Ягиня-Порог

Михаил Растеряев

Ягиня-Порог

Глава: Золотая клетка

Дни в заповедном лесу не шли – они перетекали один в другой, словно капли густой золотистой смолы. Здесь не было осени, которая приносит увядание, не было и весны. Все замерло в высшей точке цветения, в бесконечном, душном «сейчас».

Ясунь присела на край замшелого валуна. Сняла сандалии, позволяя ступням погрузиться в холодный, влажный мох. Ей было пятьсот лет, или тысяча – время здесь не имело значения. Она знала наперечет каждое гнездо на вершинах сосен, знала рисунок прожилок на каждом листе папоротника.

Иногда ей казалось, что она сама становится частью этого ландшафта. Если замереть надолго, кожа начинала казаться корой, а мысли – медленным движением грунтовых вод.

– Отец? – позвала она, глядя в пустоту между стволами.

Земля отозвалась лишь тяжелым вздохом где-то в глубоких пластах. Вий уходил всё глубже в сон. Его присутствие ощущалось как гул, как статика в воздухе, но поговорить с ним было всё равно что пытаться вести беседу со скалой. Он давал ей защиту, но не давал тепла.

Ясунь подняла руку и растопырила пальцы, ловя солнечный луч. Внутри неё билась Искра – дар отца, частица первородного пламени. Она могла заставить сухую корягу зацвести за мгновение, но не могла создать ни единого слова, которое не было бы эхом её собственного голоса.

Одиночество Ясуни было абсолютным, потому что оно было стерильным.

– Хоть бы кто-нибудь… – прошептала она. – Хоть бы один крик. Один стон.

Она встала и подошла к самой кромке тумана, который отделял их мир от мира людей. Туман был похож на парное молоко, густой и липкий. Там, за этой белой пеленой, начиналась Явь. Там время грызло людей, там они старели, болели, любили, предавали и умирали. Вий называл это «гниением». Но для Ясуни это гниение пахло жизнью.

Она прижала ладонь к невидимой стене тумана. Холод коснулся кожи. Там, за чертой, птицы кричали от страха перед ястребом, а здесь они пели только от сытости. Там деревья боролись за свет, а здесь они стояли в идеальном порядке, выверенном волей её отца.

Ясунь закрыла глаза, пытаясь вообразить звук человеческого голоса. Она никогда его не слышала, только читала в памяти камней, которые когда-то принесли с собой эхо тех миров. Люди казались ей существами из тонкого стекла – ломкими, яркими и нелепыми.

Она вдруг почувствовала странное покалывание в Искрах на кончиках пальцев. Это не был приказ отца. Это был… зов?

С той стороны тумана донесся звук. Не шелест листьев, не хруст ветки под тяжестью оленя. Это был ритмичный, тяжелый звук шагов. Кто-то шел, не скрываясь, напролом через терновник, который должен был быть непроходимым.

Глава: Износ

Ясунь затаила дыхание. В её идеальном, застывшем мире впервые за столетия что-то нарушило симметрию.

– Уходи… – шепнул голос Вия из-под корней, пробуждаясь от вибрации чужака. – Уходи внутрь, Ясунь. Тень приближается.

Но она не двинулась с места. Жажда чего-то живого, чего-то, что может измениться, была сильнее страха. Она смотрела на белую пелену тумана, пока та не начала колыхаться, прорываясь под напором кого-то высокого и темного.

Одиночество закончилось. И в этот миг Ясунь еще не знала, что скоро она будет молить о том, чтобы оно вернулось.

Он стоял на границе тумана и света, и Ясунь впервые увидела, что такое «износ». Его плащ был забрызган грязью Яви – настоящей, жирной, пахнущей прелой листвой и дождем. Его дыхание было тяжелым. В этом лесу никто не дышал от усталости, здесь воздух входил в легкие сам собой.

Он посмотрел на неё, и Ясунь почувствовала, как её Искра внутри дернулась, словно испуганная птица. Его глаза не были спокойными, как озера её отца. В них вплеталось что-то неуловимое: искры смеха, за которыми пряталась бездонная, черная усталость.

– Значит, легенды не лгали, – произнес он. Его голос не гудел, как земля Вия. Он вибрировал, как натянутая струна. – В самом сердце тишины живет Свет.

Ясунь сделала шаг вперед. Трава под её ногами радостно выпрямлялась, а там, где стоял он, она пожухла и пригнулась, словно боясь коснуться подошв его сапог.

