Люби меня навсегда

— Я хочу, чтобы ты открыла мне грудь, — уже немного хрипло говорит он, и я, повинуясь ему, опускаю сначала одну бретельку своего корсета, а затем и вторую, и чувствую, как мои груди покачнулись, мягко пружиня, освобождённые от ненужного шёлка, а соски подобрались в две твёрдые коралловые бусинки на белом полотне кожи.

— А теперь подойди ближе, — шепчет он мне, и я вплотную приближаюсь к нему, ожидая, и желая, чтобы он впился своими губами в мою обнажённую плоть.

Но он просто продолжает так же полулежать в своём королевском кресле, пока я стою перед ним в полуспущенном корсете и ботфортах до середины бедра, и чувствую, как между ног у меня начинает собираться влажное теплое облачко.

— А ты ничего, — говорит он мне, и в его устах это звучит лучше всех комплиментов, которые я когда-либо слышала в свой адрес. Я, Полина Сонис, первая красавица столицы и мечта десятков тысяч мужчин страны!

И вот я стою перед каким-то второсортным жиголо в закрытом подпольном клубе, и жду его каждое отрывистое хриплое слово как долгожданную похвалу! И с удивлением ловлю себя на мысли, что всё это меня чертовски возбуждает. Как ничто и никто раньше. И единственное, о чём я сейчас могу думать — это не о скорой свадьбе, которая под угрозой из-за моей скорее всего неизлечимой болезни, а о том, чтобы почувствовать его влажные тёплые губы на своих набухших сосках, увидеть, как они спускаются, оставляя влажную липкую дорожку, всё ниже и ниже к моему пупку, засасывая его, и затем скрываются у меня между ног, где я уже начинаю истекать всеми своими вязкими соками, как лопнувший на солнце сладкий плод.

— А ты пахнешь гвоздикой и ванилью, — вдруг шепчет Элвис, и я вспоминаю, что успела надушиться сегодня перед выходом. Везде, — Да я смотрю, ты любишь Opium, — вдруг бормочет он, и я понимаю, что возможно, он пропитался насквозь духами и ароматами своих клиенток, которых у него, я уверена, десятки, если не сотни.

— Мне нравится твой запах, — говорит он, и я вижу, как напрягается его ширинка на штанах, словно в них оживает какая-то отдельная живущая по себе сила. — Твой запах, — ещё раз повторяет он, и расстёгивает молнию, освобождая из плена набухший фаллос, который выпрыгивает из штанов, покачиваясь толстенькой алой дубинкой. — Я хочу посмотреть, как ты ласкаешь себя, — приказывает он мне, и я послушно опускаю свою руку вниз, осторожно проводя пальцем по тонкому шву посередине корсета.

Тонкий прохладный шёлк уже пропитался мной насквозь, и я возбуждаюсь от одной только мысли, что он может войти в меня, прямо здесь, в этом клубе, накануне моей свадьбы. Или смерти. И мысли о моей болезни клубятся на задворках моего сознания серым прозрачным дымом, словно это всё происходит не со мной. Не здесь и не сейчас. А сейчас имеют значение только его сильные руки, которыми он ещё ни разу не дотронулся до меня, его низкий бархатный голос, от которого у меня переворачивается всё внутри, и его яркие жадные губы, которых я так сейчас жажду.

Я запускаю указательный палец за край тонкой ткани, и он проваливается во влажную тёплую плоть, утопая в моём медовом желании, которое я уже с трудом контролирую.

— Да, так, детка, глубже, — слышу я словно издалека его хриплый низкий шёпот, и проталкиваю палец в себя почти на всю длину, и чувствую, как тёплая волна возбуждения, сладкой истомы и нестерпимого желания окатывает меня с ног до головы, не давая устоять на высоких каблуках.

Я не могу удержать стон, слетающий с моих губ тёмным мотыльком, и уже ощущаю приближение неизбежного, как мой порочный искуситель отдаёт мне новый приказ:

— На колени!

И я послушно опускаюсь перед ним на мягкий ворс ковра: с обнаженной грудью и алыми брусничками сосков на ней, с мокрыми от липкой смазки пальцами и невыносимым желанием его рук, губ и ласк.

