«Три кашалота». Мурмурация кровной связи. Детектив-фэнтези. Книга 27

– Хорошо. На этом пока остановимся… Игорь Ильич, поручаю вашему отделу изучить данные по Ивану Протасову с учетом поступления новых материалов.

– Будет исполнено! – ответил Рогов. Надеюсь, «Кит-Акробат», включая новые страницы летописи о первом золотодобытчике России в старый кондуит, не слишком увлекся беллетристикой!..

IV

Однако, вернувшись в отдел и приступив к чтению материала, Рогов, вначале настроенный акцентировать внимание лишь на данных, которые могли бы привести к следам каких-либо сокровищ и особенно к Золотому кремлю, увяз в повествовании с головой, поблагодарив отдел переводов за достаточно плавное и, в общем, ненавязчивое изложение фактов.

«…Когда в коляску графа Томова, покидавшего острог, выносили провизию на дорогу, а также в отдельном сундуке драгоценные дары его молодого друга – хозяина крепости, горняка и металлурга Ивана Протасова, Иннокентий Гаврилович, еще будучи в своей гостевой комнате, несколько раз из своего окна пытливо всматривался в вызвавшего подозрения сутулого хозяйского помощника со слегка искривленной шеей и неприветливым взором на хитро слащавом лице. Иннокентий Гаврилович пытался и никак не мог вспомнить, где прежде он мог видеть его. Но то, что видел, знал точно.

В то же самое время служанка Авдотья, хлопотавшая над упаковками с провизией, достала из погреба вяленых сигов и поднесла изведать одну рыбу денщику Томова капитану Бишумятину, красуясь перед ним то одним боком, то другим. Однако он, до того весьма вольно обращавшийся с нею, больше ее не трогал, но рыбу с удовольствием, поблагодарив, взял; оторвал у нее голову, бросил под ноги, а мясо не спеша изжевал и все съел.

– Вот вам и попить в дорогу, – подала она еще один башкирский бурдюк, кожаный сосуд с водой, – родник встретится или нет, а после рыбки без этого теперь никак.

Бишумятин ругнул себя, что поддался искушению в дорогу, попросил наполнить бурдюк полнее и сам отнес его в коляску.

Туда Избора вынес несколько шкур и постелил их на сиденьях.

Томов, еще раз взглянув на него, вновь напряг память, пожал плечами и вышел на крыльцо, где уже стоял и хозяин.

Обоим расставаться явно не хотелось, не виделись много лет, но эти вот годы не позволили за весь вечер растопить лед настороженности и недоверия. Каждый имел свою миссию, свои тайны и во всем открыться друг перед другом не мог. Оба это чувствовали и теперь ощущали некоторую неловкость.

– Ну, в счастливый путь! И спаси вас бог! – сказал Иван Прович и пожал протянутую ему руку графа. Но затем граф не удержался и обнял старого товарища, как друга.

– Вот что, – сказал он, – давай-ка напоследок обговорим одно наше личное дельце!

Иван Прович понял, что Томов, наконец, решился вернуться к вопросу о судьбе сына Петра I, о котором оба узнали из уст умирающего императора, и не ошибся. Когда они вернулись в укромную комнату, Томов вынул смятый конверт, сложенный вчетверо, развернул его и, ткнув в него мизинцем, приподнял выше. На нем было жирно написано: «Тайно. По прочтении сего сжечь!»

– Тотчас бы и сжег! Да носил с собой у сердца, хотя и прожигает всего до нутра, ради того, чтобы тебе показать. А как увидел тебя, измененного и с глазами, в которых ничего не понять, заколебался. Теперь вот бери и потом сам сожги! Намедни сообщил мне доверенный человек, что перехватила-де императрица письма некоего моряка лейтенанта Ивана Рюрикова в Сибирскую крепость и на Камчатку… Ну, и кому же? – спросил граф, не сомневаясь, что получит верный ответ, со смешанным чувством восторга, что освобождался от груза, и с новым чувством тревоги.

– Капитану Эполетову? – спросил Иван Прович, приходя в трепет от этого сообщения. Эполетов был третьим, кто, помимо медика, был вместе с ними у смертного одра государя. Прошлое всех троих, хранивших страшную государственную тайну, видно, не пожелало отпустить от себя. Более того, оно, показалось, начинало уже подгонять! Поведав о незаконнорожденном сыне Иване, Петр завещал им не забыть его. И в его последних словах «Отдайте все!..» могло быть и завещание – отдать корону этому никому неизвестному наследнику.