– Кто ты? – спросила она. Собственный голос показался ей слишком тонким и детским. – Отец говорит, что за туманом только тлен. Но ты… ты не похож на пепел.

Странник горько усмехнулся. Он осторожно опустился на одно колено, всё еще прижимая к себе сверток.

– Тлен – это то, что остается после огня, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – А я и есть огонь, Ясунь. Моё имя Велес. И я пришел к тебе не за истиной, а за милосердием.

Он медленно раскрыл края своего плаща. Внутри, в кольце его сильных рук, лежало существо, которое Ясунь видела только в своих снах. Человеческий ребенок. Мальчик был неестественно бледен, его губы посинели, а крошечные пальцы судорожно сжимали край кожаного доспеха Велеса.

– Он умирает, – просто сказал Велес. – Его жизнь вытекает сквозь пальцы, как вода. В моем мире смерть – это финал. Но здесь… я слышал, что здесь время стоит на месте.

Ясунь склонилась над ребенком. Она почувствовала запах болезни – едкий, незнакомый, пугающий. Это был запах «неправильности». В её лесу ничего не умирало раньше срока, ничего не страдало.

– Я не должна… – прошептала она, чувствуя, как за её спиной начал закипать гнев Вия. Земля под ногами стала горячей. – Отец запретил менять порядок вещей. Если я спасу его, я нарушу закон равновесия.

Велес поднял на неё взгляд. В этом взгляде не было мольбы. В нем был вызов.

– Закон? – переспросил он. – Твой отец называет законом вечный сон. Но посмотри на этого мальчика. Разве его право дышать меньше, чем право этого дерева стоять здесь вечно? Ты Хранительница Жизни, Ясунь. Или ты просто тюремщица в красивом саду?

Он протянул ей руку. Его ладонь была в мозолях и старых шрамах. Ясунь никогда не видела шрамов. В её мире кожа всегда была гладкой, как речной камень.

– Коснись его, – тихо проговорил Велес. – Просто почувствуй, как в нем бьется воля к жизни. Если ты откажешься – он станет пылью. Если поможешь – ты увидишь, что такое настоящая сила. Сила, которая меняет судьбу, а не просто охраняет её.

Ясунь медленно протянула руку. Она видела, как из-под корней ближайшего дуба показался костяной палец отца – Вий пробуждался, он готовился ударить, раздавить чужака вместе с его ношей.

Но любопытство, смешанное со странным, жгучим чувством в груди, было сильнее. Она коснулась лба ребенка.

Ребенок был холодным. Но под этой ледяной кожей она почувствовала крошечный, отчаянный толчок сердца. Это было похоже на стук капли о камень. Это было так хрупко, так мимолетно, что Ясунь задохнулась.

Она поняла: в её лесу всё было вечным, а значит – мертвым. А здесь, под её пальцами, умирало что-то по-настоящему живое.

– Я помогу, – выдохнула она, и в этот миг небо над лесом впервые за тысячу лет затянуло тучами.

Ясунь опустилась на колени прямо в мягкую траву, которая под весом Велеса начала стремительно чернеть и превращаться в прах. Она не замечала этого. Всё её внимание было приковано к маленькому существу, чей огонек жизни едва мерцал, как догорающая свеча на ветру.

– Дай его мне, – голос её окреп, в нем прорезались властные нотки, которых она сама в себе не знала.

Велес медленно переложил ребенка в её руки. Ясунь вздрогнула от тяжести: мальчик весил немного, но в нем была тяжесть страдания, неведомая этому лесу. Она прижала его к своей груди, туда, где под кожей, в самом средоточии её существа, пульсировала Золотая Искра – частица первородного Света, дарованная Вием.

Она закрыла глаза.

– Уйди, – бросила она Велесу. – Твоя тень мешает мне видеть его жилы.

Велес отступил, но Ясунь чувствовала его взгляд – жадный, изучающий, лишенный того благоговения, с которым деревья смотрели на свою госпожу.

Ясунь сосредоточилась. Она направила внутренний взор в глубину тела ребенка. То, что она увидела, ужаснуло её. В мире Вия всё было цельным. Здесь же она увидела разрывы, заторы, темные пятна гнили и яд, который люди называли «лихорадкой». Мальчик был сломан изнутри.

Она начала петь. Это была песня без слов – низкая вибрация, от которой задрожали листья на самых высоких соснах. Золотой свет начал сочиться сквозь поры её кожи, окутывая ребенка коконом.

– Бери, – шептала она, и её лицо бледнело с каждым словом. – Пей мой свет. Расти. Заживай.

