Одержимый. Игра без правил

Потому что нормальные люди так не улыбаются.

— Знаешь, что самое смешное?

Голос хрипел от удара, но мне было плевать.

— Она сейчас боится не за себя.

Я медленно выпрямился.

— За тебя.

Матвей смотрел тяжело. Напряжённо.

Но я уже видел: он начинает понимать. Не ситуацию. Меня.

И это было прекрасно.

— Что тебе надо от неё?..

Тихо. Почти с ненавистью.

Я наклонил голову набок, будто вопрос правда удивил.

— А тебе?

— Не смей переводить стрелки.

— Почему? Ты же тоже считаешь, что имеешь на неё право.

Матвей резко дёрнул меня за куртку к себе.

— В отличие от тебя, я не превращаю её жизнь в ад.

Я замолчал. На секунду.

А потом рассмеялся. Громко. По-настоящему.

— Серьёзно?

Я шагнул ближе сам, несмотря на боль.

— Ты думаешь, она не ломается рядом с тобой тоже?

Матвей нахмурился.

И вот тут — вот тут я ударил туда, куда хотел.

— Ты даже не заметил, как она начала бояться говорить тебе правду. Как начала врать. Прятать. Улыбаться через силу.

Его лицо дрогнуло. Совсем немного. Но мне хватило.

Попал.

Я улыбнулся уже тише. Спокойнее. Страшнее.

— Ты просто удобнее меня, Матвей. Вот и вся разница.

Он смотрел на меня тяжело. Молча. И я видел, как внутри него начинает работать мысль. Та самая. Самая опасная.

А если он прав?

Всего секунда сомнения. Но мне хватило.

Я шагнул ближе. Почти вплотную.

— Знаешь, почему она ничего тебе не рассказывает?

Матвей сжал челюсть.

— Закрой рот.

— Потому что рядом с тобой она тоже боится быть «неправильной».

Удар пришёл сразу. Жёсткий. Прямо в скулу. Голова резко дёрнулась. Но вместе с болью внутри снова поднялось это мерзкое, почти счастливое чувство.

Да. Вот так.

Я сплюнул кровь на пол и медленно поднял взгляд.

— А теперь послушай меня внимательно.

Голос стал ниже. Тише. И от этого — опаснее.

— Ты слишком долго думаешь, что ещё можешь её спасти.

Матвей двинулся вперёд, но я перебил его раньше.

— Не можешь.

Тишина в подъезде стала тяжёлой. Плотной.

Я смотрел прямо ему в глаза. И впервые за всё время перестал играть.

Совсем.

— Потому что пока ты пытался быть хорошим, я уже залез ей под кожу.

Матвей замер. Едва заметно.

— Она просыпается с мыслью обо мне. Засыпает с мыслью обо мне. Проверяет телефон — из-за меня. Дрожит — из-за меня.

Я сделал ещё шаг. Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— И самое смешное?

Улыбка медленно растянулась по лицу.

— Даже сейчас, пока ты стоишь передо мной, она думает не о тебе.

Матвей резко схватил меня за горло. Сильно. По-настоящему. Впечатывая в стену.

— Я тебя убью.

Я хрипло рассмеялся прямо ему в лицо. И тихо прошептал:

— Поздно.

А потом добил. Спокойно. Холодно. Окончательно.

— Потому что она уже начала привыкать ко мне, Климов.

И вот тогда я увидел это. То,чего ждал весь вечер.

Не злость. Не ярость.

Страх.

Настоящий.

Потому что он понял.

Не то, что я опасен.

А то, что может потерять её, даже если останется рядом.

Дверь подъезда с грохотом закрылась за моей спиной. Ночной воздух оказался холодным. Сырым. Но внутри всё ещё было слишком горячо, чтобы это почувствовать.

Я медленно спустился по ступенькам, доставая сигареты. Руки больше не дрожали. Вообще.

Вот теперь правильно.

Щёлкнула зажигалка. Огонёк на секунду осветил пальцы, разбитую губу, кровь на костяшках. Красиво. Я глубоко затянулся, запрокидывая голову к чёрному небу. И впервые за долгое время внутри было спокойно. Почти хорошо.

Потому что теперь он понял.

Матвей больше никогда не сможет смотреть на неё спокойно. Никогда. Теперь каждый раз, когда Лика не возьмёт трубку, он будет думать обо мне. Когда выйдет из дома — обо мне. Когда заплачет — обо мне. Я встроился уже не только в неё. В него тоже. И вот это было по-настоящему красиво.

