Голливуд на страже Гитлера

Затем из-за кустов появляется гангстер, который направляет на двух водителей пистолет. «Так, ребята, это засада, – говорит он. – Мне нужен ваш грузовик и все, что в нем. Давайте пошевеливайтесь».

Пока его люди занимаются грузовиком, гангстер отводит женщину в сторону. «Отличная работа, Рина, – говорит он. – Диган будет доволен».

«Это моя работа, Марти, – угождать Дигану»[55].

Гитлеру не потребовалось много времени, чтобы прервать просмотр[56]. «Наводчицы» был, безусловно, плохим фильмом, но фюрер выключил его по другой причине. Скорее всего, он просто решил, что у него есть дела поважнее. Через три дня появился закон, написанный лично фюрером. Это был необычный закон, поскольку состоял он всего из одного предложения: «Тот, кто установит блокпост с намерением совершить ограбление, будет караться смертью»[57].

Этот необычный эпизод намекает на истинную мотивацию ночных похождений Гитлера. Несомненно, он получал огромное удовольствие от просмотра фильмов. Но они его еще и очаровывали. Он верил, что в них заключена таинственная, почти магическая сила, которая чем-то напоминает его собственные ораторские способности[58]. Поэтому из чувства благоговения и уважения он позволял себе стать зрителем. Он переставал говорить, давал образам разворачиваться перед ним, иногда их выразительность захватывала его.

Трудно сказать, когда именно началась его одержимость кино. Возможно, это произошло почти тридцатью годами ранее, в 1910 году, когда Гитлер вел совсем другую жизнь. Тогда он жил в мужском общежитии в Вене и однажды придумал перспективное дело с человеком по имени Райнхольд Ханиш. Он будет рисовать открытки с видами города, Ханиш займется их продажей в пивных, а прибыль они поделят между собой[59].

Ханиш рассказал продолжение этой истории: «На Пасху мы хорошо поработали, и у нас появилось чуть больше денег, поэтому Гитлер пошел в кино. Я предпочел выпить немного вина, которое Гитлер презирал. На следующий день я сразу понял, что он планирует новый проект. Он посмотрел “Туннель”, картину, снятую по роману Бернхарда Келлермана, и рассказал мне сюжет. Оратор произносит речь в туннеле и становится великим народным трибуном. Гитлер загорелся идеей, что так можно основать новую партию. Я смеялся над ним и не принимал его всерьез… Однако у других людей он имел больший успех, потому что они всегда были готовы к веселью, и Гитлер стал для них своего рода развлечением. Непрерывно шли споры; часто дом выглядел так, словно шла предвыборная кампания»[60].

История Ханиша сомнительна по нескольким причинам. Во-первых, очень маловероятно, что Гитлер произносил первые успешные речи или намеревался основать политическую партию в столь раннем возрасте; согласно большинству свидетельств, он проявил политические амбиции только после мировой войны. Кроме того, фильм, который упомянут Ханишем и который действительно содержит великолепную речь, был выпущен не в 1910, а в 1915 году[61]. Тем не менее было бы ошибкой полностью списывать историю Ханиша со счетов. В 1910 году в прокате было несколько популярных фильмов об ораторах, и вполне возможно, что Гитлер посмотрел один из них, который и убедил его в его истинном призвании задолго до того, как он официально открыл свой талант[62]. Это кажется особенно правдоподобным в свете последнего факта: пока Гитлер диктовал весьма необычную главу «Майн кампф», он сам пришел к такому же выводу.

Глава, которую Гитлер назвал «Значение устного слова», была своего рода размышлением о его собственных ораторских способностях. Он начал с простого утверждения: книги ничего не стоят. Писатель никогда не сможет изменить взгляды обычного человека с улицы. По словам Гитлера, есть только один способ вдохновить на перемены – устное слово[63].