Она почувствовала, как Искра внутри неё протестует. Это была её суть, её бессмертие. Отдавать её смертному было всё равно что добровольно открывать рану. Но когда она увидела, как синева сходит с губ мальчика, как его дыхание становится ровным и глубоким, странный восторг захлестнул её. Она впервые в жизни не хранила, она созидала вопреки энтропии.

Вдруг земля под ними вздыбилась. Огромный корень, толщиной с туловище быка, вырвался из почвы, едва не раздавив Ясунь.

– ДОСТАТОЧНО! – Рев Вия заставил содрогнуться небеса. – ТЫ КОРМИШЬ СТЕРВЯТНИКОВ СВОЕЙ КРОВЬЮ, ЯСУНЬ! ОСТАНОВИСЬ!

Ясунь не открыла глаз. Она лишь крепче прижала ребенка к себе, чувствуя, как последние капли её силы перетекают в его крохотное сердце. Мальчик вздохнул, его веки дрогнули, и он схватил Ясунь за палец своим крошечным кулачком.

Сияние погасло. Ясунь обессиленно опустилась на пятки, её руки дрожали. Она чувствовала себя опустошенной, словно из колодца вычерпали всю воду до самого илистого дна.

– Он будет жить, – выдохнула она, глядя на ребенка. Тот открыл глаза – чистые, ясные, цвета весеннего неба – и улыбнулся ей.

В эту секунду Велес оказался рядом. Он не смотрел на спасенного мальчика. Он смотрел на Ясунь. В его глазах больше не было усталости – в них горел триумф.

– Ты сделала это, – прошептал он, и его голос был слаще меда. – Ты нарушила круг, Ясунь. Ты доказала, что ты сильнее, чем законы твоего отца.

Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Там, где его пальцы соприкоснулись с её кожей, остался след – не золотой, а серый, как пепел.

– Посмотри на себя, – Велес указал на её отражение в капле росы на ближайшем листе. – Ты стала… ярче. Смерть, которую ты победила, оставила в тебе вкус настоящей жизни. Неужели ты хочешь вернуться в свои тени после того, как почувствовала это?

Ясунь посмотрела на свою руку. Она всё еще была прекрасна, но золотистое свечение под кожей стало тоньше, прозрачнее. Она чувствовала странную легкость, граничащую с головокружением.

– Мой отец… он разгневан, – тихо сказала она, слушая, как в глубине леса с треском ломаются вековые деревья под тяжестью ярости Вия.

– Твой отец боится, – отрезал Велес. Он взял у неё ребенка, который теперь мирно спал. – Он боится, что ты поймешь: этот лес – не дом, а склеп. Ясунь, там, за туманом, тысячи таких детей. Тысячи тех, кто молит о твоем свете. Ты можешь быть богиней в клетке… или спасительницей мира.

Ясунь подняла голову и посмотрела в сторону тумана. Раньше он казался ей стеной. Теперь – дверью.

– Расскажи мне, – попросила она, глядя на Велеса. – Расскажи мне о мире, где всё меняется.

Велес улыбнулся. И в этой улыбке, если бы Ясунь умела видеть правду, она бы заметила холодный блеск стали. Но она видела только огонь.

Следующие несколько лун превратились для Ясуни в странный, лихорадочный сон. Она всё еще жила в своем золотом лесу, но её мысли уже не принадлежали ему. Велес приходил к границе тумана каждый вечер. Он не переступал черту, уважая – или делая вид, что уважает – границы её отца, но он приносил с собой вещи, от которых у Ясуни кружилась голова.

Однажды он принес соту с диким медом, облепленную сухими хвоинками. – В твоем лесу нектар сладок, – говорил он, наблюдая, как она пробует густую каплю. – Но он не знает борьбы. Этот мед собран пчелами, которые летали через бури и жгучее солнце. В нем есть вкус преодоления. Почувствуй его горечь. Это вкус воли.

Ясунь слизывала мед и действительно чувствовала – за сладостью прятался терпкий, почти болезненный привкус земли.

В другой раз он принес старое, зазубренное зеркало из потемневшего серебра. – Зачем оно? – спросила Ясунь, глядя на свое искаженное отражение. – Я вижу себя в каждом ручье. – Ручей льстит тебе, – ответил Велес. – Он показывает твою вечность. А серебро помнит руки тех, кто его ковал. В этом зеркале отражались сотни лиц. Красавицы, ставшие старухами. Воины, павшие в полях. Это зеркало хранит память о переменах. Ты боишься перемен, Ясунь?