Томов, впрочем, знал об этом человеке с момента его рождения, потому что лично, как только увидел появившегося на свет мальчика с чернявыми волосами, вскочил на коня и ускакал из Белева города в Москву, сообщить о радостном событии его отцу, царю Петру I. Родившийся в семье капитана Рюрикова, ставшего майором с тех пор, как Петр тайно встречался с его женой, Иван пошел по стопам отца, служившего в белевской крепости, стал военным и, с детства любя плавание по Оке, стал моряком.

Томов, услыхав имя Эполетова из чужих уст, чуть поежился. Ответил:

– Да, ему самому! Это я выяснил… Что в письме? Бог один ведает. Но тем и мне был подан намек. – Томов стал шептать. – Знаешь ли, что я видел сего лейтенанта Рюрикова? Тогда еще мичмана? А-а!.. Нарочно затем, при случае, ездил смотреть на него. Ростом невелик и похож больше не на императора, а на его дочь, Елизавету, на свою сестру!

– А-а! – выдохнул Иван Прович.

– Но первый-то с ним вступил в контакт Эполетов. Видать, и прежде о тайне знал, и неспроста в тот скорбный час у своего предсмертного ложа государь нас всех соединил. С нами мог быть и барон Осетров, который присутствовал при тех родах в Белеве, да остался, чтобы затем отвезти письмо государю от родившей наследничка, но, увы, вовремя не отдал, а потом просто не дожил! Послужил Петру козлом отпущения, когда он пошел на его наказание по просьбе местных тарханов. Поди, и ныне они недобро поминают его? Был справедлив и не вступал в сделки с теми, кто по привычке бесчинствовать в своих улусах противостоял влиянию новых законов.

– День кончины барона часто встает в моей памяти. Сколь много пришлось пережить его жене и его детям.

– Счастье, что Наталка вызволилась из плена ее ненавистного преследователя Бецкого, державшего ее в Челябинской крепости, и вышла, наконец, замуж за своего Луку Саломатина.

– Да, слава богу! Только вот о младшей дочери барона Хирите, отданной на воспитание неизвестным, к несчастью, нет никаких сведений.

Граф вздохнул и, показалось, развел руками, стоя, как обычно, носками ног врозь больше обычного.

– Так вот, – продолжил он заговорщически, – Иван Рюриков служил у Эполетова мичманом. А дальше ведаешь ли, что сталось с обоими?

– Да господи, откуда?! Не ведаю!

– Эполетова скоро сослали прямиком на Камчатку способствовать кораблестроению и морским экспедициям. А мичмана Рюрикова за своенравность перевели в проматросы, да едва не отправили и в профосы!

V

Тут Томову показалось, что кто-то шевельнулся за дверями. Он вздрогнул, и Иван Прович больше из учтивости быстро заглянул в соседнюю комнату. Там никого не было. Томов вытирал выступивший на лбу пот, приподнимая краешек парика.

Иван Прович не поверил своим ушам. Знал бы император, какую службу сослужит его регламент Адмиралтейской коллегии, что установил более полусотни чиновничьих должностей от президента коллегии до почти анекдотической должности этого самого профоса! Ведь едва ли не принудил к унижениям свое кровное чадо! Ибо профос Адмиралтейства должен был следить за тем, дабы никто нигде, кроме определенных мест, не справлял свои нужды, а виновного, на кого бы указали, могли и побить, помимо того что заставить чистить за всех.

– За что же его так разжаловали?

– Отказался выполнить писарскую работу. И уж, думаю, не для того ли, чтобы либо погибнуть на дуэли, либо чтоб сослали в Сибирь или на каторжную Камчатку.

– Невероятно! Вот как судит судьба!

– И ведь хотели сослать! Да вдруг появился неизвестный заступник, и был сослан Рюриков недалеко, в Астрахань, и там вскоре же стал лейтенантом! Уж не сам ли Широков!.. И там я, наконец, опять нашел след Ивана, смотрел на него, оставаясь для него незаметным. Кажется, был он тогда влюблен в одну белокурую женщину, на которую, если не изменяет память, тогда же заглядывался немолодой подполковник Михаил Уткин, помощник штабс-полковника у воеводы. Но она была влюблена в Эполетова. В контакт с лейтенантом я опять не вступил, ибо кому бы помог, если бы хотя одного из нас троих видели рядом с ним, когда бы вдруг началось следствие? Граф Широков, дядюшка Бецкого, с опытом помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга, и по сию пору не дремлет!

