Полная версия
Ах, эта проказница Лили. Калейдоскоп
Славич Мороз
Ах, эта проказница Лили. Калейдоскоп
Глава: Пролог, или "Пятница, тринадцатое, на Кузнецком мосту"
А теперь, дорогие читатели, налейте себе чаю покрепче, приглушите свет и приготовьтесь к маленькому, но изящному вранью. Потому что вся эта история началась не с Марка, не с Абрама и даже не с первого предательства. Она началась с того, что в одну прекрасную (или ужасную – это как посмотреть) пятницу, тринадцатого числа, наша героиня Лили совершила роковую ошибку. Она вышла на прогулку.
Не подумайте, что она была суеверной. Лили верила только в себя, в удачу (которую, как известно, делают руками) и в то, что чёрная кошка, перебежавшая дорогу, – это просто зверек неудачного окраса, которого стоит пожалеть, накормить и даже погладить. В тот день её жизнь была похожа на идеально сбалансированный коктейль: брак с Марком, дизайнером с глазами верного спаниеля, золотыми руками и светлой душой; успешная карьера в театре; и внутри – сладкое, тёплое чувство, что мир – это шкатулка с драгоценностями, и вот-вот её крышка откроется специально для неё.
Они с Марком жили душа в душу. Да-да, представьте себе. Не скандалы на пустом месте, не тайные смс-ы, не вздохи в подушку и пароли в телефоне. Были совместные завтраки, когда он жарил яичницу в форме сердца (ну, почти в форме сердца), а она смеялась над его шутками. Были прогулки под дождём под одним зонтом, когда разговаривать было не нужно. Была та самая, пресловутая тихая гавань, о которой мечтают в умных книжках и так боятся на самом деле – а вдруг заскучаешь? Но Лили не скучала. Она наслаждалась. Как наслаждается человек, нашедший после долгих скитаний свой диван. Уютно. Спокойно. Превосходно.
И вот, в этот самый день душевного равновесия, она, нагуливая аппетит перед ужином с мужем, вышла на Кузнецкий мост. Было ровно тринадцать часов тринадцать минут. Цифры, которые потом будут мерещиться ей в кошмарах.
И тут случилось нечто… технически невозможное. Оживлённая магистраль, вечно забитая машинами и прохожими, вдруг опустела. Не постепенно, не «ой, стало пореже». А так, будто гигантский пылесос сверху всосал в себя все такси, весь офисный планктон с ланч-боксами, всех бабулек с тележками. Звуки города – гул, гудки, смех – стихли, словно кто-то выдернул вилку из розетки вселенского шума. Наступила звенящая, абсолютная тишина. Солнце продолжало светить, но свет стал плоским, как в плохо раскрашенной открытке. Лили замерла посреди моста, одинокая, как последний человек на планете. И ей стало не по себе. Не от страха даже, а от чувства глубокой, экзистенциальной нелепости. «Неужели, – мелькнула у неё мысль, – я так сильно заигралась в „счастливую жену“, что Вселенная решила меня протестировать на одиночество?»
И тогда она появилась.
Из ниоткуда, из дрожащего марева жаркого асфальта. Дама. Не женщина, не девушка – именно Дама. Одетая в платье цвета кофе с молоком, фасона очень устаревшего. Шляпка с вуалью, перчатки выше локтя. Она была похожа на ожившую фотографию из журнала мод начала 20-го века, которую кто-то неосторожно вклеил в современный городской пейзаж.
Дама подошла к Лили беззвучно, будто скользила по гладкому паркету на каучуковых колесиках. Остановилась и заглянула ей в глаза. Глаза у неё были очень светлые, почти прозрачные, и в них не отражалось ни небо, ни город – только лицо Лили, искажённое изумлением.
И Дама засмеялась.
Этот смех нельзя описать словами. Сначала он звучал как лёгкий треск тонкого льда под ногой – от него кровь в жилах Лили буквально застыла. А потом смех перешёл во что-то бархатное, глубокое, вибрирующее, от чего эта самая кровь ринулась обратно, ударила в виски горячей волной, и Лили почувствовала дикое, неконтролируемое желание засмеяться в ответ. Захлебнуться этим смехом, утонуть в нём.
– Tu cherches le bonheur, ma petite? – спросила Дама, и её голос звучал как шуршание шёлковой подкладки. (Ты ищешь счастья, дитя моё?)