Он объяснил, почему так происходит. Главная причина заключалась в том, что подавляющее большинство людей по своей природе ленивы и вряд ли возьмут в руки книгу, если она противоречит тому, что они считают истиной. Возможно, они смогут бросить взгляд на листовку или плакат, рекламирующий противоположную точку зрения, но они никогда не уделят этим материалам достаточно внимания, чтобы изменить свои взгляды. Но тут же, вслед за критикой письменного слова, Гитлер переходил к недавней технологической разработке, которая была гораздо более многообещающей:

«Изображение во всех его формах, вплоть до кино, обладает большими возможностями. Здесь человеку требуется еще меньше мозгов; нужно лишь посмотреть на картинку или, в крайнем случае, прочитать коротенькие пояснительные тексты. Вот почему многие с большей готовностью воспримут наглядную презентацию, чем прочтут статью любого объема. Картинка гораздо быстрее, можно сказать, одним махом, дает им то же, что они могут уяснить из письменных материалов лишь после напряженного чтения»[64].

В этом примечательном отрывке Гитлер не просто рассказывает о своем увлечении кино; он на самом деле представляет себе, как в один прекрасный день оно сможет соперничать с ораторским искусством. Он говорит о том, что новая технология может быстро и без лишних хлопот изменить мнение большой группы людей. Однако он задержался на этой мысли лишь на мгновение, потому что тут же указал на второе значительное преимущество себя как оратора: он стоял прямо перед людьми и привлекал их на свою сторону, улавливая их реакцию и реагируя на нее. Если он чувствовал, что данная аудитория его не понимает, он упрощал свои объяснения. При отсутствии отклика со стороны слушателей он говорил медленнее и осторожнее. А если их не убеждали приведенные им примеры, он просто предлагал другие[65].

Во всех этих отношениях ораторские способности Гитлера превосходили возможности кино. Он мог делать то, чего никогда не сможет сделать актер на экране: он мог каждый раз давать новое представление. Но тут же, вслед за указанием на ограниченность «изображения во всех его формах, вплоть до кино», он отметил еще кое-что: когда люди собираются в группы ночью, они часто испытывают опьяняющий эффект, который увеличивает силу их убеждений. Гитлер заметил, что после захода солнца его речи чаще убеждают людей, а театральные постановки производят куда более сильное впечатление. «То же самое относится и к кино», – утверждал Гитлер, хотя оно и не обладает динамизмом живого выступления[66]. При показе фильмов около девяти часов вечера – именно тогда, когда он и многие другие зрители кинотеатров смотрели их – они могли оказывать колоссальное воздействие.

Разумеется, это всего лишь несколько разрозненных замечаний, и их нельзя считать целостной теорией кино. Тем не менее они стали первым признаком той одержимости, которая останется с Гитлером до его последних дней.

Существует интересная легенда о происхождении «Майн кампф». Когда Гитлер отбывал небольшой срок за неудачную попытку путча 1923 года, он постоянно докучал другим заключенным Ландсбергской тюрьмы бесконечными речами, пока кто-то не предложил ему вместо этого написать мемуары. Идея пришлась ему по душе, и он сразу же начал диктовать своему шоферу Эмилю Морису, а затем Рудольфу Гессу – оба также сидели в Ландсберге. Остальные заключенные были рады вернуться к прежним занятиям, но вскоре старые привычки взяли свое: каждый день Гитлер настаивал на чтении собственных сочинений перед тюремной аудиторией[67].

Страницы, которые Гитлер надиктовал в те дни, в большинстве своем были неоригинальны и содержали неточности. Он повторял прежние аргументы из речей, которые произносил бесчисленное количество раз, и описывал собственный жизненный опыт, пренебрегая достоверностью. Историки правильно указали на все проблемы с его утверждениями. Гитлер многое приукрасил, но это неточности особого рода – они появились в результате многолетнего просмотра фильмов. Его историческое воображение было глубоко пропитано кино. Это влияние особенно заметно в том, как он рассказывал о самом важном эпизоде своей жизни. Этот рассказ он будет повторять во многих ранних выступлениях.