Люди всегда думают,что контроль — это цепи. Запреты. Сила.

Нет.

Контроль — это когда человек сам начинает носить тебя в голове. Без приказов. Без присутствия.

Как яд.

Я медленно выдохнул дым, глядя на окна дома. Где-то там сейчас Матвей, скорее всего, уже звонит ей. А Лика — плачет. Может, врёт. Может, молчит. Может, дрожащими пальцами пытается объяснить, что «всё не так».

Но самое смешное?

Она уже проиграла тот момент, когда начала оправдываться. Потому что страх — это тоже форма привязанности. А я сделал так, что теперь её страх всегда будет иметь моё лицо.

Телефон завибрировал в кармане.

Лика.

Конечно.

Я открыл сообщение медленно.

Кошка: «Что ты ему сказал?..».

Улыбка растянулась сама собой. Уставшая. Тёмная. Нездоровая.

Пальцы медленно заскользили по экрану.

«Правду».

Отправить.

Три точки появились почти сразу. Исчезли. Снова появились.

Паника.

Я усмехнулся и напечатал ещё одно сообщение. На этот раз медленнее. С наслаждением.

«Теперь, когда он будет смотреть на тебя, он всегда будет думать обо мне».

Отправить.

Тишина.

Я сделал последнюю затяжку и бросил сигарету на мокрый асфальт. Раздавил носком ботинка.

А потом отправил последнее. Самое грязное. Самое честное.

«Ты даже не заметила, милая, в какой момент перестала быть только его».

Λμӄα

Телефон дрожал в руках так сильно, что я едва не выронила его на пол.

Комната казалась чужой. Слишком тихой. Слишком маленькой. Будто стены медленно двигались ближе, выдавливая из лёгких воздух.

Тень: «Нет. Я специально делаю так, чтобы ты перестала врать самой себе».

Я перечитывала сообщение снова.

И снова.

И снова.

До тех пор, пока буквы не поплыли, сливаясь в тёмную кляксу.

Почему он разговаривает так спокойно?.. После всего. После фотографий. После парка. После этого кошмара.

И именно это пугало сильнее всего — не крики, не угрозы, не прямое давление. Его спокойствие. Оно было выверенным. Холодным. Как скальпель, который режет аккуратно, почти безболезненно — и оттого ещё страшнее.

Я сидела на полу возле кровати, поджав колени к груди, и ненавидела себя за то, что всё ещё не могла закрыть диалог. В голове стучало одно и то же:

Закрой чат. Заблокируй. Выключи телефон.

Простые, правильные действия. Я даже представляла, как это будет выглядеть: резкий свайп, кнопка «заблокировать», тишина.

Настоящая, безопасная тишина.

Но вместо этого я ждала.

Следующего сообщения. Следующей фразы. Следующего удара.

И в какой-то момент меня накрыло осознанием, от которого стало тошно: я начала жить между его сообщениями. Раньше я проверяла время, листала соцсети, смотрела смешные видео, чтобы отвлечься. Теперь я не замечала ничего, кроме экрана. Когда он молчал — становилось тревожно, будто я стою на краю и жду, упаду или нет. Когда писал — страшно, потому что каждая его фраза была ловушкой.

Где-то между этими двумя состояниями — тревогой и страхом — я потеряла себя.

Телефон снова загорелся.

Тень: «Тогда заблокируй меня».

Я уставилась на экран. Пальцы зависли над кнопкой. Всего одно движение. Простое. Логичное. Спасение.

И не нажали.

Потому что внутри сидел другой страх. Страшнее. Грязнее. Тот, в котором я боялась признаться даже себе.

А если он исчезнет?.. Если просто возьмёт и пропадёт, перестанет писать, перестанет давить, перестанет быть этой жуткой, но такой знакомой тенью? Что тогда останется? Пустота? Или наконец-то тишина?

Меня передёрнуло от собственной мысли.

Боже. Что со мной происходит?..

Я резко встала и начала ходить по комнате. Босиком. Нервно. Быстро. Ступни ощущали холод пола, и это было хорошо — хоть что-то настоящее, осязаемое, не из экрана.

Нет.

Нет.

НЕТ.

Он просто псих. Манипулятор. Больной человек, который питается чужим страхом.