Лили, никогда не знавшая французского, вдруг поняла её. И, сама того не желая, кивнула.
– Il est si proche… et si fragile, – Дама провела в воздухе пальцем в перчатке, будто рисуя невидимую дугу. (Оно так близко… и так хрупко). Её взгляд скользнул по обручальному кольцу на пальце Лили, и в её прозрачных глазах вспыхнула какая-то смесь жалости и насмешки. – La vie est un spectacle. Mais qui d'entre nous est l'acteur et qui est le spectateur ? (Жизнь – это спектакль. Но кто из нас актёр, а кто – зритель?) Dépêche-toi! Le temps passe vite (Торопись! Время ускользает быстро)…
И прежде чем Лили успела что-то сообразить, дама сделала лёгкий, почти невесомый жест рукой – будто сбрасывала с перчатки невидимую пыльцу. И растворилась. Просто перестала быть. В ту же секунду на мост с рёвом обрушилась реальность: завыли клаксоны, хлынула толпа, загремели колёса по брусчатке. Лили стояла, оглушённая, как после выстрела над ухом.
Она огляделась. Никто вокруг не видел ничего странного. Просто задумавшаяся девушка посреди тротуара. Но что-то внутри перевернулось. Словно кто-то взял её уютную, гармоничную жизнь – эту самую шкатулку, – слегка встряхнул её, и все драгоценности внутри перемешались, а некоторые, самые ценные, и вовсе куда-то провалились.
С этого дня всё пошло наперекосяк. Точнее, не «наперекосяк», а как-то… иначе. Тихая радость от совместного ужина стала казаться пресной. Верный, любящий взгляд Марка теперь казался прилипчивым и немного утомительным. А мысль о том, что этот спектакль под названием «Счастливый брак» будет идти десятилетиями, стала вызывать тихий, но настойчивый ужас. Ей захотелось… большего. Остроты. Восторга. Восхищения, которое бьёт в голову, как шампанское. Дофамина, того самого, что заставляет чувствовать себя живой, а не просто благополучной.
И она его нашла. О, да. Она нашла его везде: в аплодисментах после удачной роли, в жадных взглядах незнакомых мужчин, в щекочущем нервы флирте с покровителем, в дорогих подарках, которые пахли не любовью, а властью. Она превратилась в охотницу. Изящную, умную, безжалостную. И чем дальше, тем больше ей казалось, что та Дама на мосту не предостерегала её, а благословила. Дала тайную сноровку: видеть жизнь как бесконечную премьеру, где главная роль – твоя, а все остальные люди – лишь статисты или партнёры по сцене, которых можно и нужно менять по ходу действия.
Кем же была эта загадочная француженка? О, в Москве ходят легенды. Старожилы, попивая коньячок в тихих арбатских кабачках, расскажут вам про Жужу – манекенщицу и модистку, любовницу купца-миллионщика Саввы Морозова. Про её лавку белья где-то тут, на Кузнецком. Про то, как она узнала о смерти возлюбленного из крика газетчика и тут же попала под колёса встречной кареты. И про её призрак, что с тех пор бродит в этих местах, неся с собой странное проклятие: встретившим её девушкам он сулит разлад с любимыми, а журналистам и газетчикам – скорую погибель.
Смешно, не правда ли? Готические сказки для туристов. Лили бы только презрительно усмехнулась, услышав такое. Она – дитя прагматичного века, где всё имеет цену и объяснение. Где призраков не бывает, а бывают лишь игры подсознания, гормональные сбои и удачно подвернувшиеся обстоятельства.
Но вот что любопытно: с той самой пятницы она больше никогда не носила то самое обручальное кольцо. Сначала оно стало «мешать на репетициях», потом «царапалось о сумку», а потом просто «перестало сочетаться со стилем». Оно лежит где-то на дне шкатулки, среди другой бижутерии. Холодное, немое, как предмет из чужой, непонятной жизни.
Так что, дорогие читатели, решайте сами: было ли то мистическое совпадение, помутнение рассудка от жары или всё-таки тонкая, ядовитая шутка истории, которая через столетие решила повторить свой излюбленный сюжет – о том, как поиск «большего» счастья оборачивается потерей того единственного, что это счастье и составляло?..
А наша история – она как раз об этом. О девушке, которая однажды перестала быть просто Лили и решила стать Звездой, Богиней, Охотницей. И о том, что происходит, когда ты так увлекаешься ролью, что забываешь, где заканчивается сцена и начинаетс настоящая жизнь.