– Вот уж воистину фискальное племя!.. Но ведь связь Рюрикова с Эполетовым теперь налицо?!.. И если за него взялись, перехватывая отправленные к нему письма, так и про нас могут вспомнить! – Иван Прович почувствовал, как ему стало не по себе. Все дрязги с местными баями, ханами, беками, беями и султанами показались не столь значительными, как только что открытое дело на него, как изменника и государственного преступника. Требовалось скорее воплощать в жизнь свои амбициозные мечты: быть богатым, иметь свой ареал обитания там, где он может быть неуязвим, среди всех, лояльных к нему и подчиняющихся ему всевозможных племен и народов от Яика и до самой Камчатки. Как раз эту страсть граф и заметил в его глазах и все раздумывал, можно ли теперь доверять ему, как в прежние добрые времена. – Но ведь это может не иметь отношения к подозрению, что Иван Рюриков – сын императорский? – вопросил он с надеждой. И тогда все мы по-прежнему вне подозрений!

– Не знаю. И не в том уж моя печаль, что о нас могли вспомнить, а напротив, в том, что, зная о нас и что мы способны сплести заговор, из нас никого до сих пор не трогают.

– Но тогда отчего?!

– Значит, думаю я, могут ждать от нас, когда у кого из троих проявится интерес к найденной тайной казне! И, боюсь, явись кто из нас ко двору с большими дарами, так обвинят в том, что мы о них знали заранее, будь это даже не самоцветы, не золотые червонцы, а только разведанные копи! Даром ли император с таким тщанием налаживал связи с хозяевами Уграйской долины, не пожалев даже и своего друга барона Осетрова?!

– И усугубит это то, – озадачился Иван Прович, задумчиво кивая, – что до сих пор в России не находили золотых руд, а тут они есть! И вердикт предсказуем: об этом золоте Петр заявлял как о своем тайном «сокровище завещания», которое велел отдать «все» своему наследнику.

– И еще это могут вменить сокрытием тайны золота, готовящегося для походов и в Персию, и в Индию, и в ту же Америку! И, стало быть, как вину, вызвавшую все тяготы Камчатской экспедиции, которой нынешняя императрица Анна Иоанновна уделяет часть времени и своего очень чувствительного до измен сердца. Уже многие чиновники преданы казни!

– Многие?

– По России их уже сотни!.. И в нерадивом сношении с Европой, под слух и обман, не оправданы многие. Найти бы ту силу, кто управляет всем этим, да саму примерно наказать! – сказал граф тоном, о каком Иван Прович давно уже позабыл. Он являлся прежде во всякое время, когда речь заходила о сакральных вещах, тайнах вселенной, жажде их обуздания ради пользы отечества. Потому что этим всегда был одержим и сам император.

– Придет срок, может, еще и накажем! Или заставим служить своим целям! – сказал Иван Прович. – Много чудесного встретилось здесь, и удача способствует в поисках золота.

– Что ж, похвально! Однако, береги ее как зеницу ока!.. В связи с этим что-то вертится у меня в голове, что-то еще необходимо сказать, но боюсь, что от напрасного страха мерещится. – Здесь Томову опять показалось, что странный сутулый слуга с кривой шеей тенью вышел из-за стены и застыл в своем темном углу, прислушиваясь к их разговору. Он даже мысленно перекрестился, отгоняя черта. – Вот что… присмотрись-ка к Изборе. Помни, что когда в наших литейных цехах я тебе указывал на нерадивого, а ты защищал, потом выходило по-моему!..

– Будь по-вашему, Иннокентий Гаврилович. Буду впредь осторожней.

– А теперь, полагаю, пора. Пошли, прилюдно целоваться не будем! Мой помощник мне верен, но чужая душа – потемки.

– Понимаю… Сберегите Осидию!

– Сберегу, как сладкий мед. И устрою, не при себе, так при ком-нибудь, как принцессу. Пусть твоя Толомея, сестра ее, так и запомнит. И как тоже захочешь ее взять с собой в Санкт-Петербург, пусть да не убоится!..

– Уж это как решит ее сердце!..

VI

Гостей провожали всем миром. Когда заплаканная Айша, прислужница Осидии и Толомеи, встала на крыльце и стала махать севшей в коляску и вполне довольной своей участью девушке, та в ответ показала одну слезинку, да и то сквозь улыбку. Было видно, что хотя путешествие и пугает ее, однако она давно мечтала об иной жизни и, взросшая в семье хана, много слышала о других городах, о Санкт-Петербурге, и своими глазами хотела увидеть мир.