— Поцелуй его! — слышу я очередное приказание, и медленно приближаю своё лицо к его вставшему перпендикулярно напряжённому от желания члену.

Забыв про всех сегодняшних женщин из клуба, в исступлении засовывающих себе в рот длинные шланги стриптизёров, я сама, как последняя шлюха, облизываю языком его круглую блестящую головку, ощущая на нёбе солоноватый вкус морской воды. Слышу над собой его тихий всхлип, и чувствую, как его пенис заполняет весь мой рот собой, не давай вздохнуть. И одновременно я понимаю, как сама готова разорваться бушующим во мне океаном, и захлёбываюсь стоном наслаждения, запертого внутри меня.

Я чувствую, как слёзы горячей сладкой ртутью текут по моим щекам, и та же горячая сладкая ртуть струится у меня между ног, захватывая в плен всё моё тело, которое дрожит под вулканическими толчками бешеного оргазма. Мой рот наполняется спермой, слюной и смазкой, я уже не обращаю внимания, что моя маска зайки давно слетела у меня с лица, и я стою перед незнакомым стриптизёром на коленях, облизывая и заглатывая его леденец.

— Мать твою, да это же сама Полли Сонис! — вдруг слышу я голос Элвиса словно откуда-то издалека, и мгновенно прихожу в себя от звука щелчков фотокамеры на смартфоне.

Я в испуге поднимаю голову от его ширинки, и новые вспышки ослепляют меня, а мой дорогой жиголо восклицает в восторге:

— Вот это удача! Какой красивый кадр, посмотри сюда, малышка! — и снова и снова снимает моё лицо на фоне своего члена…

— Не делай этого! — уже кричу я на него, пытаясь вырвать у него из рук телефон, но его сильные руки, о прикосновении которых я так мечтала всего лишь каких-то пять минут назад, сейчас стальными прутьями заграждают мне путь.

— Назови хотя бы одну причину, чтобы я перестал делать такие сладкие, такие сексуальные и такие эксклюзивные снимки! — с издёвкой отвечает он мне.

— А как же кодекс чести? Корпоративные стандарты, в конце концов? — пытаюсь я вразумить его, судорожно натягивая на себя бретельки корсета.

— Сонниполли, какие стандарты? Ты что, бредишь?! — уже в полный голос смеётся он надо мной, перестав меня фотографировать и застёгивая штаны. — Я просто стриптизёр. У которого ты только что отсосала за свои же собственные бешеные бабки! Какой, на хрен, профессиональный кодекс?! — веселится он, и я понимаю, как, должно быть, глупо выгляжу со стороны.

Отчаяние наполняет меня чернилами, как гулкий пустой сосуд, но тут я снова вспоминаю сегодняшнюю встречу и слова доктора Тарасова, и, как ни странно, это меня успокаивает. Я даже улыбаюсь тому, как часто в этой жизни я боялась выглядеть глупо. Точнее, всю свою жизнь. Я делала только то, что делают хорошие девочки. Я слушалась маму, я слушалась папу. А потом я стала слушаться Стасика.

Я подбираю с пола свою маску, нахлобучиваю её обратно себе на голову, гордо шагаю на своих каблуках к выходу, и со словами «Да пошёл ты на хер, мудила!», со всей силы бахаю железной дешёвой дверью в золотой мишуре, за которой меня уже ждёт мой провожатый.

— Вам всё понравилось? — вкрадчиво шепчет он, и я, высокомерно отвечаю:

— Спасибо. Более чем.

5

Я разглядываю золотой французский канделябр эпохи Людовика XV где-то за спиной и сбоку от Вайсберга-старшего, пока обе наши семьи чинно сидят и внимательно слушают юриста, монотонно зачитывающего пункты моего с Анастасом брачного договора. Из полуоткрытого огромного окна доносится вдали ржание лошадей из знаменитой конюшни магната, и я мечтаю оказаться сейчас за тысячи километров от этого места. Видимо, благодаря вёдрам выпитого вчера шампанского вперемешку с волшебным успокоительным уколом доброго доктора, моя голова сейчас словно набита острейшими осколками стекла, и даже три таблетки обезболивающего не смогли мне помочь сегодня.