Я повторяла это вслух, будто заклинание, которое могло защитить. Так почему тогда мне становилось чуть легче, когда он отвечал? Не радостно. Не спокойно. Но как будто точка в пространстве появлялась: вот он, там, значит, прямо сейчас он не делает ничего другого. Не идёт к Ане. Не пишет Матвею. Не придумывает что-то новое.

Телефон снова завибрировал.

Тень: «Но всё равно отвечаешь. Знаешь, что это значит?».

В этот раз злость поднялась резкой, горячей волной, обжигая горло. Настоящая. Живая. Не та тихая, беспомощная злость, которая растворялась в слезах, а та, что даёт силы сжать кулаки.

Потому что он был прав. И потому что я ненавидела его за это — за то, что он видел меня насквозь, за то, что раскладывал мои чувства по полочкам и называл их своими словами.

И именно тогда я сорвалась. Пальцы сами забегали по экрану, не думая, не взвешивая, не выбирая мягкие слова, которых всё равно бы не хватило.

«Ты не особенный, Артемий. Ты просто больной человек, который делает других несчастными, потому что сам внутри пустой».

Отправить.

Сердце заколотилось сразу, резко, будто пыталось выпрыгнуть из груди. Я смотрела на экран, почти не дыша, и вдруг поняла: я впервые ударила в ответ. Не оправдалась. Не попросила объяснить. Не попыталась сгладить углы.

Ударила.

Это было страшно. И в то же время — как глоток воздуха после долгого погружения под воду. Потому что я устала быть жертвой. Устала дрожать. Устала раскладывать по полочкам свои оправдания. Если я продолжу молчать, он сожрёт меня полностью, растворит в себе так, что от меня ничего не останется.

Но когда пришло фото Ани мир будто провалился вниз.

Я открыла снимок дрожащими пальцами. Аня. Выходит из кофейни. Улыбается. Ничего не подозревает. В её мире нет Артемия, нет его игр, нет этой бесконечной тревоги. В её мире утро — это просто утро, а встреча с подругой — это просто встреча.

И в этот момент страх стал другим.

До этого он ломал меня. Теперь — моих близких.

Меня затрясло. По-настоящему. Физически. Зубы начали стучать, руки дрожали так, что телефон едва держался.

«Не трогай её».

Отправила сразу. Не думая. Только потом поняла, что именно это ему и было нужно. Мой страх за другого человека. Мою готовность бросаться на защиту, даже когда самой едва хватает сил стоять.

Но было уже поздно.

Когда он написал:

Тень: «Это теперь на твоей совести».

Я впервые почувствовала к нему не ужас. Не ненависть даже. Отвращение. Грязное. Тяжёлое. Как будто я коснулась чего-то липкого, и оно осталось на коже, сколько ни мой.

Потому что я вдруг увидела правду. Ему недостаточно, чтобы я боялась. Ему нужно, чтобы я чувствовала вину за всё, что происходит вокруг. Чтобы каждый раз, когда Аня будет идти по улице, я вспоминала это фото и думала: а вдруг это из-за меня? Чтобы каждый разговор с подругой был окрашен тревогой. Чтобы вся моя жизнь стала одной большой виной.

А потом Матвей.

Когда он написал, что едет к нему, у меня буквально перестали слушаться руки. Они стали чужими, непослушными. Я набирала сообщения одно за другим, путалась в словах, удаляла, писала снова.

«Пожалуйста, не надо. Это между нами. Не трогай его».

Бессмысленные, беспомощные фразы. Они не могли остановить ни Матвея, ни Артемия. Они могли только показать, насколько я растеряна.

И именно в тот момент я поняла ещё одну страшную вещь. Если бы Артемий сейчас написал: «Тогда приезжай ко мне», я бы, наверное, поехала. Не потому что хотела. А потому что думала, что смогу всё исправить, поговорить, убедить, остановить.

От этой мысли стало холодно. По-настоящему холодно, до мурашек, до того, что дыхание сбилось. Потому что это уже был не просто страх. Это была зависимость, которая начала маскироваться под необходимость всё исправить.

Я остановилась посреди комнаты и обхватила себя руками, будто могла так удержать себя от распада.

— Я не хочу этого, — повторяла я вслух, как мантру, крепко зажмурившись. — Я не хочу бояться. Я не хочу выбирать между тем, кто пытается меня защитить, и тем, кто ломает. Я хочу просто жить. Ходить по улице. Встречаться с Аней. Отвечать на сообщения без дрожи в пальцах.

