Девять дней Демона

– Давайте вашу флэшку сюда, или что там у вас, – требует он. – И можете пока быть свободны. Район будет закрыт, так что вам лучше поспешить.

Денис открывает было рот. Потом закрывает.

– А в-все же, что случилось? – спрашивает Андрей.

Человек в штатском не оборачивается.

– Трагическая случайность, – говорит он скучным голосом. – Нештатная ситуация. Больше никто вам ничего не скажет. Да, и вот что… как вашего шефа зовут?

Денис бледнеет.

– Кнежевич, – говорит он. – Эдмунд Осипович.

* * *

Шеф выглядел помятым. Возможно, эту ночь он тоже провел в студии.

В дверях он пожал Андрею руку. Поглядел так, будто хотел донести что-то чрезвычайно важное. А может, просто вспоминал, как его зовут.

Было девять. Команда расселась на стульях. Дэн угрюмо молчал, ребята из второй бригады перешептывались. Вася-сисадмин, вероятно, опаздывал. Информредактор Сорокина тайком рассматривала себя в зеркальце. Потом со вздохом спрятала зеркальце в косметичку, а косметичку – в сумочку «Furla». Щелкнула замочком.

Кнежевич поднял глаза.

– У меня неважные новости, – сообщил он таким тоном, будто ему это и вправду было совершенно неважно. – Гм. Да. Телеканал закрывается.

Денис тихо выругался.

– Спокойнее, Сергеев, – сказал Князь. – Да, закрывается. До лучших времен. Поступило указание сверху. Информационное вещание будет сосредоточено на «России». В связи с этим мне рекомендовали передать обе наши бригады в распоряжение местных «Вестей».

Сорокина вздохнула снова, но как-то фальшиво. Ей-то давно уже позвонили, понял Андрей.

– К моему сожалению, это не касается административного состава и техников, – сказал Кнежевич. – Все они отправляются в отпуск. Включая вашего покорного слугу.

Некоторым показалось, что его голос дрогнул на мгновение. Но нет. Князь был невозмутим.

– Да: это не относится и к стажерам, – продолжал Князь очень ровно. – Может быть, вам будет интересно. Вчера я подготовил документы о зачислении репортера Андрея Кольцова в штат. Начальство не успело его подписать. А после сегодняшнего… уже и не подпишет. Мне очень жаль, Андрей.

Андрей скрипнул зубами. Почему-то ему казалось, что все смотрят на него и вот-вот рассмеются.

Дэн легонько хлопнул его по коленке:

– Да погоди ты плакать. Летом вообще отдыхать надо. Поедем на залив снова. Поедем?

Андрей стиснул пальцами подбородок.

– В качестве прощания и напутствия могу сказать следующее, – Кнежевич отвернулся от нас и говорил как будто нехотя. – Никто не требует от вас подвигов. Но я полагаю, что вам, как профессионалам, будет небезынтересно вести хронику событий… пусть и не для эфира. Чисто на будущее. Возможно, это будет оценено по достоинству, когда всё закончится.

– Что закончится? – подала голос Сорокина.

– То, что еще только начинается.

Андрей сидел, опустив голову. Как вдруг почувствовал, что Кнежевич смотрит прямо на него:

– А вас, Кольцов, я попросил бы остаться.

* * *

Это даже хорошо, думал Андрей, что они вдвоем. Было бы невыносимо выслушивать соболезнования от Сорокиной там, в коридоре. Да и от других тоже.

А Князь не утешает. Он сидит и молчит. И следит за сизыми голубями в окне.

В конце концов, они товарищи по несчастью.

– Там и вправду была крылатая ракета, – сказал вдруг Князь. – Запустилась со стратегического бомбардировщика. Внештатная ситуация. Ничего в эфир так и не пошло. Никто ничего и не подснял… кроме вас.

– А откуда вы знаете? – спросил Андрей.

– Один товарищ сообщил. В штатском. Он давеча побеседовал со мной… впрочем, довольно любезно. Даже похвалил вас двоих за оперативность. Карту вернул. Чистую.

Андрею стало неловко. Кнежевич это заметил.

– Вы все сделали правильно, – сказал он. – А нашу контору все равно бы разогнали. Месяцем раньше, месяцем позже. Вы ведь недалеко живете, на Петроградской?

Андрей кивнул.

– Пройдемтесь пешком. Нам по пути. А служебки мне больше не положено.

Они шли по Карповке, обмениваясь ничего не значащими фразами. Кнежевич сутулился. Он как будто постарел лет на десять.