Она молчала. Она всё чаще ловила себя на том, что ей становится тесно под сенью вековых дубов. Пение птиц теперь казалось ей заезженной пластинкой, а безупречная синева неба – крашеным потолком.

– Отец говорит, что за туманом люди убивают друг друга, – сказала она однажды, когда они сидели у самой кромки, где трава встречалась с серым пеплом.

– Убивают, – легко согласился Велес. – Потому что они смертны. Потому что их время – это искра, и они в ярости пытаются согреться её светом. Но они и любят так, как никогда не полюбит твой отец. Они создают музыку из пустоты и города из камня. Они живут, Ясунь. А ты… ты просто существуешь.

Он замолчал, глядя на её тонкие, полупрозрачные пальцы. – Ты ведь знаешь, почему он держит тебя здесь? Ты не просто дочь. Ты – батарея. Ты – живой источник, который питает его покой. Пока ты здесь, он может спать вечно, не боясь, что мир под ним рассыплется. Он крадет твою жизнь, чтобы поддерживать свою смерть.

Эти слова ударили сильнее, чем гнев Вия. Ясунь вспомнила, как пустеет её Искра, когда она исцеляет даже крошечный цветок. Значит ли это, что вся её сила уходит в эти корни, чтобы отец мог видеть свои бесконечные сны?

– А какой мир… там? – она указала на туман. – Он разный, – Велес подошел ближе, его тень накрыла её колени. – Он холодный и жаркий, он пахнет солью моря и железом крови. Но там ты будешь Царицей. Твоя Искра сможет зажечь тысячи сердец. Мы построим Сад, который не нужно будет прятать за туманом. Сад, где жизнь и смерть будут танцевать вместе, а не воевать.

Он взял её за руку. Его кожа была сухой и горячей. – Мой мир ждет тебя, Ясунь. Ему холодно без твоего света.

В этот вечер Ясунь впервые не вернулась к отцу, когда взошла луна. Она осталась у тумана. Она слушала, как Велес поет тихую песню на языке, которого она не знала, но который понимала каждая клеточка её тела. Это была песня о дорогах, которые никогда не заканчиваются.

А глубоко под землей Вий медленно открывал свои тяжелые веки. Он чувствовал, как нити, связывающие его с дочерью, натягиваются и начинают звенеть от напряжения. Он чувствовал запах гари, который Велес принес в его чистый мир.

– Порог… – прошептал Вий, и по лесу прокатилось эхо обвала. – Ты стоишь на Пороге, дитя. И за ним нет пути назад.

Но Ясунь уже не слышала. Она смотрела на Велеса и видела в нем не бога и не вора. Она видела в нем дверь, в которую ей отчаянно хотелось войти.

Велес принес ей подарок, который не был ни медом, ни зеркалом. Это была горсть обычной черной земли, завернутая в кусок грубой мешковины.

– Что это? – Ясунь коснулась сухих комьев. В них не было той живительной силы, которой дышала почва её леса. Эта земля была мертвой, пахнущей пылью и старыми костями.

– Это земля из долины, что лежит в трех днях пути отсюда, – голос Велеса звучал глухо, почти скорбно. – Там была деревня. Были сады, подобные твоим, Ясунь. Но три года назад туда пришла засуха, а следом – мор. Я смотрел, как матери закапывают своих детей в эту пыль, надеясь, что боги услышат их плач.

Ясунь отдернула руку, словно обжегшись. – Почему ты не помог им? Ты ведь бог!

Велес горько рассмеялся, и в этом смехе Ясунь услышала лязг железа. – Я бог дорог, Ясунь. Я могу указать путь, но я не могу дать жизнь там, где она иссякла. Жизнь – это твоя власть. Пока ты здесь гладишь по коре вековые дубы, которым и так ничего не грозит, там, в Яви, искра за искрой гаснет мир. Твой отец запретил тебе смотреть туда, потому что он скупой старик. Он копит твой свет, как скряга копит золото в сундуке, пока снаружи люди умирают от голода.

– Он говорит, что это Равновесие… – неуверенно начала она, но слова застряли в горле.

– Равновесие? – Велес подался вперед, его лицо оказалось в дюйме от её лица. Она почувствовала запах его кожи – горький, тревожный, манящий. – Равновесие – это когда река течет, а не когда она превращается в стоячее болото. Твой лес – это запруда, Ясунь. Ты – плотина, которая не дает жизни пролиться в иссохший мир. Ты думаешь, ты добрая? Ты думаешь, ты хранишь жизнь? Нет. Ты её убиваешь своим бездействием. Каждый день, что ты проводишь здесь в неге и покое, – это сотни жизней, которые могли бы быть спасены твоим касанием.

