим с семи лет, а потому нам хорошо молчится вместе, и это важно. Я пытаюсь посмотреть на свои последние события ее глазами. Все становится иначе.

– Это не значит, что твое горе не горе, – говорит Тася. – И я тут, потому что тебе плохо. И со мной ты можешь просто жаловаться и ныть. Расскажи мне, как мама? И папа? И ты?

Я хмыкаю, она ведь еще ничего не знает.

– Мама по-старому. Папа кормит меня пережаренными котлетами. Соседка с первого этажа вчера наорала на меня из-за перевернутой кошачьей миски. И у меня… – чувствую, как трудно это произнести, слова буквально застревают в горле. – У меня больше нет моей шкатулки. Она не играет, к тому же развалилась на части, так что даже сжимать ее в ладони теперь не получится.

Тася вскрикивает и бросается меня обнимать. А я снова плáчу. Плачу и думаю, что еще немножко пожалею себя, и потом сразу примусь думать о других.

Когда я немного успокаиваюсь и Тася садится рядышком, взяв меня за руку, я говорю:

– В общем, я решила мстить.

Она взглянула испуганно:

– Папе?

Я мотаю головой:

– Соседке.

– А как?

Я кидаю быстрый взгляд на свой подъезд:

– Положу ей в ящик тухлую рыбу.

Подруга смотрит на меня несколько секунд очень серьезно, а потом начинает хохотать. И конечно, я к ней присоединяюсь. Так мы и смеемся, как две дурочки, сидя на скамейке возле моего дома. Будто и не обсуждали только что такие важные вещи, как уход ее папы и болезнь моей мамы. Будто не оплакивали только что шкатулку.

– Полька, ну ты даешь! Детский сад! Какая рыба?

– Очень определенная, – шепчу я, – лежит наверху, на балконе, на солнышке. Думаю, за пару дней стухнет.

– Слушай. – Тася вытирает глаза рукой. – Может, с ней поговорить просто? Ну, сказать, что грубить нехорошо.

Я делаю большие глаза:

– Ни за что. Нечего ей знать, как она меня обидела. Пусть думает, что мне на нее плевать и я уже все забыла.

Тася кивает:

– Ладно, пойдем погуляем, а? Погода хорошая. Купим по кофе на заправке.

Я встаю со скамейки:

– Давай только поднимемся ко мне, я деньги возьму.

И жизнь становится радостнее. Мы идем пить капучино и болтать. Как раньше. Когда все было хорошо.

Я взлетаю по ступеням с широкой улыбкой на лице, Тася идет за мной следом. В дверях подъезда появляется соседка-кошатница. Я непроизвольно делаю два шага назад и опускаю голову, прошептав: «Здрасте».

– Здравствуйте-здравствуйте! – говорит она бодро и завязывает пояс на травянисто-зеленом платье-халате. – Что там мисочки мои? Сегодня целые? Никто не снес?

Меня начинает подташнивать от ее шуток. Я молча обхожу соседку и тащу Тасю к лифту, но в дверях она вырывает руку:

– Поль, я тебя тут подожду, маму пока наберу. А то у вас в лифте не ловит. – Она выскакивает на крыльцо.

Дверь захлопывается, я остаюсь одна.

«Как‐то странно это, – думаю я и замираю, прислушиваясь. – Зачем она вернулась на улицу?»

– Знаете, вы вчера очень обидели мою подругу, – раздается тихий Тасин голос.

И я сжимаю кулаки: «Ну зачем она влезла? Кто просил?»

– Ой, да ладно! Молодая, здоровая, что ей будет? – хмыкает соседка. – Чуть с ног меня не сбила.

– У нее мама в больнице. Ей тяжело очень, – говорит Тася, вроде вежливо, но как‐то строго, даже холодно. – А вы думали, если ей тринадцать, то у нее и серьезных проблем быть не может?

Становится тихо. Надо идти к лифту, но я не могу. Застыла на месте. Вся обратилась в слух. Сердце колотится глухо, слышно на весь подъезд.