Я смутно помню, как вчера добралась до дома и свалилась прямо в своём нераспакованном корсете и ботфортах в свою чистую белоснежную постельку, где меня и нашла утром наша скромная Даша, когда пришла будить меня к завтраку. Сейчас я в тёмных очках, что очень бесит мою маму, отпиваю крепкий, как гуталин, эспрессо из чашечки севрского фарфора, и про себя размышляю, что будет, если я разобью её? Ведь это, пожалуй, несколько зарплат продавщицы из продуктового, или одна-две получки менеджера среднего звена? Наверное, мой дорогой Стасик даже глазом не поведёт, а просто попросит домработницу убрать осколки. Я ведь для него представляю намного большую ценность, чем какая-то позолоченная кружка, хоть и безумно дорогая?

Но тут мои странные думы прерывает бубнёж адвоката:

— В разделе о здоровье новобрачных мы чётко прописали все критерии, по которым будем оценивать их здоровье и риски, сопряжённые с возможными заболеваниями. В любом случае, обе стороны добросовестно прошли полное медицинское обследование перед заключением брачного договора, и медицинские организации предоставили нам все документы с выводами и заключениями и далее и далее… Так, здесь есть ещё одно уточнение в приложенной записке, — невнятно бормочет он, вчитываясь в написанное, и затем, прерываясь, недоумённо оглядывает нас всех.

— Что там? — раздражённо спрашивает Вайсберг-старший, и я замечаю, как его нижняя губа, такая притягательно пухлая у его сына, во взрослом возрасте оттопыривается и придаёт ему вечно недовольное и брезгливое выражение лица.

— У меня здесь записка касательно этого пункта, — испуганно лопочет юрист, утирая свой мгновенно вспотевший лоб клетчатым платочком, а я демонстративно громко отхлёбывая свой кофе и со стуком возвращаю чашечку на блюдце, отчего все глаза устремляются на меня.

— Ну хорошо, читайте, не затягивайте, — ещё более заводясь подгоняет своего адвоката Вайсберг, и тот начинает зачитывать записку, явно составленную доктором Тарасовым.

— Тут говорится, хм, что два анализа подряд выявили крайне негативную динамику и мутацию в крови у госпожи Полины Сонис, в виду чего Иван Алексеевич Тарасов не может дать положительного заключения о соблюдении всех обязательных условий договора, а именно…

— Какие ещё на хрен анализы?! — уже подаёт голос Стас, и теперь взмыленный адвокат, словно он сам лично виноват в моём недуге, начинает читать ещё быстрее:

— Здесь говорится, что доктор Тарасов не готов подтвердить условия вступления в брак, описанные в пункте одиннадцать настоящего контракта, поскольку для положительного заключения госпоже Полине Аркадьевне Сонис необходимо пройти более глубокое обследование, а именно, трепанобиопсию костного мозга…

— Что?! — слышу я истеричный возглас своей мамы, которая уже кричит мне, даже не стараясь соблюдать внешние приличия. — Биопсию? Поля, что это за диагноз? Ты об этом знала, и не сказала мне?

— Успокойся Настя, — кладёт ей на руку свою ладонь мой папа, но всё же я замечаю сквозь свои чёрные непроницаемые очки, как нервно подёргиваются его губы. — Я уверен, это какое-то недоразумение, или шутка, — неуверенно бормочет он, хотя лучше всех здесь собравшихся знает, что наш серьёзный доктор Тарасов не способен на подобные шутки. — Скажи, Поля, ты же знаешь обо всей этой ситуации? — обращается уже ко мне мой самый лучший в мире папа, и я медленно отвечаю под перекрёстным обстрелом шести пар глаз:

— Да, папа, я в курсе этой ситуации. Но я узнала об этом только вчера, и у меня не было времени и сил говорить об этом… Дядя Ваня сказал, что бывают частые ошибки при диагностировании, и я, возможно, поверила, что мне это всё приснилось. Или что это просто баг в системе, понимаете? — обращаюсь я уже ко всем собравшимся, снимая наконец-то свои очки, и вижу, с каким чуть ли не животным ужасом взирает на меня Вайсберг-старший вместе со своей тихой и обычно безмолвной женой, одетой сегодня по такому случаю в элегантный костюм D&G.