Ясунь посмотрела на свои ладони. Раньше они казались ей благословением. Теперь они виделись ей орудием преступной лени.

– Я не знала… – прошептала она. – Он говорил, что Явь – это хаос, который пожрет меня.

– Она пожрет тебя, только если ты будешь слабой, – Велес взял её за кисти рук. Его пальцы были жесткими, властными. – Но со мной ты не будешь слабой. Мы пройдем по выжженным землям, и за твоими шагами будет подниматься трава. Мы придем в города, где люди забыли вкус чистой воды, и ты откроешь им родники. Ты не будешь «дочерью Вия». Ты станешь Матерью Мира. Неужели ты выберешь этот склеп вместо того, чтобы стать божеством, которого будут воспевать в веках?

Он замолчал, давая яду подействовать. Ясунь чувствовала, как внутри неё рушится фундамент. Всё, во что она верила – тишина, покой, послушание – вдруг стало казаться трусостью. Её любовь к лесу обернулась чувством вины перед огромным, страдающим миром, о котором она ничего не знала.

– Он не отпустит меня, – сказала она, и в её голосе впервые прозвучал холод.

– А ты не спрашивай, – Велес отпустил её руки и указал на туман. – Твой отец силен, пока ты признаешь его власть. Но Искра – твоя. Она принадлежит тебе по праву рождения. Забери её и иди за мной. Я покажу тебе мир, который по-настоящему нуждается в тебе.

Глава: Тень за порогом

В ту ночь Ясунь не могла уснуть. Она слышала, как бьется сердце леса, но теперь этот звук казался ей не колыбельной, а тиканьем часов, отсчитывающих чью-то смерть там, в далеких долинах. Она смотрела на свои руки, в которых дремало золотое пламя, и чувствовала себя вором, который украл солнце у замерзающих.

Она начала ненавидеть тишину своего дома. И эта ненависть стала тем самым ключом, который открыл замок её клетки.

Эту ночь лес запомнил надолго. Воздух стал тяжелым, как перед грозой, но тучи не принесли дождя. Вся природа замерла, чувствуя, что в самой сердцевине мира натягивается невидимая струна.

Ясунь стояла у границы тумана. В руках она сжимала небольшой узелок с семенами самых редких трав своего леса – она всё еще верила, что несет жизнь, а не предает её.

– Ты готова? – Велес стоял уже по ту сторону, в серой мгле. Его фигура казалась зыбкой, почти призрачной, но голос был твердым.

Ясунь обернулась. Позади неё лежали вековые дубы, серебряные ручьи и золотые поляны. Всё это было её плотью. И всё это теперь казалось ей чужим.

– Ясунь… – Гул пришел не из тумана, а из-под самых пяток. Земля задрожала.

Вий не вышел к ней. Он был самим лесом, и теперь этот лес стонал. Из-под корней ближайшего тиса медленно поднялась огромная фигура, сотканная из мха, камней и переплетенных веток. Это было воплощение воли её отца.

– Ты уходишь в мир, где всё умирает, – прогрохотал голос, от которого задрожали зубы. – Ты хочешь отдать вечность за мгновение? Твой свет там станет дымом. Они выпьют тебя и выбросят, как пустую чашу.

– Они нуждаются во мне, отец! – крикнула Ясунь, и в её глазах впервые вспыхнули искры настоящего, яростного огня. – Ты спишь в своем покое, пока мир кричит от боли! Я не хочу быть твоей тенью! Я хочу быть солнцем для тех, у кого его нет!

– Глупая дева… – Лик Вия из мха скорбно склонился. – Ты не солнце. Ты – засов на вратах Бездны. Если ты уйдешь, Порог останется без стража. И тогда тьма, которую ты так хочешь исцелить, придет сюда сама.

Ясунь не хотела слушать. Каждое слово отца теперь казалось ей цепью. Она посмотрела на Велеса. Тот протянул руку. Его ладонь пересекла границу тумана, и Ясунь увидела, как на его пальцы осела роса её чистого мира.

– Иди ко мне, – прошептал Велес. – Сделай шаг. Выбери себя.

Ясунь глубоко вдохнула. Она подняла ногу – ту самую, которая еще была живой, теплой, полной золотого света. Она занесла её над невидимой чертой, где заканчивался изумрудный мох и начиналась серая пыль дороги.