– Спасибо, что сказала, – отвечает соседка. – Надо извиниться. Иногда… не думаю совсем.

Я пристально смотрю на дверь, за которой они общаются. «Ого! Мне не послышалось? Это она сказала?»

Раздается звон ключей о железо: очевидно, соседка решила вернуться, и я бегу пешком по лестнице наверх, чтобы она не застала меня тут, подслушивающую.

«Ну Тася! – думаю я. – Ну дает!»

Запись 6

Вкус

Некоторые шкатулки могут дарить хозяевам любимый вкус. А что? Прячешь внутри пару конфеток – и, пожалуйста, в любое время дня и ночи вкусняшка под рукой.

(Запись в блокноте)

Через пять минут я, запыхавшаяся, вылетаю из подъезда, хватаю подругу и тащу ее прочь. По телефону с мамой при этом она, конечно, не разговаривает. Надула меня.

– Поля, что случилось? – шепчет Тася и оглядывается на мой дом. – За тобой кто‐то гонится?

Я едва дышу, а еще спотыкаюсь и чуть не падаю носом в асфальт.

– Нет, но если соседка сейчас начнет извиняться, я этого не вынесу.

Подруга удивленно смотрит на меня, и я киваю:

– Да, я все подслушала. Не могла понять, зачем ты на улице вдруг осталась. Предательница.

Тася останавливается посреди дороги:

– Я не могла ей не сказать…

– Ладно уж! – Я перебиваю ее и тащу дальше. Обиды на подругу у меня нет. В конце концов, Тася за меня заступилась, хоть и не спросив. – Проехали. Просто сейчас я соседку видеть не могу. Хоть кофе сначала выпьем.

И мы выходим на широкий тротуар, сбавляем скорость, я беру подругу под руку и перевожу дух. Солнце шпарит, прохожие улыбаются, велосипеды гоняют так, что страшно сделать шаг в сторону, на душе у меня впервые за долгое время становится легко. Но почему‐то снова хочется плакать. Какая‐то нехорошая привычка формируется. Все время слезы текут: и от горя, и от счастья.

– Тась, – говорю я, – если она извинится… – Я всхлипываю, удивленная подруга гладит меня по руке. А я набираю побольше воздуха в грудь и заканчиваю: – Тогда я, наверное, не смогу положить ей в почтовый ящик рыбу.

Тася отпускает меня и сгибается от смеха пополам, я вытираю глаза и тоже хохочу. Прохожие смотрят на нас как на умалишенных. Какая‐то мама даже малыша за ручку взяла, чтоб он к нам не подходил и бешенством не заразился. Ну и ладно.

Потом мы пьем капучино с корицей, горячий, с воздушной пеночкой, и вместе идем в магазин. Я выбираю квас, колбасу, свежие огурцы и редиску. Остальное должно быть дома. Это для окрошки, которую я все‐таки решила приготовить.

На кассе Тася шепчет мне:

– Ты точно справишься? Палец не отрежешь? А помыть огурцы не забудешь?

Я толкаю ее в плечо, она смеется. Знает, какой богатый у меня поварской опыт. Но уж с окрошкой я справлюсь. Я уверена.

Дома я включаю музыку с телефона и начинаю готовить. Рецепт мне не нужен, мама делала при мне этот летний суп миллион раз. И я ей, кстати, помогала. Так уютно становится мне от того, что я, как мама, сижу за столом, орудую ножом. И он ритмично стучит по пластиковой разделочной доске. Пусть и не так быстро, как у нее, зато иногда попадает в такт музыки.

Я поглядываю на часы. Папа должен вернуться минут через сорок. Значит, успею. Суп и компот из чернослива и кураги. Еще второе, помнится, хотела сделать, но это уже завтра. Никто же не говорит, что первое, второе и компот должны быть в один день! У меня будут в разные!