По словам Гитлера, в молодости он не добился значительных успехов. Жалел, что не родился на сто лет раньше, во времена Наполеоновских войн. В крошечной мюнхенской комнате будущий фюрер коротал время за чтением[68]. Но, добавлял он, «с первого часа я был убежден, что в случае войны… я сразу же брошу книги»[69]. С началом боевых действий в августе 1914 года Гитлер поступил на службу в германскую армию. И когда спустя десятилетие он взялся за изложение своего военного опыта в «Майн кампф», влияние кинофильмов, просмотренных им за многие годы, стало особенно заметным. Он и свою жизнь превратил в фильм: «Как будто это было вчера, образ за образом проходят перед моими глазами. Я вижу, как надеваю форму в кругу моих дорогих товарищей, как впервые выхожу на плац, занимаюсь строевой подготовкой и т. д., и вот наступает день, когда мы выступаем в поход»[70]. Затем следовали величественные панорамные кадры рейнского пейзажа, на фоне которого полк Гитлера уходил на запад. В те дни солдат мучила одна мысль: что, если они прибудут на фронт слишком поздно? Но им не стоило беспокоиться. Одним сырым холодным утром, когда они молча маршировали по Фландрии, начался первый обстрел. Тишина сменилась треском и грохотом, а затем стало слышно нечто совсем иное: «Издалека до наших ушей доносились звуки песни, все ближе и ближе, перескакивая от роты к роте, и в тот момент, когда Смерть погрузила в наши ряды напряженную руку, песня достигла и нас, и мы передали ее дальше: “Deutschland, Deutschland über Alles, über Alles in der Welt!”»[71].

Песня звучала громко, бойцы сражались смело, а потом, когда отзвучали последние ноты, наступила реальность. Бойцы гитлеровского полка узнали, что такое страх. Смех и ликование исчезли, и они начали сомневаться, стоит ли им жертвовать жизнью за Отечество. Каждый слышал в голове голос, который говорил ему отказаться от борьбы, и через много месяцев каждый смог побороть этот голос. В конце концов молодые добровольцы превратились в спокойных и решительных старых солдат[72].

Настоящая угроза, как оказалось, выглядела совсем иначе. Враг сбрасывал с самолетов листовки, и солдаты читали следующее послание: немецкий народ жаждет мира, но кайзер его не допустит. Если они перестанут воевать на стороне кайзера, то мир будет восстановлен. Гитлер признался, что не осознавал тогда опасности этих листовок. Он и его товарищи просто посмеялись над ними, сдали их начальникам и продолжили сражаться с прежней отвагой[73].

Только вернувшись домой, Гитлер впервые увидел последствия вражеской пропаганды. В Берлине солдаты «хвастались собственной трусостью», а в Мюнхене было еще хуже: «Злость, недовольство, проклятия, куда бы вы ни пошли!»[74] Как всегда, Гитлер направил свой гнев на евреев. По его словам, они заняли в Германии важнейшие управленческие посты, потому что храбрейшие мужчины ушли на фронт. И пока те сражались, они, черпая информацию из вражеских листовок, вносили раскол между баварцами и пруссаками и сеяли семена революции. Такое положение дел вызвало у Гитлера отвращение, и он вернулся на поле боя, где чувствовал себя более комфортно[75].

Этот рассказ о войне, конечно, нужно воспринимать критично. Во-первых, Гитлер не упомянул, что через одиннадцать дней после прибытия на фронт он стал посыльным – опасная работа, конечно, но несравнимая с работой обычного солдата[76],[77]. Он также не упомянул, что евреи в полку, где он служил[78], отличались храбростью и что немецкие евреи служили в армии наравне с остальным населением[79]. Но эти детали были не важны. Он довел свою историю до драматической кульминации, чтобы придать убедительность самой живучей лжи.

По словам Гитлера, вернувшись на фронт, он обнаружил, что условия стали намного хуже, чем прежде. Его полк оборонял ту же территорию, которую завоевал годами ранее, а новобранцы были бесполезны по сравнению с первыми добровольцами. Однако, несмотря на эти трудности, его полк держался стойко. Это была все та же великая «армия героев». Затем, в ночь на 13 октября 1918 года, английская армия применила новый вид газа, о действии которого немцы практически ничего не знали, и Гитлер оказался в центре этой атаки. «Через несколько часов мои глаза превратились в раскаленные угли, – рассказывал он, – вокруг меня стало темно»[80]. Экран гаснет.

Гитлер очнулся в больнице с сильной болью в глазницах. Он не мог читать газеты. Лишь постепенно возвращалось зрение. И как раз когда оно стало приходить в норму, госпиталь посетил местный пастор и произнес короткую речь перед солдатами. Старика трясло, когда он говорил, что война закончилась и Германия стала республикой. Он похвалил бойцов за то, что они мужественно служили Отечеству, но теперь они должны довериться победителям. Гитлер был в смятении. После всех трудов армии быть преданным несколькими трусами дома! Это была легенда об «ударе в спину», которую Гитлер впоследствии будет так энергично защищать, и когда она засела в его сознании, эффект оказался ошеломляющим. «Снова все потемнело перед глазами», – вспоминал он[81]. Гитлер быстро извлек мораль из своего опыта: «Нельзя договариваться с евреями; может быть только жесткое: или – или»[82]. Затем все окончательно померкло, и его «фильм» закончился.