— А вот и я, надеюсь, я успел к началу, — неожиданно врывается в нашу сумасшедшую комнату сам дядя Ваня Тарасов собственной персоной, и по выражениям лиц собравшихся сразу же понимает, что он опоздал. И надолго.

— Ваня, мать твою! — орёт на него мой обычно такой взвешенный и спокойный отец, а Тарасов, стараясь оставаться профессионально спокойным, встаёт в центре стола, поднимает обе руки, и жестом призывает всех успокоиться.

— Господа, — торжественно и тихо начинает он свою объяснительную речь. — Никогда не думал, что мы здесь соберёмся по такому поводу, эээ, помимо обсуждения наших свадебных приготовлений, — мягко пытается он обойти острые углы разговора, но, видимо, это невозможно в данном случае, поэтому он решает рубить сразу же и с плеча, чтобы не отрезать кошке хвост по частям: — Итак, у меня очень серьёзные подозрения на рак крови у Полины. Два анализа подряд выявили крайне негативную динамику, и мы не можем ни в коем случае откладывать и затягивать процесс диагностирования и лечения.

— Ясно, — коротко и властно звучит низкий голос хозяина кабинета. — Считаю, что дальнейшие обсуждения контракта неуместны, — заключает он, откидываясь на спинку кресла и разглядывая всех собравшихся из-под тяжёлых полуопущенных век, как каких-то любопытных насекомых.

Я сижу словно под лупой, и дневной свет выжигает мне глаза: я, как двухсотлетний вампир, проспавший в своём склепе, корчусь и таю, покрываюсь пеплом под безжалостными лучами, и представляю, как, должно быть, выгляжу со стороны: с бледным осунувшимся лицом и тёмно-фиолетовыми кругами под глазами я сама сейчас как ходячая иллюстрация из учебника по медицине. Я как будто здесь, и одновременно взираю на весь этот спектакль со стороны. Я всю жизнь была уверена, что когда мне плохо, близкие и тёплые руки бросаются утешать и успокаивать меня, а сейчас я вопросительно смотрю на своего будущего мужа, который клялся мне в любви ещё совсем недавно, и жду, когда же он подойдёт и обнимет, но он лишь сидит и испуганно глядит на меня, как на какое-то заразное существо, к которому опасно даже прикасаться.

— Стасик, я надеюсь, ты был осторожен, — вдруг подаёт голос мадам Вайсберг, и вся наша семёрка вздрагивает от неожиданности: она обычно так редко подаёт голос, что мы даже не помним, как он звучит. Словно кто-то вдруг разбил стакан в звенящей пустоте огромного кабинета в стиле короля-солнце.

— Что?! — тихо, но на пределе своих возможностей шипит мой отец, и я чувствую, что он сейчас может взорваться.

— Моя жена хочет сказать, что это для нас всех стало неприятной неожиданностью, — всё так же тихо и уверенно подаёт со своего места голос Вайсберг-старший. — И мы не готовы пока обсуждать вопросы слияния наших семей и смешения генов. Ничего личного, Аркадий, это всё вопросы рисков, ты же понимаешь, — насмешливо он пытается объяснить моему отцу то, что его дочь имеет дурную кровь, которая, безусловно, никак не может рассматриваться главой благородного семейства как подходящая партия для их сына.

Я сижу, оглушённая этой перепалкой, где одни пытаются доказать, что мы дадим фору любой королевской династии, а другие пренебрежительно пытаются слить нас в утиль, и мне становиться даже смешно от одной только мысли, что никто из них так и не поинтересовался, чёрт побери, как же я себя чувствую! Я! Как, на хрен, должен себя чувствовать человек, который узнал, что ему осталось жить совсем чуть-чуть?! Три месяца, да, если верить словам доктора Тарасова?