Когда я слышу, как ключ поворачивается в скважине, летний суп уже готов, компот на плите. Правда, горячий, но можно добавить льда из морозилки. Я даже тарелки расставила и разложила салфетки. На мгновение мелькает мысль: зря все это. Вдруг папа зайдет и начнет смеяться. Тем более мы вчера поругались, и он, наверное, злится. Как и я до разговора с Тасей. Вчера вообще думала, что буду неделю обижаться, а тут вдруг окрошка, накрытый стол…

Папа заходит на кухню, обводит все взглядом и говорит:

– Вот это да!.. Не ожидал. Спасибо, Поля. Я сейчас… руки вымою и приду.

И я счастлива. Потому что справилась. И потому что это как‐то правильно: папа работает, я готовлю. Не то чтобы я была сторонницей разделения труда на мужской и женский, но какая‐то справедливость быть должна.

Когда папа снова заходит на кухню, в руках у него пакет. Он выкладывает на стол свежий хлеб, на подоконник – связку бананов. В холодильник – рыбу. Опять.

– Папа, – спрашиваю я, – зачем нам рыба?

Он отчего‐то смущается.

– Ну пусть… лежит… что ты?..

И садится за стол. Я вздыхаю. Говорят, некоторые, когда сходят с ума, бегают голыми. Пусть уж лучше так. Это же просто щука. Или треска. Или окунь.

Мы пробуем окрошку одновременно. С ней что-то не так, но я не понимаю что.

– Очень вкусно! – говорит папа и принимается есть с таким аппетитом, что приходится верить.

– Не как у мамы, конечно, – пожимаю плечами я.

Папа мотает головой:

– Зачем себя с кем‐то сравнивать? Это глупо. Разве что с самим собой. Вчерашним. Позавчерашним.

Я киваю:

– Тогда я, конечно, молодец. Вчера я еще не умела делать окрошку. И позавчера.

И мы улыбаемся друг другу. Так странно, ведь недавно едва не подрались.

Папа выглядит уставшим и похудевшим. И ему определенно пора подстричься. Мама бы обязательно напомнила. Но я не буду. Мне и так нормально.

– Пап, как мама?

Он пожимает плечами:

– Все по-старому.

Я вздыхаю. Мы с ним как роботы. Одно и то же. С точностью до интонаций. И мимики. Грустно. Правда, вот вчера я говорила, что поеду в больницу. Но, кажется, это было больше чтоб поспорить, а реально ехать туда самостоятельно я боюсь.

Раздается звонок в дверь, я смотрю на папу:

– Ждешь курьера?

Он на секунду задумывается. Потом мотает головой:

– Точно нет. Пойду открою.

Я остаюсь одна. Все‐таки с окрошкой что‐то не то. Или мне так кажется? У папы вон пара ложек только осталась.

Он возвращается, удивленный и нахмуренный:

– Это к тебе. – И переходит на шепот: – Соседка с первого этажа.

Я едва не давлюсь. Мне очень-очень не хочется с ней встречаться. Может, залезть под стол и плотно задвинуть себя стульями. Но, увы, это вряд ли поможет. Да я уже могу и не поместиться там. Значит, придется идти в коридор.

Соседка стоит на нашем коврике. Волосы ее распущены, отчего она выглядит намного моложе, чем всегда. И одежда тоже домашняя, аккуратная, но совсем не такая, какую она надевает на улицу. Спортивные штаны и полосатая футболка. Зеленая.

– Полина, – говорит она, а я никак не могу заставить себя смотреть ей в лицо, глаза опускаются сами собой. – Я должна извиниться перед тобой. – Она протягивает мне коробку конфет.

Я почему‐то пугаюсь. Мне никогда просто так не дарили конфет, только на праздники.

Беру коробку, бормочу «спасибо» так тихо, что сама не слышу.

– Я была не права, – продолжает она, – вспылила из-за ерунды. И… твоя мама молодая и сильная. Все обязательно будет хорошо.

Снова подступают ненавистные слезы после слов о маме. Ненавистные. Как их совсем вывести из организма? Может, перестать пить воду?

– Спасибо, – шепчу я.

А соседка, я замечаю, заглядывает в мою комнату, находящуюся напротив входа.