Часть походных вещей была навьючена на двух лошадей, отданных Томову обитателями острога. И драгоценный груз, как отчет о работе заводчика Ивана Протасова двору, лежал на отдельной подводе.

Томов, несмотря на то, что наговорил Протасову и что внушал себе насчет нарытого в Уграйской долине богатства, – а в обозе лежало тридцать пудов разнообразных руд с серебром и самоцветами, – тоже был весьма доволен, будучи уверенным, что их дорога, являвшаяся для других путешественников таившей большие опасности вплоть до того, как они достигнут Волги, будет свободна от разбоя. Такой договор он, как посланник от императорского двора, заключил с султаном Абулхаир-ханом, люди которого должны были позаботиться об этом. Впереди будут скакать его гонцы и предупреждать, чтобы обоз графа Томова, каким бы ни был и что бы ни вез, не трогали. В Златоустье оставалось ждать еще восемь повозок и шестнадцать солдат с двумя офицерами. Они по распоряжению Томова уже должны были продать несколько ослабших в походах лошадей и купить новых.

Прощаясь со слугами, Томов высыпал им из кармана горсть монет, подав и Авдотье, оставшейся очень довольной, хотя и опечаленной отбытием гостей со статным великаном, видно, личным охранником графа, Бишумятиным. Она, молодая, стройная, крепкая, красивая лицом, тоже старалась делать вид, что плачет, и, глядя на него, театрально вытирала платком свои большие, под крыльями широких черных бровей, чуть покрасневшие глаза. Еще долго мимолетный флирт со столь важным человеком будет наполнять ее жизнь сладкими грезами и печальными томными воспоминаниями. Бишумятин же напоследок показал обитателям лагеря еще один удивительный трюк: попросил придержать в руках спиленное молодое дерево и целым каскадом мощных ударов завернутой в кусок кожи богатырской руки оголил его весь ствол от веток, начиная от макушки и до самых корней.

Иван Прович, усмехнувшись, тут же велел прикрепить к этому стволу флаг и прибить ствол к воротам, чтобы уезжающие гости могли видеть это последнее изъявление дружбы гарнизона даже издалека.

И когда гости отъехали на большое расстояние, они, у поворота за гору обернувшись в последний раз, могли видеть развевающийся на ветру над частоколом флаг и махавших руками некоторых обитателей крепости. Кроме того, Томов заметил, как заблестели зеркальные части креста на куполе домашней церкви в избе хозяина. Он отчего-то тут же вспомнил, что похожий крест он видел на часовенке в доме Мокея Вишховатого в Санкт-Петербурге, когда тот однажды провожал его, Томова, в Константинополь для выполнения тайного царского поручения, передав для тамошних купцов важные для установления доверительных связей бумаги. «Ну, да, конечно, это тот самый крест и есть, ведь Мокей в свое время и передал по велению Петра выкупленный у него царем этот дом с часовней, чтобы вознаградить за преданную службу отца Ивана, морехода и купца Прова Савватеича Протасова. Как все-таки тесен мир! И как все в нем оказалось взаимосвязано! – подумал граф. – И то, что этот крест сейчас находится именно здесь, может, вовсе не простая случайность судьбы? Быть может, он тоже имеет сакральную силу?.. Да, Иван многое поведал мне, но, конечно же, не открыл всех своих тайн. И пусть так и будет! Когда мой добрый молодец сочтет это нужным, то откроется и в другом…»

Прозвучал залп пушки. Эхо прокатилось по долине, ударяясь о каждый выступ скал.

– Весело едем, барин! Как царя проводили! – громко воскликнул Митяй. И подбодрил чуть испугавшихся лошадок. – Ух, каурые!.. Чего шарахаетесь, как от ворон? Чего, пушек давно не слыхали?! Аль не достало овса?!..

– Ох, и хорош этот ваш Иван-пушкарь! – сказал Бишумятин с нарочитой веселостью, когда, преодолев новый подъем после спуска, лошади взяли рысью, ощущая спинами опускавшуюся на них жесткую плетку, а то и саму жердинку кучера Митяя. – Построить такой бастион, да на меже разных враждующих родов. И ни те, ни другие его не тревожат! Чудеса!..

– Согласен, – после паузы, в задумчивости кратко ответил граф. Через минуту-другую вдруг спросил капитана: – Хотите узнать, какую просьбу Протасов просил передать через меня сенатору и начальнику Оренбургской экспедиции Кириллову?