Глава первая: «Оттепель»
За окном бушевала февральская оттепель 20-го года двадцать первого столетия нашей эры – да, да, не весенняя оттепель, а февральская. Подлая, двуличная пора, когда сосульки, словно стеклянные кинжалы, падали с крыш, угрожая жизням случайных прохожих, а под ногами хлюпала грязная каша из растаявшего снега и городской грязи. Пора, когда миром правит ОРЗ, и люди шарахаются друг от друга при любом чихе. Воздух был влажным и пронизывающим, словно сама природа сочувствовала Лили, закутавшейся в бархатный халат цвета спелой вишни и наблюдавшей за этим безобразием из окна своего уютного гнезда.
Лили была обескуражена. Не просто расстроена или обижена – нет, она была именно обескуражена, как актриса, забывшая текст в самый кульминационный момент спектакля. Марк её не любит, тот самый Марк, которого она и сама разлюбила. Мысль, нестерпимо болезненная, упала в её сознание, как та самая сосулька на капот припаркованной иномарки. Ещё бы, ведь он смотрел на Мари! Ну, смотрит и смотрит – Мари их общая подруга, это в порядке вещей. Но дело не в этом, а в том, как он смотрел! С тем самым подтекстом, с той медлительностью взгляда, которая говорит не «привет, как дела?», а «твои губы – как лепестки магнолии, и я хотел бы читать тебе стихи, губы в губы, предварительно сняв с тебя всё лишнее».
Лили затрясло от возмущения. Она не просто закипела, а ее именно затрясло, как мощный электродвигатель. Ведь этот коварный тип так долго, так искусно притворялся милым, немного нелепым влюблённым! Она мысленно пролистала их общую историю, как дневник, и каждый нежный поступок Марка теперь виделся ей гениально продуманной многоходовочкой.
И тут же в мозгу, словно разряд молнии в этой хмурой февральской мгле, мелькнуло другое воспоминание: вчера вечером он не отрывал взгляда от телевизора, где какая-то длинноногая красотка с неестественно белыми зубами рекламировала йогурт. «Для пищеварения! – мысленно прошипела Лили. – Ага, конечно! Я знаю, что у него на уме!»
Пазлы в её изящной, но бурно работающей голове сложились в единую, безрадостную картину под названием «Крах брака длиною в три года». «Коварный предатель! – мысленно выдохнула она. – А я-то, дура, верила! Верила, когда он по утрам жарил свой дурацкий бекон, воняющий на всю квартиру. Верила, когда мы бегали по этой самой квартире в козлиных масках. Идиотизм! Боже, почему меня раньше радовали такие глупости?!»
Она резко вскочила с кресла, сбросив на пол подушку, и зашагала по комнате из угла в угол, как раненная тигрица в клетке. Дорогой хрусталь на журнальном столике зазвенел от её яростных шагов, вторил её настроению.
Лили тут же, с лёгкостью нейросети, вспомнила, что на недавнем дне рождения у подруги была одна смазливая, юркая девчонка из кордебалета. Нет, Марк там ни в чём конкретном замечен не был. Он скромно сидел в углу, обсуждая с кем-то новые шины. Но разве его показное равнодушие не говорит лишь об одном – о его феноменальной скрытности и изощрённом коварстве? Конечно, говорит!
«Развод!» – воскликнула милая Лили, остановившись посреди комнаты. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и звенящее, как те самые сосульки за окном. Она прислушалась к его звучанию. Потом подумала и повторила, но уже с другой, вопросительно-нерешительной интонацией: «Раз…вод?» Мысленно она уже прикидывала, кому из подруг будет жаловаться первой, и в каком новом платье появится в суде, чтобы произвести неизгладимое впечатление на судью.
Мысль о разводе возникла в её голове как вспышка молнии за окном – ослепительная и кратковременная. И теперь казалось странным, как она не понимала этого раньше. Любви нет. Всё кончено. Точка! Она подошла к большому зеркалу в позолоченной раме, скинула халат на паркет, и, приняв вычурную позу – один бок выгнут, рука закинута за голову, – оглядела себя с ног до головы. Отражение демонстрировало идеальные формы, ухоженную кожу и лицо, с которого ещё не совсем сошла детская округлость.