Но как это сделать, когда они оба уже внутри? Когда каждое моё действие — это реакция на кого-то из них?

Матвей хотел меня спасти. Артемий хотел мной владеть. А я я просто хотела, чтобы меня оставили в покое. Чтобы мне дали минуту тишины, в которой я могла бы услышать свой собственный голос, а не эхо их слов.

И вдруг среди этого хаоса появилась крошечная, едва заметная мысль: а что, если спасение не в том, чтобы выбрать одного из них или убежать от обоих? Что, если спасение — в том, чтобы перестать играть по их правилам?

Но мысли всё равно не останавливались. Они бежали по кругу, как загнанные звери, и от этого было ещё страшнее — потому что я никак не могла их поймать, остановить, заставить замолчать.

Где сейчас Матвей? Ответил ли он? Открыл ли дверь? Что сказал ему Артемий?

Я резко зажмурилась.

Нет. Нет. Нет.

Не думай.

Но именно об этом я и думала. Только об этом. Каждая секунда без ответа растягивалась, как резина, и гудела внутри, будто натянутая струна, готовая лопнуть.

Телефон лежал рядом. Тёмный. Молчаливый. И почему-то именно его молчание пугало сильнее всего — как пауза перед самым страшным. Я ненавидела себя за это. По-настоящему. До ломоты в костях. Потому что часть меня ждала. Ждала нового сообщения. Любого. Хоть точки, хоть смайлика, хоть пустой строчки — лишь бы экран вспыхнул и дал мне хоть какую-то зацепку, за которую можно ухватиться в этом хаосе. Чтобы понять, что происходит. Чтобы знать. Чтобы контролировать хоть что-нибудь.

Но ведь это он сделал со мной.

Осознание пришло неожиданно. Резко. Как пощёчина, от которой на глазах сами собой выступили слёзы. Раньше, когда мне было страшно, я звонила Ане. Или Матвею. Или просто закрывалась под одеялом и ждала, пока станет легче, — и знала: есть люди, которые меня выслушают, есть способы выдохнуть, есть границы, за которые страх не должен заходить.

А сейчас?

Сейчас источник страха стал одновременно источником ответов. Я ловила себя на том, что смотрю на телефон и думаю: «Ну напиши. Скажи, что ничего страшного не происходит». И от этой мысли становилось физически плохо — как будто я стою на краю и сама же делаю шаг вперёд. Это было ненормально.

Я медленно поднялась с кровати и подошла к зеркалу. Будто надеялась, что там всё ещё та Лика, которая месяц назад смеялась над глупыми мемами, строила планы, могла просто пойти гулять и ни о чём тяжёлом не думать. Но на меня смотрела какая-то другая девушка. Глаза красные, будто я плакала несколько часов подряд. Лицо бледное, неживое. Плечи напряжены так, что шея затекла. Я выглядела так, словно не спала несколько суток, — а может, так оно и было. Или я просто перестала узнавать себя.

Телефон снова завибрировал. Я вздрогнула так сильно, что сама испугалась собственного тела — будто оно уже жило отдельно от меня, реагировало раньше, чем я успевала подумать. Одно движение. Всего одно. И я уже снова держала его в руках. Как зависимая. От этой мысли стало противно до тошноты — я резко выдохнула, будто могла вытолкнуть с воздухом это чувство. Сообщение было от Матвея.

Матвей: «Где ты?».

Я смотрела на экран несколько секунд. Потом ещё.

Он жив. Господи. Он жив.

Ноги вдруг стали ватными, будто из них вытащили кости. Я медленно опустилась на край кровати, чувствуя, как внутри поднимается такая волна облегчения, что захотелось просто заплакать и не останавливаться. Но вместе с этим пришло другое чувство. Странное. Тяжёлое. Как камень, который я сама положила себе в карман и теперь должна была нести. Потому что первая мысль была не:

Слава богу, он в порядке.

А:

Что Артемий ему сказал?

Я закрыла лицо руками. Что со мной происходит? Почему он постоянно в моей голове? Почему даже сейчас, когда я должна думать о Матвее, когда должна радоваться, что с ним всё хорошо, я первым делом думаю о нём?