– Ну, ежели вас не затруднит, ваше сиятельство. А мои уши для вас всегда открыты, вы знаете!

– Он просит разрешения: в документе, касающемся разведанных им местных руд, одобрить работу горного цеха, но главное, острог, который я обязан отметить на карте как зачаток стратегически важной крепости, вставшей безо всякого плана по обстоятельствам, поименовать лишь разведочной экспедицией и оставить на карте все местные названия, а тем заслужить похвалу местных старшин. Хитер и хваток! Надо б Кириллову его наказать за нарушения правил, ан нет желания не поддержать его в сем щекотливом деле!

– Вот что, господин граф, – сказал на это, почувствовав просьбу в тоне Томова, Бишумятин, – я представлен к вам не только охранять вас по мере сил и следить за каждым вашим шагом. Таковая порука обычна в нашем отечестве, и горные реформы отныне не дадут жить спокойно. Но вижу, что по этой причине никто из нас не сможет соблюсти в точности все инструкции, ибо обязан действовать по обстоятельствам. Так я воспринимаю и деятельность господина Протасова. И позвольте сказать откровенно, что, если с вами случится беда, не я буду тому виновник, так об этом и знайте. А сами поступайте со всем, как велит ваша совесть.

Томов молча протянул капитану руку и с чувством пожал ее.

– Отныне, если вы не против, мы станем друзьями.

– Я только рад! – поклонился, приняв рукопожатие, капитан…

VII

Эхо от залпа небольшой пушки, вернувшись обратно каскадом отдаленных громов, затихло. И Иван Прович почувствовал, как стало тоскливо на сердце. Кончилась его вольная воля. Вновь наступала пора очередной неизведанной жизни. Неприветливыми его задумчивому долгому взору, ощупывающему пространства, показались и горы, и леса, и видневшийся за кромкой леса синий, как в мятом ковше, уголок холодного озера, отражающий кусочек небес. Над головою же в небе, казалось, отдернулись занавески, и оно стало слишком просторным, чтобы служить лишь одному этому краю и равнодушным к заботам его обитателей. С глаз будто спала пелена, и им предстала вокруг пустота с тесным миром заговоров и интриг. И острог показался не укрытым заслоном гор, а подставленной всем просторам океанов мишенью. Вот, вот, как слабый ботик, сейчас он закачается на волнах, приподнимется кверху одним краем, зачерпывая воду другим, и окажется в бездонной пучине…

По небу плыли причудливо завивающиеся облака, напоминая стружку, и, словно бы послушные воле ведомого караваном, медленно плыли по реке бесконечной пустыни, уходя за горизонт. Показавшись в промежутке двух спиралевидных облаков, посылавших гирлянды лучей на землю, диск солнца внезапно ослепил поднявшего к нему лицо человека. Иван Прович зажмурился и ожил.

«Но если быть здесь даже войне, то теперь, после того, что я разведал в горах, это не изменит моих главных планов!» – проскрежетали его мысли, не желая больше повернуть головы туда, где несколько минут назад скрылся обоз с его другом, графом Томовым, направлявшимся в спокойный Санкт-Петербург. Острог отныне будет нанесен на карту как небольшой форпост в окружении крепостей, встающих по программе уже с десяток лет развернутых «экспедиций» – Оренбургской и Сибирской, начавшись с Камчатской…

Он стоял на своем лобном месте, как и вчера, когда ждал приезда графа, одного из уполномоченных ревизоров данных экспедиций. И мысли уже торопили его скорее завершить начатые дела. Постояв недвижным идолом, он, спохватившись, поднял к груди кулак, разжал его и развернул зажатую к него записку, которую Томов сунул во время их расставания.

«Галлюцинации, преследующие меня в последнее время, плод безудержной тревоги за успех еще неисполненных дел. И им я подвергся, глядя в зерцало ваше, где я поправлял парик свой, как глупец, возомнивший, что перед богом я могу быть краше, чем есть. И бог дал мне знак. Это обсудим как-нибудь после. Но он помог обратить внимание на вашего домопомощника, что пудрил мне парик. Его кривая шея вельми напомнила мне знакомую физиономию на корабле Эполетова, где служил мичманом отправленный в Астрахань, уже лейтенантом, известный вам персонаж. И если вы азартный игрок, то ищите возле себя того, кто уже, я уверен, сделал свой первый ход в хитрой партии. – И была приписка, уже с обращением на «ты». – Будь крайне осмотрителен, и прощай, друг мой. Дай бог, свидимся при других благоприятных обстоятельствах».