– Я – богиня! – провозгласила она своему отражению, и в голосе её звенела сталь. – И кто этого не понимает, – добавила она, уже смягчённо, подбирая халат, – того… с глаз долой. Но сначала пусть объяснится. И принесёт мне кофе. С корицей.
Она поймала свой взгляд в зеркале – обиженный, грозный, но где-то в самой глубине, на дне зрачков, пряталась капля растерянности и надежды, что вот сейчас дверь щёлкнет, и на пороге появится Марк с этим самым кофе, и всё встанет на свои места. Но дверь молчала, а за окном по-прежнему шумела оттепель.
Глава вторая: «Крокодилья кожа»
Утро следующего дня не задалось с самого начала. Всю ночь Лили мучила бессонница. А утром во время завтрака она уронила тарелку с яичницей на пол. Тарелка ударилась звонко о кафель, яйца разлетелись в разные стороны, что, несомненно, было плохим знаком. Тут даже к гадалке не ходи!
По дороге в театр ее обдал струей грязной воды из лужи какой-то хам-автомобилист.
После репетиции, уходя за кулисы, она споткнулась о какой-то осветительный прибор, оставленный на дороге работником сцены. Ей было нестерпимо больно и обидно. «Боже мой, что за денек? – думала Лили, – и ведь это еще не конец дня!»
На работе Марка, казалось, чувствовали, что она сгорает от желания избавиться от компании мужа и назло ей командировку назначали и откладывали раз за разом. Когда Марк сообщал об очередной отмене, у Лили обрывалось сердце. «Надо же, с такой зарплатой – и такой пакостник! Держит меня в клетке. А мне летать охота». Лили очень мило смеялась вослед собственным незатейливым шуткам.
Поэтому, когда билеты, наконец-то, купили, Лили сама, на радостях, отвезла Марка в аэропорт. А до того была бессонная ночь. Ей отчего-то вдруг захотелось мужа прибить (к тому же он по привычке громко храпел в первой фазе сна), и взлететь в ночное небо на крыльях счастья. Тем более полная луна властно звала к себе.
Но он лежал такой беззащитный, освещённый луной, и рука на него не поднималась. А чтобы лететь на луну, нужна была хоть ободранная метла. А в городских квартирах мётлы, согласитесь, – полный анахронизм.
Под утро позитив взял верх, и Лили уснула сладким сном, который вскоре оборвал звонок будильника. Не современного, с птичками и морским прибоем, а старого, пузатого, доставшегося Марку по наследству. И тарахтел он невыносимо.
– Когда же ты выкинешь эту рухлядь на помойку? У меня сердце выпрыгивает из трусов, когда он начинает звенеть!
– Лили, твоё сердце к утру опускается ниже пояса? О, как мило! Иди ко мне, моя психуша!
Обычно Марк властно, но нежно, не принимая возражений, овладевал вниманием жены. Впрочем, она не очень сопротивлялась этому настойчивому вниманию со стороны мужа, горячего и нежного. Мало того, она еще и громко стонала, изображая бурный оргазм. Причем раньше это было искренним желанием понравиться мужу, теперь же – стеб. Если бы Марк увидел, как его жена уморительно гримасничает во время «большой нежности», он бы очень удивился… Через десять минут, весьма довольный собой, он убегал в душ, потом жарил на двоих яичницу с беконом, быстро съедал завтрак, допивал кофе в прихожей, неизменно оставляя половину кружки на полу у банки с обувным кремом… И в этот раз всё было так же, только Лили поехала с ним.
Где-то на полосе бетона мужа ждал самолёт. А саму Лили, как она ошибочно полагала, ждало близкое счастье. Впрочем, жизнь, как известно, преподносит сюрпризы. И, к сожалению, не всегда приятные. Но давайте не забегать вперёд. Жизнь – это вода, что сочится из ржавого крана. Медленно, но верно. Правда, у одних она капает да капает, а потом – как прорвёт… И потоп!
И в тот сладостный миг, когда она набрала на телефоне «Абрам», реальность окатила её ушатом ледяной воды. «Абонент недоступен…» По дороге домой она еще пару раз набрала номер Абрама. Безрезультатно.
Когда Лили вошла в квартиру, ей позвонил Абрам.
«Лили, привет, звонила?» – прозвучал сипловатый и чуть приторный голос Абрама.
«А почему – не любимая? Куда ты запропастился, негодник. Ты же в курсе, я тебе говорила, что останусь одна!»