Но ему нужно было сказать еще кое-что. Ему предстояло провести важный анализ событий, которые он только что описал. В короткой главе «Майн кампф», озаглавленной «Военная пропаганда», он изложил интерпретацию конфликта, которая объяснила многие его последующие действия.

По мнению Гитлера, любая борьба с врагом должна вестись на два фронта. Первый из них – это физическое поле боя, где, как ему верилось, немецкая армия добилась успеха. Вторым фронтом была сфера пропаганды, в которой, как он утверждал, немецкое правительство потерпело неудачу. Гитлер заявил, что в течение четырех с половиной лет чиновники выпускали материалы, которые оказались совершенно бесполезны в борьбе с союзными войсками. Немцы страдали от заблуждения, что пропаганда должна быть умной и развлекательной, с одной стороны, и объективной – с другой. В результате они пытались выставить врага в смешном виде, в то время как должны были показать его опасным. Затем, когда встал вопрос о том, кто виноват в развязывании войны, немецкие чиновники взяли на себя частичную ответственность за начало боевых действий. «Было бы правильно, – отмечал Гитлер, – переложить всю вину на плечи противника, даже если бы это не соответствовало истинным фактам, хотя так оно на самом деле и было»[83].

Проблема, по словам Гитлера, заключалась в том, что создатели всех этих пропагандистских памфлетов, плакатов и карикатур ориентировались на вкусы буржуазии. Вместо этого они должны были думать о массах. А Гитлер слишком хорошо знал психологию этой группы. «Восприимчивость больших масс очень ограниченна, их интеллект невелик, но их способность забывать огромна», – утверждал он[84]. Учитывая эти качества, немецкое правительство должно было настаивать на нескольких четких тезисах до тех пор, пока все до единого человека не будут возмущены. Если бы власти так поступили, их пропаганда могла бы быть такой же мощной, как и оружие, которое солдаты использовали на поле боя[85].

На самом деле она могла бы быть даже поэффективнее. Гитлер следил за результатами обеих сторон на протяжении всей мировой войны и заметил: то, что не удавалось немцам, британцы и американцы делали блестяще. Они проигрывали реальные сражения, но их пропаганда изображала немцев варварами и гуннами, на которых только и лежит вина в развязывании военных действий. Эта пропаганда сначала стимулировала их собственных солдат, а затем начала разъедать германский народ. И как раз в тот момент, когда великая германская армия собиралась объявить о победе на поле боя, несколько злодеев на родине смогли воспользоваться этой ситуацией и нанести армии удар в спину[86].

Гитлер едва сдерживал восхищение пропагандистскими кампаниями англичан и американцев во время войны. По его словам, если бы он отвечал за пропаганду в Германии, он бы приложил не меньше усилий и результат получился бы совершенно иным[87]. И все же в его рассказе о блестящей работе противника отсутствовала, как ни странно, одна деталь. Пропаганда, которая произвела на него такое впечатление, не сводилась к падающим с неба листовкам. Некоторые из самых мощных образов содержались в голливудских фильмах. Американцы использовали новые технологии для выпуска пропаганды, которая, по мнению Гитлера, помогла привести Германию к поражению. В фильме «К черту кайзера!» (To Hell with the Kaiser!) злобный германский лидер разрубил мир и отдал Америку своему сыну; в фильме «Кайзер, берлинское чудовище» (The Kaiser, the Beast of Berlin) он совершил целую серию зверств; а в фильме «Великая победа» (The Great Victory) приказал всем незамужним женщинам подчиниться его солдатам, чтобы он мог заново заселить рейх. Один из особенно жутких примеров, «Побег от гунна» (Escaping the Hun), даже содержал дополнительную сцену, в которой немецкие солдаты насаживали на штыки младенца[88].