Потому что он этого и добивался. С самого начала. Он не просто хотел, чтобы я его боялась, — он хотел, чтобы он стал точкой отсчёта. Чтобы каждое моё «хорошо» и «плохо» теперь измерялось через него. И от этого становилось ещё страшнее — страшнее, чем от любого его сообщения. Потому что страх можно перетерпеть, можно спрятаться, можно дождаться, пока он утихнет. А вот когда ты начинаешь бояться собственных мыслей — тут уже непонятно, куда прятаться.

Я открыла диалог с Артемием. Снова. Просто посмотрела. Не написала ничего. Лишь перечитала последнее сообщение.

Ты даже не заметила, Кошка, в какой момент перестала быть только его.

В груди неприятно кольнуло. Как будто кто-то осторожно ткнул туда пальцем — не чтобы убить, а чтобы проверить, насколько больно. Потому что впервые за всё это время я не смогла сразу сказать: «Это неправда». Раньше я бы мысленно выкрикнула это, сжала кулаки, заставила себя поверить. А сейчас внутри повисла пауза. Та самая, в которой ты вдруг слышишь свой собственный, тихий голос: «А вдруг правда?». И именно это напугало сильнее всего. Я медленно опустила телефон на колени и обхватила себя руками, будто могла так удержать себя от распада.

Возможно, главная битва уже шла не между Артемием и Матвеем. Возможно, она шла между мной и тем человеком, которой я была раньше. Между мной, которая умела отличать, где опасность, а где безопасность, и мной нынешней, которая уже не знала, где граница.

— Я не хочу так, — прошептала я в тишину комнаты, будто кто-то мог услышать и помочь. — Я не хочу, чтобы моя тревога измерялась его сообщениями. Я не хочу, чтобы каждый раз, когда Матвей пишет где ты, я сначала думала о том, что сказал ему Артемий. Я хочу просто иметь право радоваться, что человек, который мне дорог, в порядке, — и не искать подвох.

Но как это вернуть? Как снова научиться дышать, если каждый вдох теперь будто проходит через фильтр из его слов? Взгляд снова упал на телефон. И я вдруг поняла одну вещь, от которой стало одновременно и страшно, и чуть легче. Пока я жду его сообщения, чтобы «знать, что происходит», я отдаю ему ещё кусочек себя.

Почему я вообще жду?

Почему мне так важно, ответил ли он или напишет?

Что со мной не так, чёрт побери?

Я сжала телефон в руке. Пальцы побелели. Можно было снова открыть чат. Можно было придумать оправдание, почему я это делаю, — «просто проверить», «просто убедиться», «просто не хочу терять контроль». Но это ведь и было самое главное: то, что я называла контролем, на самом деле было клеткой, которую я сама себе строила, кирпичик за кирпичиком.

Я подняла глаза на зеркало. На ту девушку с красными глазами. И тихо, почти неслышно, сказала ей:

— Хватит.

Голос прозвучал тихо. Слабо. Будто не приказ, который должен всё исправить, а просьба — отчаянная, беспомощная, брошенная в пустоту. Я сама не знала, кому это сказала.

Себе? Ему? Телефону, который лежал на одеяле и будто гипнотизировал меня своим мёртвым, тёмным экраном?

Пальцы снова потянулись к экрану. Автоматически. Как будто отдельно от меня — у руки была своя собственная память, своя собственная воля, и она знала маршрут лучше, чем я.

Я замерла.

Посмотрела на свою руку, будто видела её впервые. Тонкие пальцы, ногти с облупившимся лаком, едва заметная царапина на запястье — откуда она? Когда появилась? Что я делаю?.. Телефон ведь молчит. Ничего не произошло. Никто не написал. В комнате вообще ничего не изменилось: тот же воздух, тот же полумрак, та же тишина, которая теперь давила сильнее, чем любой крик. Так почему я опять его беру? В груди неприятно заныло — так, будто кто-то осторожно сжимал сердце, не до боли, а до тянущего, противного ощущения, от которого хочется согнуться пополам.

Нет. Я просто хочу проверить. Всего секунду. Просто посмотреть.

Но проверить что? Сообщений не было. Я это знала. Точно знала. Ещё секунду назад экран был тёмным, и я успела это заметить, успела зафиксировать. Тогда зачем?

В голове вдруг стало шумно. Слишком шумно. Как будто кто-то выкрутил громкость на максимум, и теперь там звучали сразу все мысли, которые я старательно прятала: обрывки фраз Артемия, голос Матвея, собственные оправдания, которые рассыпались, едва успев сложиться в предложения. Потому что ответа не находилось. Нормального. Понятного. Такого, который не напугал бы меня ещё сильнее. Я медленно положила телефон обратно. Секунда. Две. Три. Сама не заметила, как взгляд снова скользнул туда.

Господи.

Я резко отвернулась, будто он мог увидеть. Будто кто-то вообще мог увидеть, что со мной происходит, — и от этой мысли стало ещё хуже, потому что я вдруг почувствовала себя абсолютно, до жути одинокой: никто не видел, никто не мог помочь, и даже я сама себе казалась чужой. Слёзы снова подступили к глазам. Упрямые. Злые. Они не были тихими и покорными — они рвались наружу, как будто хотели смыть с меня это беспомощное состояние, но не могли.

— Да что со мной не так?..

Шёпотом. Почти беззвучно. Так, чтобы даже комната не услышала.

Раньше было проще. Намного проще. Раньше я знала, кого боюсь. Знала, что если звонит незнакомый номер — надо сбросить. Знала, что если на улице кто-то идёт слишком близко — нужно ускориться. Знала границы: вот это опасно, вот это безопасно.

А сейчас...

Сейчас я боялась человека, который делал мне больно. И почему-то продолжала ждать, что именно он эту боль остановит. Что напишет что-то такое, после чего всё снова станет понятным. Что скажет: «Прости, я пошутил», или «Я не трону тебя», или просто «Ты в порядке». Что одним сообщением вернёт мне ощущение, будто мир снова имеет смысл. От этой мысли стало физически плохо. Настолько, что пришлось сесть обратно на кровать, потому что ноги перестали держать, а в ушах зашумело, как будто я стояла на краю обрыва и только сейчас поняла, насколько высоко.

Это неправильно. Всё это неправильно. Но если это неправильно, то почему мне так хочется, чтобы он написал? Почему мысль о том, что он может вообще больше никогда не написать, вдруг вызывает не облегчение, а холодную, колючую тревогу, от которой хочется вжаться в стену? Я зажмурилась. Сильно. До цветных пятен под веками, до вспышек, которые на секунду перекрывали всё остальное. И впервые за всё это время испугалась не Артемия. Себя. Того, как легко моя рука тянется к телефону. Того, как быстро я забываю, что мне было больно. Того, что я начинаю искать смысл в его молчании и надежду — в его словах, которые всегда ранят.

«Я не хочу этого, — подумала я, всё ещё сжимая веки, будто так можно было удержать мысли на месте. — Я не хочу ждать его сообщений. Я не хочу, чтобы они были важнее, чем Матвей. Важнее, чем Аня. Важнее, чем просто возможность лечь и уснуть, ни о чём не думая». Но слова оставались только словами. Они не меняли того, что взгляд снова и снова возвращался к телефону. Не меняли того, что внутри сидел этот противный, липкий вопрос: а вдруг сейчас? Вдруг именно в эту секунду?

Я обхватила себя руками, прижала ладони к плечам, чтобы почувствовать, что я здесь. Что это моё тело. Мои руки. Мой страх, который я не могу ни выключить, ни объяснить. Я просто хочу перестать бояться самой себя

Я опустила взгляд на экран и медленно, будто каждое движение давалось с трудом, начала печатать ответ Матвею. Без оглядки на другой чат. Без попытки угадать, что Артемий уже успел ему наговорить. Просто от себя.

«Я дома. Прости, что не отвечала. Мне было тяжело».

Отправить.

Пальцы дрогнули, но я не стала удалять. Не стала придумывать более «правильные» слова.

Это были мои слова.

Мои.

Не его.

Не чьи-то ещё.

Экран погас. И в комнате снова повисла тишина. Но на этот раз она не казалась такой давящей. Она была просто тишиной — без подтекста, без угрозы, без ожидания удара. Я положила телефон на тумбочку. Не слишком далеко, чтобы не выглядеть героиней, не слишком близко, чтобы не схватить его через секунду. Просто на место. И впервые за долгое время попыталась прислушаться не к тому, что кто-то может написать, а к себе. К тому, как гудят уставшие мышцы. К тому, как холодно ступням на полу. К тому, как тяжело было дышать последние дни — будто я всё время бежала, но не могла добежать до финиша. Может, это и был первый шаг.