«Полегче на поворотах, любимая», – вполголоса пробормотал мужчина. В его голосе слышалась неприкрытая издевка. «Я у мамы, и мне сейчас не до тебя».
Последняя фраза довела Лили до белого каления. Она вскочила с дивана и прошипела в трубку:
«Ты любишь свою мать больше меня!» – в голосе Лили было столько сарказма, что его могло хватить на три сериала, а еще его можно было намазать на тысячи бутербродов и накормить всех голодных Москвы и Подмосковья —
«Ой, маменькин сынок, должен отпроситься у мамуси! Мамочка, а можно я схожу в гости к любимой женщине?! Нельзя? Ох, опять все вручную? Ха… как тебе такая перспектива?.. У тебя много работы? Это твои проблемы. Абраша, все миллионеры такие инфантильные или мне такой достался? Что? Ты еще не миллионер, а только учишься им быть? Даже и не пробуй меня разочаровывать своим дешевым лузерским юмором!.. Да, и не забудь что-нить прихватить, а то в прошлый раз приперся с пустыми руками.»
Однако – долгожданная встреча все-таки была назначена. Лили умела добиваться своего! Ну, или ей так казалось.
«Если хочешь быть любимой – люби себя, а другие подтянутся!» – таков был девиз Лили. Марк зубоскалил и дразнил её: «Лили – золотая ручка, по прозвищу Аффирмация… Кстати, как правильно пишется? Через «о» или «а»?» Он смотрел на неё с явной насмешкой.
– Котенок, конечно же, через «А»!
Абрам появился в жизни Лили как призрак из другого, денежного и скучающего мира. Он не был завсегдатаем театров; его стихией были деловые встречи, гламурные презентации и рестораны, где счёт за ужин мог потянуть на её месячную зарплату. В «Театр на Заре» он попал случайно. Его босс, директор какой-то большой компании, получил два «позолоченных» билета на сенсационную постановку «Чайки» – ту самую, где режиссёр-провокатор вывалял актёров в краске и оставил на них лишь иллюзию одежды.
У босса внезапно поменялись планы, и пара билетов перекочевала в руки Абрама, его расторопного адъютанта-заместителя. «Забирай, разберись, что такое культур-мультур, – бросил шеф. – А мне надо разобраться со своими женщинами, которые знали-знали друг о дружке и вдруг решили выяснить со мной отношения.»
Абрам, человек практичный, у входа в театр с лёгкостью и выгодой продал один билет какому-то восторженному эстету, а вторым решил воспользоваться сам – из любопытства и для отчета для босса.
Спектакль был шумным, пропитанным плотью и абсурдом. Сцена напоминала инопланетный питомник, где существа с кожей ультрамаринового, кислотно-розового и ядовито-зелёного цветов бесцельно метались и выкрикивали чеховские тексты, словно проклятия. Было много обнажённого, вымученного тела и мало духа. Абрам, сидевший в первом ряду, уже готов был мысленно составить язвительный отчёт для шефа, как его взгляд упал на неё.
Среди этого карнавала бессмыслицы была одна актриса – хрупкая, миниатюрная, с огромной копной пышных волос, уложенных в нечто, напоминающее гнездо экзотической птицы. Её тело было выкрашено в серебристый цвет, и при свете софитов оно мерцало, как чешуя. Но главное – её глаза. Огромные, миндалевидные, невероятно грустные. Когда она произносила свой монолог: «Я – чайка… Нет, не то…», её взгляд, казалось, пронзал зал, цеплялся за что-то потаённое в душе каждого. В этом хаосе плоти и краски она одна казалась одухотворённой. Она одна, парадоксальным образом, делала всю эту нелепую постановку весомее и осмысленнее. В программке он нашел её имя – Лили.
Той же ночью он зашёл на сайт театра, отыскал её биографию, пролистал галерею фотографий. Он был очарован. В его мире, состоящем из цифр, договорённостей и показной роскоши, она казалась диковинной бабочкой, порхающей в ином измерении.
Он стал её поклонником. Не страстным, а методичным. Он узнал её расписание, выяснил, в каких кафе рядом с театром она бывает. И в один из дней, дождавшись её после репетиции, он совершил свой манёвр.
Лили, уставшая и не в духе, шла по улице, когда на пути у неё возник элегантный мужчина в безупречном пальто. Он не был похож на назойливого поклонника.