«Зеркало?!.. Ах, да, мое чудесное зеркало, к которому я приближаюсь лишь в крайних случаях, ибо пред ним погружаюсь в видения, сослужило графу ту же службу «третьего глаза», какую служило и мне… Не раз, стоя перед таким же в своей купеческой лавке в Санкт-Петербурге, а также и зеркальными пластинами, я получал важные откровения, пока не почувствовал, что они погружают в себя мой ум, мои грезы и сокровенные цели. Все эти чудесные предметы были дороги мне, как память об отце Прове Протасове, что привозил эти диковинки из своих дальних странствий. Но я забыл о коварстве старых зеркал, в том числе и этого, оставленного Осидией, поселив графа рядом с ней в соседней спальной общей гостиной, в которой она, сестра моей Толомеи, безраздельно хозяйничала, прожив в ней, почитай, целый год. К счастью, Томов, как видно, остался доволен соседством с нею, а что до зеркала… Будем надеяться, что бормотание серого вещества мозга графа, любящего побрюзжать, хотя бы про себя, – и в этом надо отдать ему должное, – не оставило в зеркале его слишком уж сокровенных тайн! Но, без сомнения, сколько же разных секретов, в том числе самой Осидии, прежде не расстававшейся с ним, должно было выудить это чудо отражения окружающего мира!.. И было бы любопытно понять, сколько всего в нем может скопиться чужих откровений?.. Если бы я нашел ключик к нему, то оно, несомненно, открыло бы мне сокровенные тайны хотя бы того, кто в него гляделся последним. Графа Томова!.. Но постой!.. Они мне ни к чему!.. Важнее, какие тайны хранятся в нем от Осидии? Ведь она побывала невольницей у самого султана Изельбекова, получившего ее от самого Абухаир-хана или кого-то из его братьев.

Но бог с ним, с этим зеркалом!.. – остановил себя Иван Прович. – Тут речь идет и о том шпионе, что не висит на стене в мертвом багете, а ходит рядом на двух ногах и исподтишка действует!.. Об Изборе!.. Каналья!.. Но, погоди!.. Человек, прослуживший у меня с самого Алапаевска, где, нанявшись на службу, исправно служил несколько лет в тяжелом рудодробильном цехе, он, следящий за мною, – шпион? Невероятно! – тихо произнес Иван Прович. – Но ежели это так, – трезво рассудил он, – то нетрудно представить себе, какую роль в отношении моих, Ивана Протасова, дел играют донесения его в Санкт-Петербург! Значит, там, и в первую очередь главе инквизиции графу Широкову, известно об открытии мною золотых жил в Уграйской долине! Тайна золотых гор, наполненных драгоценными жилами и самоцветами, а также пещера, наполненная гнездами самородного золота, то, к чему никто никогда не должен был прикасаться, пока не настанет нужный час, – все это теперь могло быть под угрозой. К счастью, что о пещере не знает никто! И есть надежда, что если Избора о чем другом важном и разузнал, то не доложил о том хозяину в Санкт-Петербург, а надеется разбогатеть, избрав свою хитрую тактику…

Тут Иван Прович вдруг отчетливо вспомнил то состояние странного чувства скрытой опасности, которое испытал во время одного смертельного поединка с беглым каторжником вором у одной из шахтных «дудок», где им лично были найдены первые богатые залежи.

После этого случая возле этого самого зеркала ему чудилось, что в тот день Избора стоял с этим вором в стороне, переговариваясь, как с сообщником. Это можно было объяснить игрой зеркала и обманом сознания. Но теперь многое становилось понятным: и то рвение, с которым Избора старался втесаться в доверие еще в Алапаевске, и то, как старательно он нес свою службу, удостоившись доверия служить при хозяйском доме, всегда быть близко, знать больше других. И не могло быть иначе после того, как они вдвоем, копая ту «дудку», вместе напали на золотоносную жилу, и было важно, чтобы Избора всегда был на виду.

Теперь Иван Прович вспомнил и то, как долго, слишком долго ждал от Изборы помощи, когда разбойник, оказавшись сильным и ловким, раз за разом кидался на него с ножом и даже нанес несколько нестрашных ран. И то, как потом Избора слишком уж поспешно с жестокостью разделался с ним, едва лишь тот повернул голову и, признав своего сообщника, довольно осклабился: теперь их было двое.