Гитлер не упомянул ни одну из этих лент в «Майн кампф», как не сказал ничего и о «фильмах ненависти», которые американцы продолжали выпускать после окончания войны. Эти картины, как и их предшественники, были полны образов агрессии и жестокости, и в 1920-е годы они вызывали недовольство у значительной части населения Германии. Один гражданин особенно остро отреагировал на фильм «Наше море» (Mare Nostrum, 1926) компании MGM, в котором немецкие шпионы топили ни в чем не повинный пассажирский корабль. «Это отвратительная подлость американской кинокомпании – показать такие сцены публике через восемь лет после окончания войны, – сказал этот зритель. – Германские персонажи представлены настолько утрированно и плохо, что от отвращения спирает дыхание… разумеется, в результате весь остальной мир начнет испытывать неприязнь ко всему немецкому. Америка постоянно бросается такими словами, как мир и примирение, но этот фильм – позор для всей американской киноиндустрии»[89].

«Наше море» – один из многих немых фильмов о мировой войне, появившихся в 1920-х годах. Общественное мнение Германии было настроено против этих голливудских постановок. Однако Гитлер по-прежнему молчал. Затем, в ноябре 1930 года, германские цензоры рассмотрели новый военный фильм, который обещал стать самым успешным для своего времени: картину компании Universal Pictures «На Западном фронте без перемен», основанную на одноименном романе-бестселлере Эриха Марии Ремарка[90]. Цензоры сделали несколько сокращений, а затем выпустили его в Германии[91].

С точки зрения Гитлера, этот фильм представлял особую угрозу. Только в прошлом году Йозеф Геббельс посмотрел «Поющего дурака» (The Singing Fool) и заметил: «Я был удивлен тем, как далеко продвинулась технология звукового кино»[92]. Теперь же, в 1930 году, появился фильм, в котором новая технология звукозаписи использовалась беспрецедентным образом. Вот как начинался фильм «На Западном фронте без перемен»:

Это были первые дни войны в Германии, и учитель средней школы произносил речь перед учениками. Он напряженно смотрел на них, театрально размахивал руками, но его никто не слышал – на улице проходил парад солдат, и музыка заглушала голос учителя. Внезапно оркестр затих, и его слова стали отчетливыми. «Мой любимый класс, – говорил он, – вот что мы должны сделать. Ударим со всей мощью. Приложите все силы, чтобы одержать победу до конца года». Он сцепил руки, извинился за то, что собирался сказать, и заголосил: «Вы – жизнь Отечества, мальчики! Вы – железные люди Германии! Вы – герои, которые дадут отпор врагу, когда вас к этому призовут!»[93]

Он был хорошим оратором, в этом мог убедиться каждый. Однако по мере продолжения сцены становилось ясно, что это не просто мастер устного слова, произносящий речь; это фильм демонстрирует особенные приемы, чтобы показать силу ораторского искусства. И сейчас он использовал один из таких приемов: в кадр попал мальчик, неуверенно наблюдающий за учителем. «Возможно, – витийствовал тот, – некоторые скажут, что тебя пока нельзя отпускать, что ты еще слишком мал, что у тебя есть дом, мать, отец, что тебя нельзя отрывать». Пока учитель говорил, фильм показывал мысли мальчика. Вот он впервые пришел домой в военной форме, и его мать разрыдалась, увидев его. В этот момент он услышал голос оратора: «Неужели ваши отцы настолько забыли о Родине, что готовы допустить ее гибель ради вас?» – и вдруг его собственный отец с гордостью посмотрел на него. Фильм вернулся от этой фантазии к мальчику, сидящему в классе, и, очевидно, слова учителя уже убедили его.

Оратор озвучивал сомнения молодых слушателей и вместе с тем подпитывал их надежды. «Разве честь носить военный мундир – это то, от чего мы должны бежать?» – спросил он, когда другой мальчик представил себя в форме в окружении группы девушек. «А если наши юные леди прославляют тех, кто ее носит, разве этого стоит стыдиться?» – сказал он, и камера снова переключилась на второго мальчика, показывая, что и он убеждается в правоте учителя.

Постепенно оратор входил в раж. Камера все быстрее и быстрее переключалась между ним и его аудиторией, и вот, когда учитель безоговорочно поверил в себя, он появился на предельно крупном плане и спросил одного из мальчиков, что тот собирается делать. «Я пойду», – ответил мальчик. «Я хочу пойти», – сказал другой. Вскоре все согласились идти, на радость учителю. «За мной!» – крикнул он. «Записывайтесь сейчас же!» «Больше никаких занятий!» – закричали в ответ мальчишки, и все превратилось в хаос.