У меня вибрирует мобильный. Я смотрю на присланное мне в аккаунт сообщение от незнакомца с дурацким ником @zorro: «Приезжай в Электрический переулок, 9, через час. Иначе эти фото будут везде», и во вложении я вижу своё лицо, которое не спутаешь ни с чьим другим, с этой самой родинкой на правой скуле, с чёрными жирными разводами туши под глазами и алым ртом, обхватившим тугим кольцом огромный член. Стоящая на коленях в алом корсете с бантом. И точка.

Чёрт.

Ничего не слыша вокруг, я беру дрожащими пальцами хрупкую чашечку, и выливаю в своё пересохшее горло остатки кофе на донышке. И всё-таки разбиваю этот хренов стакан, нечаянно уронив его на блюдце. Все вдруг замолкают и оборачиваются на меня, а я лепечу:

— Простите, мне нужно выйти, — и выбегаю из комнаты, и только слышу за спиной недоумённый вскрик моего уже бывшего жениха Стасика:

— Поля, ты куда?

Такси везёт меня по переулкам в центре столицы и останавливает в каком-то глухом тупике у здания явно дореволюционной постройки из разноцветного кирпича, похожего на каменный расписной теремок. Я выхожу на абсолютно пустую улицу с одиноко припаркованным у тротуара тонированным мерсом, и достаю свой телефон, у которого я отключила звук. Как я и думала, он забит кучей сообщений и звонков оn родителей и Стасика, но я пока не готова разговаривать или видеться с кем-либо из них после этой ужасной сцены, которую мне только что довелось пережить.

До назначенного времени остаётся еще пять минут, и я размышляю, зачем я вообще приехала на встречу с этим подонком. Я вспоминаю вчерашнюю лихорадку возбуждения, и по моему телу словно снова пробегает рябь того экстаза. С одной стороны мне стыдно, что я вообще смогла пойти на такое: в этом явно стоит винить исключительно какой-то подозрительный транквилизатор, который мне вчера вкололи, и безумное количество алкоголя. Но всё равно, как я могла, девушка из приличной семьи, без пяти минут жена миллиардера и магната, и просто милая девочка-блогер Полли опуститься до такого! И это даже не кусок шоколадного отвратительно вкусного торта от лучшей французской кондитерской Rable на ночь! Лишние миллиард калорий я всегда смогу смыть в бассейне и отработать на тренажёре, но что мне сделать с тем безумно-восхитительным и вкусным наслаждением, которое я вчера испытала, отсасывая у какого-то дешёвого танцора с подведёнными глазами?!

Я стою на прогретой сентябрьским солнцем улице, занимаясь самобичеванием, но не могу забыть его хриплое дыхание, его терпко-солёный вкус на моих губах, и чувствую, что даже несмотря на мою смертельную болезнь, опять начинаю возбуждаться. Чёрт! Я надеюсь, что это всё-таки последствия моей лейкемии или этого как-там-его-рака-крови, мать его!

В переулок заруливает первое за всё это время авто, и останавливается рядом со мной. Окно с пассажирской стороны плавно опускается, и Элвис за рулём командует мне:

— Садись!

Я, помедлив ровно одну сотую доли секунды, и резонно решив, что вообще-то мне в этой жизни терять больше нечего, плюхаюсь на переднее сиденье и захлопываю со всей силы дверь старенького фольца-туарега.

— Ну как ты после вчерашнего? — с кривой усмешкой спрашивает меня мой шантажист, и волна бешеной ярости вдруг начинает закипать где-то глубоко внутри меня.

— Отлично, спасибо, — сухо отвечаю я, и продолжаю, решив взять инициативу в свои руки. — Зачем ты меня сюда позвал? В конце концов, можно просто переводить деньги со счёта на счёт, ты этого не знал? — холодно произношу я, хотя внутри меня всё бурлит и взрывается мелкими шипящими брызгами лавы.

И даже сейчас я ощущаю его запах. Запах мужчины: немного с оттенками кедровой стружки, лесного мха, можжевеловых, растёртых между пальцами, ягод и кошачьей наглой метки. Которую неизменно приносит первый ещё холодный мартовский ветер из городских промёрзлых подворотен.