– Если ты переступишь черту, – голос Вия стал тихим, как осыпающаяся земля, – ты перестанешь быть моей дочерью. Земля перестанет узнавать твою поступь. Ты станешь смертной среди смертных, Ясунь. И когда ты захочешь вернуться – пути не будет.

– Пусть так, – выдохнула она.

Она сделала шаг.

Звук этого шага был подобен удару колокола. Как только её стопа коснулась серой, мертвой пыли Яви, Ясунь согнулась от внезапной, резкой боли. Мир вокруг мгновенно изменил цвета. Золотое сияние леса погасло, превратившись в обычную зелень. Воздух, который раньше был легким и сладким, вдруг стал тяжелым, полным запахов гари, пота и гнили.

Она обернулась, но леса уже не было видно. Туман за её спиной превратился в глухую, непроницаемую стену белого молока.

– Я… я ничего не чувствую, – прошептала она, хватаясь за грудь. – Связь… она оборвалась. Я больше не слышу корней.

Велес подошел к ней. Он больше не стоял на коленях. Он выпрямился, и в его осанке появилось что-то хищное, торжествующее. Он взял её за плечи – жестко, властно.

– Привыкай, Мать Мира, – в его голосе больше не было меда, только холодный металл. – В этом мире всё имеет цену. Ты потеряла тишину, но ты обрела меня. Идем. Нам предстоит долгий путь к Смородине.

Интерлюдия: Тень на веретене

В чертогах Мары время не текло – оно замерзало. Здесь, в самой глубине Нави, стены были выложены из плит антрацита, которые впитывали любой звук. Мара сидела на возвышении, и единственным звуком в огромном зале было мерное жужжание прялки.

Её пальцы, длинные и белые, как очищенные ветви ивы, привычно вытягивали из пустоты серебристое волокно. Мара не смотрела на руки – она смотрела в никуда, видя судьбы миров через кончики пальцев. Каждая нить была чьим-то вдохом. Каждый узелок – болью.

Дверь, кованная из тяжелого железа, бесшумно отворилась. В зал вошел Кощей. Его доспехи, темные и тусклые, казалось, были сделаны из запекшейся тишины. Он не перебивал её, просто встал рядом, глядя на крутящееся колесо.

– Ты чувствуешь, Мара? – его голос был глубоким, как гул в пустом колодце. – Равновесие качнулось. Один из столпов твоего отца решил, что он – птица, и пробует взлететь.

Мара не ответила сразу. Но в этот момент нить под её пальцами вдруг дернулась. Она стала горячей, багровой, и по залу разнесся тонкий, неприятный звон, похожий на крик натянутой струны. Это была нить Ясуни. Она больше не текла ровно; она начала яростно переплетаться с другой – серой, извилистой нитью, которая пахла старой чешуей и хитрыми словами.

Мара остановила прялку. Тишина в зале стала абсолютной.

– Она ушла из Сада, – произнесла Мара, и её дыхание вырвалось легким облачком пара. – Велес ведет её к Смородине. Он обещает ей весну, но на самом деле он просто хочет украсть её солнце.

– Ты позволишь ей дойти? – Кощей положил руку на эфес своего меча, который никогда не знал ржавчины. – Вий в ярости. Весь лес содрогается от его гнева.

Мара медленно встала. На её плечи был накинут плащ из совиных перьев, который бесшумно колыхался, хотя ветра не было. Она подошла к своему ледяному столу, где в хрустальной вазе стоял цветок инея – хрупкое воплощение порядка.

– Ясунь всегда была слишком живой для этого места, – Мара коснулась ледяного лепестка, и тот осыпался мелкой пылью. – Она думает, что лечит мир, но она лишь кормит чужую жажду. Велес не просто ведет её к реке. Он ведет её к обрыву, за которым нет возврата. Она хочет разрушить клетку, но не понимает, что клетка – это и есть её плоть.

Мара взяла со стола ножницы. Тяжелые, сделанные из кости первого существа, познавшего смерть. Она обернулась к мужу, и в её глазах вспыхнул холодный стальной блеск человека, готового к долгой и неизбежной войне.

– Я не пойду мешать ей, Кощей. Моя доля – не запрещать, а подводить итог. Но я встречу их там, где туман становится кровью. Я хочу посмотреть в глаза Кудеснику. Он думает, что обманул Вия. Он забыл, что в конце любого обмана стою я. Повели коней. Мы выходим к Порогу.