«Почти всегда, – писал Гитлер в “Майн кампф”, – я сталкивался со сборищем людей, которые верили в противоположное тому, что я хотел сказать, и хотели противоположного тому, во что я верил. За пару часов нужно было переубедить две или три тысячи человек, удар за ударом разрушить фундамент их прежних мнений, и наконец… передо мной была бурлящая масса, полная самого святого негодования и безграничного гнева»[94].

Описание Гитлером своих ораторских способностей в «Майн кампф» в точности соответствовало тому, что происходило в начале фильма «На Западном фронте без перемен». Эта сцена не только раскрывала силу ораторского искусства, но и разбирала его, анализировала и показывала, как оно работает, словно киноверсия главы Гитлера об устном слове. Да, фильм, безусловно, подтверждал силу живой речи, но вслед за тем рассказывал об опасности этой силы. Мальчики вступили в армию, и в течение следующих двух часов «На Западном фронте без перемен» показывал последствия их решения. Они начали обучение в местной казарме, где их старший офицер, капрал Химмельштос, безжалостно муштровал их и заставлял ползать в грязи. Когда они прибыли на поле боя, то все намочили штаны. Во время первого сражения один мальчик на время потерял зрение, впал в истерику и выбежал на линию огня противника; позже то же самое сделал еще один. Они постоянно голодали и приходили в дикий восторг, когда замечали крыс, которых можно было съесть. Они расстреливали сотни вражеских солдат с большого расстояния и сражались с сотнями других в окопах… Счастливчики, которым удавалось выжить посреди всех этих ужасов, зачастую становились калеками. Со сцены выхода из класса каждый кадр фильма опровергал первоначальное утверждение учителя о том, что война – это благородно, и показывал, что это ад.

А потом одному из немногих оставшихся в живых мальчиков, Паулю Боймеру, дали недельный отпуск, чтобы он навестил родных в Германии. Когда юноша в оцепенении шел по городу, все вокруг казалось другим: магазины были закрыты, улицы пусты, парадов больше не было. Время от времени он видел ужасающие зрелища, например мальчика, сидящего на тротуаре и играющего со штыком, но никак не реагировал на это; он просто продолжал идти к своему дому, а когда мать сказала ему, что он выглядит иначе, он ответил тем же пустым выражением лица. Позже в тот же день Пауль отправился в местный бар, чтобы отец мог показать его друзьям, и с недоумением смотрел, как те достают карты сражений и рассказывают ему, что нужно сделать в армии. Юноша пытался спорить с ними, но они не воспринимали его всерьез, поэтому он ускользнул от них и еще немного побродил по улицам. Вскоре он услышал хорошо знакомый голос: это был тот самый школьный учитель, который убедил его пойти на войну.

«Пауль! – воскликнул учитель. – Как поживаешь, Пауль?» Он выступал с речью перед очередным набором мальчиков и был очень рад подкрепить свои аргументы настоящим солдатом. «Посмотрите на него, – говорил учитель, пока в кадре сменялись лица учеников, каждый из которых был впечатлен не меньше предыдущего, – крепкий, загорелый и ясноглазый солдат, на которого все должны равняться». Он попросил Пауля рассказать юношам, как они нужны на фронте, а когда Пауль отказался, он попросил его еще раз, сказав, что достаточно будет описать один акт героизма или благородства. Наконец Пауль обратился к ним.

Но это была разочаровывающая речь. В отличие от учителя, который говорил с большим энтузиазмом, Пауль облокотился на парту и сказал, что для него война – это попытка не быть убитым. Камера переключается на ропчущих от недоверия мальчиков, а затем и на педагога, который пытается что-то ответить, и вдруг Пауль меняет свой тон. Он смотрит в глаза учителю и говорит, что умирать за Родину не красиво и не сладко, а грязно и больно. Когда тот протестует, Пауль переводит взгляд на мальчиков. «Он говорит вам “Идите и умрите”, – и, обернувшись к учителю, добавляет: – простите, но это куда легче сказать, чем сделать!» Кто-то в классе называет Пауля трусом, и тот в последний раз оборачивается к мальчикам: «И легче сказать это, чем смотреть, как это происходит!»