— А ты сегодня не при параде, я смотрю, — игнорирует он мою полную презрения фразу, и продолжает уже по-деловому, словно я просто какой-то его знакомый, задолжавший денег. — Мне нужно, чтобы ты сняла двадцать тысяч долларов наличными, и передали мне их сегодня же вечером там, где я тебе скажу. Иначе твоей свадьбы завтра может и не быть, ведь правда? Я уверен, это просто мизерная сумма для тебя, я бы даже сказал, мелкое одолжение, о котором я тебя могу попросить после вчерашней услуги, которую я тебе оказал, — он смотрит прямо на меня, и нагло улыбается, и я тону в его тёмно-синих глазах с иссиня-чёрными ресницами, и вдруг понимаю, что, скорее всего, он не подводил их вчера. Он просто так чертовски красив сам по себе.

И меня это безумно бесит! Я злюсь сама на себя за то, что вместо того, чтобы вцепиться ему ногтями в лицо, чувствую, как мне хочется его ещё и ещё, несмотря на то что он сейчас делает со мной.

Как дикий зверь, почуявший запах добычи, он растягивает свои порочно сладкие губы в усмешке и продолжает:

— Ты сегодня не носишь духи, правда? Но зато я могу ощущать твой собственный запах ещё ярче, и он мне нравится намного больше, как я тебе и говорил вчера, — и он проводит своим пальцем линию от уголка моего рта вверх по скуле, словно пробует свежесть товара на ощупь.

Я резко одёргиваю свою голову, не давая ему снова взять меня в адский плен своих прикосновений, и, гордо задрав подбородок, полным достоинства голосом, произношу:

— Да, ты прав, для меня двадцать тысяч баксов сущие копейки. Это как стоимость одной кофточки и туфель на мне. Может, возьмёшь шмотками? — уже я с издёвкой смотрю на него, и начинаю расстёгивать ряд жемчужных пуговичек на своей блузке из расписанного вручную натурального шёлка. А туфли не нужны? — продолжаю я уже в расстёгнутом до талии топике снимать свои дорогущие босоножки. — Маноло Бланик, последняя коллекция, между прочим! — и задираю свои ноги на панель авто, с жемчужно-нежным педикюром и золотым колечком с сапфиром на пальчике ступни. — Можешь и колечко взять, — продолжаю издеваться я, — хотя нет, это уже превысит сумму. Тем более, подарок жениха.

— Думаешь, самая умная, Сонниполли? — кладёт он свою руку прямо на внутреннюю сторону моего бедра, и я чувствую ожог на своей тонкой коже. — Я отлично знаю, сколько стоят твои тряпки. Кольцо можешь оставить себе. Полная безвкусица, — презрительно бросает он в адрес моего дорогущего выполненного по индивидуальному заказу украшения. С тонкой вязью надписи на ободке «хочу тебя», которую, конечно же, выгравировал Стасик.

При мысли о моём женихе, свадьбе и родителях у меня снова всё внутри сжимается, и я, стряхнув с себя загорелую сильную руку, командую:

— Поехали!

— Куда? — удивлённо переспрашивает Элвис, и я отвечаю:

— За деньгами. Ты же сам захотел. Зачем ждать вечера. У меня много дел. Подготовка к свадьбе, ты же помнишь?

— Как скажешь, — спокойно отвечает он, и кладёт руку на руль, — диктуй адрес.

— Едем в Москва-Сити! — бросаю я ему, и смотрю на экран телефона, на которое пришло новое уведомление о письме.

«Полина, пожалуйста, проверь все фото и утверди макет в печать. Саша». И во вложении развороты журнала Glossy — самого гламурного издания страны, которое уже через несколько дней напечатает нашу эксклюзивную свадебную фотосессию светской львицы и просто хорошей девочки Полины Сонис и могущественного и богатого Анастаса Вайсберга.

Я нажимаю кнопку «ответить» и пишу «ОК». Назад пути нет. Пусть это будет воспоминанием о моей прекрасной так и не случившейся свадьбе…

6

Всю короткую дорогу до Москва-Сити мы едем молча, и уже на подъезде к зеркальной громаде, возвышающейся в центре столицы, Элвис поворачивает голову ко мне и спрашивает: