Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

Я вспыхнул мгновенно, будто по венам вместо крови пошёл чистый бензин. Перед глазами потемнело, в ушах застучало так, что казалось, голова вот‑вот взорвётся.

— Нет, нахрен его, — я резко развернулся и махнул рукой организатору, указывая прямо на Матвея. Голос прозвучал низко, хрипло, почти нечеловечески. — Дай мне этого ублюдка!

Толпа взвыла от неожиданности. Кто‑то засмеялся, кто‑то зааплодировал, кто‑то заорал: «Да ладно?!»

Организатор усмехнулся, оглянулся на Матвея, словно спрашивая разрешения. Тот медленно поднял голову, встретился со мной взглядом — и на его губах появилась эта его фирменная кривая ухмылка.

— Ну что, герой? — громко бросил Матвей, делая шаг ближе к рингу. — Раз так хочешь, то давай. Посмотрим, сколько в тебе осталось смелости. Или ты только с бабами и умеешь разбираться, Коршунов?

Я не ответил сразу. Просто смотрел на него — в упор, не моргая. Чувствовал, как внутри всё закипает, но не от паники, а от дикого, животного удовольствия. Вот оно. Наконец‑то. Наконец‑то он сам лезет в петлю.

— Раздевайся, — бросил я коротко. — И выходи.

Матвей усмехнулся:

— Что, язык проглотил? Или уже понял, что сейчас получишь по полной?

— Молчи, — отрезал я. — Говорить будешь, когда я разрешу. А пока — раздевайся и выходи на ринг. Или ты уже передумал?

Он на секунду замер, явно не ожидая такой реакции. Но отступать было поздно — толпа уже гудела, требовала зрелища.

— Ладно, Коршунов, — прошипел Матвей, расстегивая рубашку. — Но потом не плачь.

— Плакать будешь ты, — бросил я, скидывая футболку. — И умолять остановиться.

— Да ты просто псих, — Матвей бросил рубашку кому‑то в толпу. — Совсем крыша поехала?

— Именно, — я растянул губы в жёсткой улыбке. — И сейчас ты узнаешь, что бывает, когда психу дают волю.

Организатор хлопнул в ладоши:

— Так, пацаны, хватит трепаться! Либо деретесь, либо проваливайте.

Я не отрывал взгляда от Матвея. Внутри всё горело — не от страха, а от чистого, концентрированного азарта. Я ждал этого. Ждал, когда он сам даст мне повод. И вот он — стоит передо мной, самоуверенный, наглый, ещё не понимающий, что уже проиграл.

— Один удар, — произнёс я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал. — Всего один удар — и ты упадёшь. Я дам тебе шанс. Последний. Уйди с ринга. Сейчас.

Матвей рассмеялся — громко, вызывающе:

— Ты что, пугаешь меня?

— Нет, — я сделал шаг вперёд, почти касаясь канатов. — Я даю тебе выбор. Но если ты останешься… — я замолчал на секунду, давая ему прочувствовать каждое слово, — …ты выйдешь отсюда на носилках.

Его улыбка дрогнула. На мгновение в глазах мелькнуло что‑то — не страх, нет, скорее злость и раздражение. Он понял: я не шучу. Я готов.

— Посмотрим, кто из нас упадёт первым, — бросил он, сжимая кулаки.

— Не «посмотрим», — я оскалился. — Ты упадёшь. И ты это знаешь. Просто ещё не хочешь в это верить.

Организатор громко объявил:

— Бой начинается через минуту! Готовьтесь!

Я сделал глубокий вдох. В груди клокотала ярость, но теперь она была холодной, расчётливой. Я не просто хотел его побить. Я хотел, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы знал: когда он задевает моё, он задевает меня. А я не прощаю.

— Начинай считать секунды, Матвей, — процедил я сквозь зубы. — Это последние спокойные мгновения в твоей жизни на ближайшие десять минут.

Он сжал челюсти, но ничего не ответил. Просто встал в стойку — и в его глазах наконец‑то появилось то, что я так ждал: понимание. Он понял, что шутки кончились.

— Давай, — выдохнул я. — Покажи, на что ты способен. Покажи, что ты не просто дешёвая тень рядом с ней.

Матвей дёрнулся, будто я ударил его. Его лицо исказилось от злости.

— Сейчас ты за это ответишь, — прошипел он.

— Наконец‑то, — я улыбнулся, по‑настоящему, впервые за весь вечер. — Наконец‑то ты перестал болтать и начал злиться. Так гораздо интереснее.

Меня трясло, но не от страха — от ненависти. Этот бой должен был случиться.

Когда мы начали драться, всё вокруг исчезло. Были только я и он — наши тела, воздух, звуки ударов и дикая ярость, что заставляла каждый мой мускул работать на полную мощность. Первый обмен ударами — жёсткий, без разведки. Я бросился вперёд, как разъярённый бык: левый хук в челюсть, правый прямой в корпус, снова левый — в висок. Матвей отшатнулся, но тут же контратаковал: апперкот в подбородок, боковой в рёбра.

Не было ни страха, ни жалости — только желание раскрошить друг друга, вырвать из тела как можно больше боли, чтобы показать, кто здесь настоящий мужчина, кто заслуживает стоять рядом с Ликой.

Матвей был не из тех, кто легко сдаётся. Он бил точно и сильно, с холодной расчётливостью, пытаясь сбить меня с ног. Я чувствовал, как его кулаки врезаются в моё тело — удары были выверенными, будто он заранее просчитал каждый мой шаг. А я, в свою очередь, пытался заставить его почувствовать, что он зашёл слишком далеко.

Я пошёл в атаку — серия ударов: левый‑правый‑левый, попытка подсечь его защиту. Но Матвей ловко ушёл в сторону, сделал шаг вбок и тут же всадил мне жёсткий хук в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами на секунду потемнело.

В этот момент я понял, что недооценил его. Он не был просто соперником — он был врагом. И я осознал это слишком поздно.

Он начал брать верх. Его движения стали быстрее, удары — жёстче. Он работал комбинациями: два удара в корпус, один в голову, резкий джеб в нос, чтобы сбить дыхание. Я пытался отвечать, но его защита была непробиваема. Он уходил от моих атак, словно знал, куда я ударю за секунду до того, как я это сделаю.

Удары сыпались градом: в живот, в лицо, по рёбрам. Я чувствовал, как кровь из носа и губ не прекращала течь, как каждая его рука оставляла на моём теле новые синяки и ссадины. В висках стучало, дыхание сбивалось, но я заставлял себя держаться на ногах.

Его глаза горели холодным огнём. С каждым ударом он словно вбивал в меня свои слова:

— Ты вообще не достоин её, — сказал он, всаживая кулак мне в живот, заставляя воздух вырваться из лёгких. — Ты даже не подойдёшь к ней на километр, понятно? Ты никто для неё, а она — не для тебя. Ты просто пыль под её ногами.

Каждое слово про Лику, каждое движение его тела, которое пробивалось сквозь мою защиту, разжигало во мне ещё больше ярости. Я пытался бороться, но уже не мог найти брешь в его обороне. Матвей был как зверь — хладнокровный, расчётливый, беспощадный.

Он провёл серию ударов: джеб в лицо, хук в ухо, апперкот в челюсть. Я отшатнулся, упёрся спиной в канаты. Матвей не дал мне передышки — резкий боковой в висок, затем ещё один, точнее, жёстче. Мир перед глазами поплыл, звуки стали глухими, будто я оказался под водой.

Очередной удар Матвей нанёс мне прямо в челюсть. Я почувствовал, как зубы вонзаются в десну, а кровь хлынула рекой. Вкус железа заполнил рот. Я с трудом удержался на ногах, но тело уже не слушалось — мышцы горели, руки дрожали, дыхание вырывалось рваными хрипами.

Сквозь гул в ушах я еле слышал его голос, но слова всё равно прорезались в голове, как раскалённое железо:

— Ты не мужчина, Артемий, — произнёс он, тяжело дыша, но оставаясь абсолютно устойчивым. — Ты — ничтожество. Ты думал, что можешь просто взять то, что хочешь? Но ты даже не способен удержать то, что у тебя было.

Я покачнулся. Перед глазами мелькали вспышки. В груди что‑то треснуло — не кость, нет, а что‑то глубже. Гордость. Самоуверенность. Вера в то, что я могу всё.

Толпа ревела, но для меня всё превратилось в глухой шум. Я стоял, шатаясь, с трудом удерживаясь на ногах, и впервые за долгое время осознал: я проиграл. Не просто бой — я проиграл самому себе.

Матвей сделал шаг назад, опустил кулаки. Он не добивал — ему было достаточно. Он уже показал, кто здесь сильнее.

— Теперь ты понял? — бросил он, вытирая кровь с разбитой губы. — Или ещё раунд для закрепления?

Я не ответил. Просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ярость сменяется чем‑то другим — горьким, тяжёлым, неизбежным.

— Ты не мужчина, Артемий. Ты — ничтожество.

С этими словами он сделал последний решающий удар. Я почувствовал, как мир вокруг взрывается на тысячи осколков — вспышка боли, глухой стук затылка о пол, и затем… тишина. Не абсолютная, нет — она была наполнена гулом толпы, криками, чьим‑то хохотом, но для меня всё это звучало, будто из другого измерения.

Я лежал в грязи, в луже собственной крови. Каждый вдох давался с таким трудом, будто рёбра были сломаны в дюжине мест. В глазах плыло, но я всё ещё видел ноги Матвея — он стоял надо мной, тяжело дыша, с разбитыми костяшками, с каплями крови на лице. Он не торжествовал. Он просто знал. Знал, что победил. И в этом было что‑то гораздо более унизительное, чем сам проигрыш.

Денис рванул ко мне. Я услышал его голос — резкий, злой, но не презрительный. Он опустился на колени, схватил меня за плечи, начал трясти:

— Тёма, очнись! Слышишь меня? Очнись, чёрт тебя побери! Ты что, совсем с ума сошёл?! Думал, это решит твои проблемы? Думал, если изобьёшь кого‑то, то станешь сильнее? Да ты только что показал всем, какой ты на самом деле!

Я попытался что‑то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Во рту — кровь, песок, горечь поражения.

— Скорую вызвали? — рявкнул Денис в толпу. — Быстрее, мать вашу!

Кто‑то отозвался, но я уже не слышал. Мир сузился до одной точки — до лица Дениса, до его глаз, в которых не было отвращения. Там была злость, да. Но ещё — тревога. И это резануло больнее любого удара.

«Он беспокоится. А я… я просто разрушил себя», — пронеслось в голове.

Скорая приехала быстро. Медики склонились надо мной, задавали вопросы, щупали, проверяли зрачки. Я пытался сосредоточиться, но сознание плавало где‑то на грани. Денис стоял рядом, отвечал за меня — коротко, чётко, не отводя взгляда.

— Он в сознании, но дезориентирован, — сказал врач. — Нужно в больницу, проверить на сотрясение и переломы.

Меня начали укладывать на носилки. В этот момент я снова поймал взгляд Матвея. Он не ушёл. Стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел. Не с насмешкой. Не с жалостью. С пониманием. Будто знал, что сейчас во мне что‑то сломалось — не кости, а что‑то глубже.

— Поехали, — бросил врач, и носилки качнулись.

Денис пошёл рядом, положил руку мне на плечо:

— Держись, Тёма. Разберёмся со всей этой хренью потом.

Я закрыл глаза. Боль пульсировала в висках, но внутри что‑то изменилось. Не просто разочарование — прозрение.

«Я проиграл не Матвею. Я проиграл себе. Позволил злости, гордости, страху управлять мной. Думал, что сила — в кулаках, в ярости, в том, чтобы сломать другого. Но это не так. Это слабость. Настоящая сила — в контроле. В умении не поддаваться. В способности встать после падения — не чтобы отомстить, а чтобы стать лучше».

Матвей проиграл. Потому что думал, что победил, сломив меня. Но он не знал главного: падение — это не конец. Это точка отсчёта. Я сжал кулак. Боль пронзила руку, но я не разжал его.

«В следующий раз я буду другим. Не жестоким. Не безумным. А сильным».

— Всё будет хорошо, чувак, — повторил он. — Терпи.

Машина скорой тронулась. Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри что‑то переворачивается. Не просто боль. Не просто поражение.

Перерождение.

Лика

Я осталась стоять в пустой комнате. Дверь за Матвеем закрылась. Только эхо его шагов по лестнице да приглушённый звук уезжающей машины — и тишина. Глубокая, давящая, как будто дом вдруг стал чужим.

Я не шевелилась. Не дышала. Просто стояла посреди комнаты, будто приросла к полу, смотрела на диван, где ещё минуту назад он сидел, держал мою руку, говорил: «Теперь всё по-настоящему. Мы — пара».

И от этих слов мне стало не легче. Не радостно. А холодно.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Не от волнения. От осознания.

Что я сделала?

Я сделала шаг. Да. Тот самый. О котором мы с Сашей говорили. «Доведи его до боли. Заставь почувствовать, что потерял. Пусть ревнует. Пусть сходит с ума». И я сделала. Я сыграла. Я позволила Матвею прикоснуться ко мне, позволила целовать, позволила себе всё, что раньше казалось невозможным. Я смотрела в его глаза и говорила то, что он хотел слышать. Я показала ему, что выбрала его. Что Артемий — никто для меня, и никогда не будет.

Но теперь, когда всё это позади, когда Матвей уехал с улыбкой победителя, а я осталась одна — я не чувствую победы.

Я чувствую пустоту. И что-то хуже — стыд.

Потому что я поняла: я не просто играла с Матвеем. Я использовала его. Как орудие. Как нож, который я вонзила в сердце Артемия.

А он он стоял там, в тени, когда мы целовались. Я видела его. Видела, как его лицо исказилось. Как он сжал кулаки. Как он разрушался. И я ничего не сделала. Я позволила этому случиться. Я хотела этого. Я планировала.

Но сейчас, когда всё закончилось, я не могу выкинуть из головы его взгляд. Этот взгляд — не злости, не ярости. А предательства. Будто он смотрел не на меня, а на кого-то другого. На чужую. На ложь.

И впервые мне стало стыдно. По-настоящему. До мурашек, до подкатывающей к горлу тошноты.

Я схватила телефон. Пальцы дрожали. Я нашла контакт Саши. Задержалась на экране. Набрала сообщение — и стёрла. Набрала снова. И снова стёрла.

Потом всё-таки напечатала:

Лика Дёмина: «Я сделала шаг. Я сделала то, о чём говорили. Но всё вышло из-под контроля. Я не знала, что всё будет так. Это не тот результат, которого я ожидала. Я запуталась и теперь не знаю, что делать дальше. Это не просто месть».

Я отправила. И тут же бросила телефон на кровать, будто он обжёг меня.

Что я надеялась получить? Поддержку? Оправдание? Чтобы мне сказали: «Ты молодец, ты справилась»?

Но даже если бы Саша ответил — я бы не поверила.

Потому что я себе не верю.

Я встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение. На губы, которые ещё пахли Матвеем. На глаза, в которых не было ни радости, ни облегчения. Только страх. И вопрос:

— Кто ты теперь?

Я не хотела этого. Ну, не всего этого. Я хотела, чтобы Артёмий почувствовал. Чтобы понял, что потерял. Чтобы он мучился. Чтобы заметил меня. Я хотела, чтобы он вернулся.

Но я не хотела, чтобы он развалился. Чтобы он пошёл на драку.

Я не думала, что это зайдёт так далеко.

Я думала, что справлюсь. Что буду управлять этим. Что я — хитрая, сильная, контролирую ситуацию.

А теперь понимаю: я просто играла в сильную. А на самом деле — слабая. Я не выдержала его холодности, его молчания, его равнодушия. И вместо того чтобы поговорить, вместо того чтобы сказать, что мне больно, я выбрала путь, по которому идти нельзя.

Я выбрала разрушение.

И теперь не знаю, как вернуться.

Потому что даже если Артемий когда-нибудь простит меня — я сама себя не прощу.

Я включила воду, умылась. Холодная вода не помогла. Я села на пол, обхватила колени руками и просто сидела. В голове крутилась одна мысль, как проклятие:

«Ты довела их до драки. Ты разрушила его. Ты использовала Матвея. Ты сама себе наврала. Ты — не та, за кого себя выдавала. Ты — не сильная. Ты — трусиха, которая не смогла сказать правду».

Я закрыла глаза.

И впервые за всё это время мне не было жаль себя.

Мне было жаль его.

Артемия.

А я просто без сожаления сделала это.

Глава 9. Артемий

Очнувшись, я почувствовал тупую, ноющую боль по всему телу. Казалось, что даже дыхание отдавалось в каждом ребре. Голова гудела, как будто её набили ватой и бетоном. Веки тяжелели, но я заставил себя разлепить глаза. Белый потолок. Резкий запах антисептика. Больничная палата.

Сука.

Всё сразу нахлынуло — бой, Матвей, его удары, моя злость, моя ошибка. Я недооценил его. Я думал, что смогу выместить всю свою ненависть, что смогу разорвать его на части, но в итоге сам оказался в этом ебаном месте, полностью разбитый, униженный и что самое неприятное — в беспомощном состоянии.

Я попытался пошевелиться — резкая боль в боку впилась в меня, как нож. Я зашипел, стиснул зубы. Челюсть пульсировала, будто в неё вколотили раскалённый прут. На губах — засохшая кровь, во рту — вкус железа. Глаза затуманены, но я заметил, как кто-то двигался в стороне.

— Очнулся, придурок? — голос Дениса прозвучал глухо, сдавленно, но в нём чувствовался злой накал.

Я повернул голову. Медленно. Каждое движение — как пытка. Он сидел в кресле рядом с кроватью, руки скрещены на груди, плечи напряжены, в глазах — не просто злость. Ярость. Чистая, неразбавленная. И где-то глубоко — страх.

— Ты дебил, Артём, или как? — он не стал ждать ответа. — Я говорил тебе, не лезь в эту хуйню. Я сказал: «Не трогай его, это не твой путь, ты сам себя сломаешь». А ты? Ты, блядь, упёрся, как мудак, и пошёл туда, где тебя ждали не как героя, а как мешок для битья. Посмотри на себя, ёб твою мать!

Я стиснул челюсти, пытаясь сесть. Боль вспыхнула в боку, и я рухнул обратно.

— Да иди ты — выдавил я хрипло, с трудом разжимая губы.

— Да пошёл ты сам, Артём — Денис встал, резко откинул стул назад и шагнул ко мне. — Ты вообще понимаешь, что если бы не я, ты бы, нахуй, сдох? Тебя превратили в мясо. Я кричал, чтобы вызвали скорую, потому что ты уже не вставал Ты лежал там, весь в крови, с разбитой рожей, и смотрел, как будто тебе похуй. Но мне — не похуй.

Он схватил меня за плечо, резко, но не сильно — больше, чтобы заставить смотреть в глаза.

— И всё это из-за неё? — его голос дрожал. — Из-за Лики? Ты реально думаешь, что стоит она того, чтобы ты уничтожил себя? Чтобы ты чуть не сдох на этом ринге, как последний идиот, который не умеет думать, а только машет кулаками?

Я отвёл взгляд.

— Замолчи, нахуй

— Да нет уж, блядь, давай поговорим — он ударил кулаком по тумбочке. — Потому что, если ты не поймёшь сейчас, то следующий раз я не успею. Ты думаешь, что это доказало что-то? Что ты сильный? Что ты мужик? Да ты просто мальчишка, которому лишь бы показать, что он крутой. Ты не воевал — ты показуху устроил. А потом проиграл, как лох, и оказался здесь

Я сжал кулаки. Глаза закрыл. В голове кружилось.

— Я видел, как он её трогал, — прошептал я. — Как смотрел на неё. Как она не отстранялась.

— И что? — Денис сел на край кровати, смотрел прямо в глаза. — Ты думал, что если сломаешь его, она вернётся? Что побежит к тебе с криками: «О, мой герой, ты за меня сражался»? Да она даже не знает, что ты чуть не сдох. А если бы знала — что? Смилостивилась? Вы даже никто друг другу.

Я молчал. Потому что не знал. Потому что сам не понимал, зачем это сделал.

— Я просто не мог больше, — выдавил я. — И я... я хотел остановить это. Хотел, чтобы он исчез. Хотел, чтобы она поняла, что он — не он. Что я — я.

— И что? — Денис смотрел на меня с болью. — Она это поняла? Или ты просто стал для неё ещё одним уродом, который устроил драку из-за ревности?

Я отвернулся.

— Ты сам себя уничтожаешь, Артём, — тихо сказал он. — Ты не воюешь за неё. Ты воюешь с собой. И каждый раз ты проигрываешь.

Я смотрел в потолок. Боль во всём теле была невыносимой. Но хуже была другая боль — та, что внутри.

Я недооценил Матвея. Не физически — хотя и это. Я недооценил его силу, его хладнокровие, его уверенность. Он не дрался, как псих. Он работал. Он знал, что делает. А я? Я бросился, как бешеный, с криками и яростью, надеясь, что гнев заменит ум.

И проиграл.

Не потому что слабее. А потому что глупее.

Я думал, что сила — в ударах. В крови. В том, чтобы сломать другого.

А оказалось, что настоящая сила — в том, чтобы не поддаваться.

Чтобы не впадать в ярость. Чтобы не терять контроль.

А я потерял всё.

— Насколько всё плохо? — спросил я, не глядя на него.

— Три сломанных ребра, сотрясение, разрыв связок в челюсти, — сказал Денис. — Тебя не допускают к тренировкам даже. Доктор сказал — если будешь снова лезть в драки, можешь остаться калекой.

Я кивнул.

— И что?

— И что?! — он резко встал. — Ты реально не понимаешь, что это не шутки? Ты реально думаешь, что можешь жить по правилам: «если обидели — в морду»? Это не улица, Тёма. Это жизнь. И там, где ты сейчас, ты не герой. Ты — жертва своей собственной тупости.

Он замолчал. Подошёл к окну. Стоял, сжав кулаки.

— Я не хочу хоронить тебя, — прошептал он. — Ты мой друг. И мне похуй на Лику, на Матвея, на всех этих ублюдков. Мне похуй, кто с кем. Мне важно, чтобы ты был жив. Чтобы ты не превратился в труп из-за того, что не умеешь говорить, а только бьёшь.

Я закрыл глаза.

— Прости, — выдавил я.

— Не мне надо твоё «прости», — сказал он. — А тебе. Потому что если ты не начнёшь думать, а только чувствовать — следующий раз я не успею.

Тишина.

Я лежал. Боль. Мысли. Всё, что было. Всё, что я потерял.

И впервые за долгое время я понял:

Я должен измениться. Иначе я действительно сдохну.

Я стиснул зубы, прокручивая в голове бой. Сука. Меня реально размотали. Я пришёл туда с уверенностью, что разъебу его, что раздавлю его так же, как он раздавил меня морально. Но я не рассчитал. Не учёл его хладнокровия, его расчёта, его звериной выдержки. Он не психовал — он работал. И это сломало меня.

— Если ты сейчас не отдохнёшь, не залечишь всё это, то потом пожалеешь, — голос Дениса прорвался сквозь мои мысли. — Я молчу про то, что если бы батя не выгнал тебя из дома, он бы тебя сейчас собственными руками добил, когда увидел бы, в каком ты состоянии. И ты знаешь, что я прав.

Я скривил губы в усмешке, которая тут же отдалась острой болью в челюсти. Каждая мышца ныла, рёбра горели огнём, но внутри клокотало что-то новое — не отчаяние. Ярость. Холодная, расчётливая, совсем не похожая на ту слепую злость, что толкнула меня на ринг.

— Он в курсе? — спросил я после короткой паузы, с трудом разжимая губы.

Денис хмыкнул, скрестив руки на груди:

— Да ему, по ходу, реально плевать на тебя. Я ему звонил, знаешь, что он сказал? «Разбирайтесь сами». Всё, блядь. Даже не спросил, как ты.

Ну конечно. Чего я ожидал? Этот ублюдок был рад избавиться от меня, так что ему даже не интересно, жив я или нет. Я снова закрыл глаза, пытаясь хотя бы на секунду отключиться от реальности, но ярость не давала покоя. Она пульсировала в висках, шептала: «Ты не проиграл. Ты просто начал по-новому».

— Отдохни пока, — голос Дениса вывел меня из мыслей. — Завтра решим, что с тобой делать дальше. Но, блядь, Артём, если ты ещё раз вляпаешься в подобную хуйню, я тебя сам вырублю, понял?

Я ничего не ответил. Просто лежал.

Но внутри что-то вставало.

Не боль. Не страх.

Зверь.

Тот, кого я держал в клетке всё это время. Того, кого я боялся выпустить.

А теперь я понял — он и есть я.

Денис встал, схватил куртку, уже тянулся к двери.

— Подожди, — выдавил я.

Он остановился. Тяжело вздохнул. Обернулся.

— Чего тебе ещё?

Я медленно приподнялся на локтях. Боль в боку вспыхнула, как факел, но я не сдвинулся. Сквозь стиснутые зубы, сквозь кровь, сквозь всё — я смотрел на него.

— Приведи сюда этого ублюдка.

Денис замер.

— Кого?

— Матвея.

Он смотрел на меня, как на сумасшедшего. Потом рассмеялся — коротко, с отвращением.

— Ты ебанулся? — он шагнул ко мне, голос стал резким. — Тебе мало того, что он тебя в мясо превратил? Ты реально хочешь, чтобы тебя в морг отвезли, а не в больницу? Нет, нахуй. Я не собираюсь везти сюда этого козла, чтобы ты опять устроил цирк

— Ты оглох, Денис? — я сказал тихо. Холодно. Без крика. Без жестов. — Я сказал — приведи его.

— Да ты совсем с катушек слетел — он вдруг взорвался. — Ты лежишь здесь, весь в швах, с переломами, с дырой в черепе, и хочешь, чтобы я привёз сюда того, кто тебя чуть не убил?! Ты реально думаешь, что он придёт? Что он вообще о тебе думает?! Да ему похуй, Артём Ты — проигравший Ты — труп, который ещё дышит

Он кричал. Краснел. Сжимал кулаки.

А я

Я просто смотрел.

И в этот момент он понял.

Я не кричу. Не ору. Не пытаюсь его убедить.

Потому что я уже решил.

— Ты реально не понял, да? — прошептал я. — Я не хочу с ним драться.

Денис замолчал. Стоял, тяжело дыша.

— Я хочу с ним поговорить.