«Простите за бесцеремонность, – сказал он, слегка касаясь края шляпы. – Но я не могу не высказать своё восхищение. Ваша Нина Заречная – это единственная причина, по которой тот… перфоманс не скатился в откровенное падение. Вы были подобны ангелу, заблудившемуся на фестивале вандалов.»
Фраза была выверенной, комплимент – двусмысленным и лестным одновременно. Он не бросался цветами и не сулил звёзд, он признал её исключительность на фоне хаоса, что было куда ценнее. Он представился: «Абрам. Скромный ценитель, который предпочитает алмазы в грубой оправе». И предложил чашечку кофе, чтобы «обсудить, каким должен быть настоящий театр, в котором достойно играть такой актрисе, как вы».
Лили, польщённая таким нестандартным подходом и уставшая от привычных и обыденных ухаживаний Марка, согласилась. …Так началась их игра. Для Лили Абрам был выходом в другой мир – мир намёков, интеллектуального флирта и туманных перспектив. Для Абрама Лили был изысканным, сложным приобретением, живым произведением искусства, которым он временно обладал.
И всё же, несмотря на весь лоск Абрама, в её жизни прочно обосновался Марк. Иногда Лили и сама удивлялась, почему этот, на первый взгляд, простоватый и лишённый аристократического лоска инженер-дизайнер удержался так долго рядом с ней и имеет на нее такое влияние. Это не было ни остроумием – его шутки были несколько прямолинейны, ни особой красотой – ну, симпатичный, спортивный мужчина, но не Аполлон. Но когда-то она в него сильно влюбилась и считала идеальным мужчиной, мужчиной всей ее жизни. Теперь же Лили называла период влюбленности «неоправданным безумством». Сейчас она смотрела трезво на вещи. Ну, или ей казалось, что трезво…
Секрет был в его… непоколебимости. Марк был подобен скале в бурном море её капризов. На её бури он реагировал спокойной улыбкой, на её эпатажные выходки – добродушным подтруниванием. В его мире существовали простые и незыблемые понятия: дом, работа, своя женщина. И Лили, уставшая от вечной игры на сцене и в жизни, бессознательно тянулась к этой прочности. Он был её тихой гаванью, где можно было, наконец, перестать играть. Ну, почти перестать.
К тому же, он был прекрасной ширмой. Его стабильная, почти буржуазная респектабельность прикрывала все её «творческие» доходы.
Как-то раз, вернувшись из бутика с подарком Абрама, новой сумкой, стоимость которой равнялась трёхмесячной зарплате мужа, Лили застала на себе вопрошающий взгляд Марка.
«Красивая, – заметил он, отложив чертёж. – И кожа даже не крокодилья, а какого-нибудь дракона из фэнтези… Это тебе театр авансом выплатил? Или Чайку на бис играть будешь в пенсне и в золотых туфельках не по размеру?»
Лили не моргнув глазом, изобразила на лице оскорблённую невинность.
«Марк, иногда твоя приземлённость просто убивает! – вздохнула она, грациозно вращая новым аксессуаром. – Это не просто сумка. Это – реквизит! Для роли светской львицы в новом проекте Артура Олеговича. Я должна вжиться в образ, почувствовать кожу… нет, не кожу, а сам дух роскоши! Без этого я просто не смогу передать трагедию женщины, чья душа тонет в шелках и бриллиантах!»
Она подошла к нему и нежно погладила его по щеке.
«Ты же не хочешь, чтобы твоя жена ударила в грязь лицом перед всем московским бомондом? Это инвестиция в мою карьеру, дурачок. А карьера, между прочим, скоро будет приносить деньги. Очень большие деньги.»
Марк смотрел на неё с той самой смесью недоверия и обожания, которая сводила её с ума и в то же время позволяла вить из него верёвки. Он качнул головой, но в уголках его губ заплясали смешинки.
«Ладно, львица моя театральная, – сдался он. – Только смотри, не утони в этом своём духе. А то я тебя потом из этих шелковых оков не распутаю.»
«Обещаю, – кокетливо пропела Лили, чувствуя сладкий вкус победы. – Я всегда буду твоей простой козочкой.»
Ирония заключалась в том, что порой, произнося подобные оправдания, она и сама почти в них верила. В её голове грань между ролью и реальностью была настолько тонка, что дорогие подарки от Абрама и впрямь становились «реквизитом» для грандиозного спектакля под названием «Жизнь Лили», где Марку была отведена роль надёжного, ничего не подозревающего суфлёра.
Глава третья: «Любовник»