На проспекте, у входа в метро, толпились какие-то люди. Эдмунд Осипович покачал головой, и они туда не пошли. Дали большого крюка по набережной – Андрей так и не понял, зачем.

Стояла жара, в воздухе висела дрянная бензиновая хмарь, и автомобили теснились в пробках, как в субботу утром. Но кое-что было новым: никто не обращал внимания на светофоры. Лишенные власти, они бессмысленно перемигивались друг с другом. Водители сигналили и орали, опустив стекла, будто вдруг все разом оказались в Москве. Белый троллейбус не спеша полз через площадь и застрял на перекрестке, между двух потоков, как нарочно – может, сломался, а может, отключили электричество. Андрей видел, как водитель (в желтом жилете) выпустил пассажиров, закрыл двери и закурил. Он тоже не ждал от жизни ничего хорошего.

– Вам прямо? – спросил Кнежевич.

– Ага. Вон тот дом, с башенкой.

Кнежевич замедлил шаг, словно приглашая постоять с ним. Он щурился, рассматривая издалека и дом, и башенку.

– Раньше там был детский сад, – вдруг сказал он.

Андрей удивился.

– Он и сейчас там есть, – сказал я. – На втором этаже. Только сейчас не работает. Лето.

– Да. Лето.

Они помолчали.

– Пожалуй, я все же поеду на метро, – сообщил Кнежевич вслед за этим.

Это было не совсем логично и непоследовательно с его стороны.

– Мне очень жаль, Андрей, – сказал он. – Мне было бы спокойнее, если бы вас взяли на «Россию». Боюсь, найти работу в ближайшее время будет трудно.

– А вы? – спросил Андрей.

– Не знаю. Уеду в деревню.

Он улыбнулся и продолжал:

– Берегите себя, Андрюша. Но… ничего не бойтесь. Я не думаю, что эта история – надолго… а может быть, и навсегда.

– Навсегда?

Кнежевич махнул рукой.

– Забудьте. Я почему-то верю вам, но лучше не болтайте много. Вы ведь снимаете эту квартиру? У вас не здешняя регистрация?

– Нет. Областная.

– Вот и отлично, – почему-то одобрил Эдмунд Осипович. – И меньше гуляйте по улицам. Мало ли что может случиться.

Андрей не удержался от улыбки.

– Мне уже говорили точно то же самое. Моя девушка.

– Вот и держитесь друг за друга, – посоветовал Князь грустно. – И все будет хорошо.

Они пожали друг другу руки. И Кнежевич отправился к метро. Поглядев ему вслед, Андрей пошел своей дорогой. Машины все так же гудели, марево висело над проспектом. Дом (с большой башней) был уже в двух шагах. Думая сразу о многих вещах одновременно, Андрей даже не заметил, как из подворотни навстречу вышли трое в военной форме.

– Ваши документы, – кивнул старший, с погонами флотского офицера.

Двое сухопутных рядовых повернули головы – один налево, другой направо.

Андрей протянул паспорт.

– Работаете? Учитесь? – осведомился флотский.

– Работаю, – пробормотал Андрей. – На телевидении. «Питер – 24».

– И удостоверение есть?

Андрей сглотнул. Удостоверения стажерам не полагалось.

– Я позвоню? – спросил он.

– Этого не нужно, – возразил флотский. – Пройдемте. Там разберутся. Мобильник сюда.

Все трое сфокусировали взгляды на его телефоне. Андрей беспомощно оглянулся. Это было глупо. Кнежевич давно скрылся из виду.

– Это незаконно, – выдавил Андрей из себя.

– Спокойно, кадет, – вдруг усмехнулся офицер. – Тишина в отсеках. Теперь действуют новые распоряжения.

– В связи с чем?

– В связи с военным положением, – отрезал он. – Шагом марш. Ты нужен родине.

Андрей опустил голову. На одном из кедов развязался шнурок. А кроссовки так и стоят в прихожей, вспомнил он с тоской. Аккуратно, пяточка к пяточке.

Этим планом можно было бы закончить сюжет, подумал он.

Часть II. Попаданцы

Лейтенант Лешек Ковалевский открыл глаза.

За окнами лазарета светало.

Ноутбук так и остался лежать на тумбочке раскрытым. Он уснул, еле успев отключиться от сети. Все читал дневник этого Андрея. Глаза болели от кириллических букв, потом понемногу привыкли.

И сам он, Лешек, привык.

Втянулся.

Черт его дери, этого крота. Потом всю ночь снилась какая-то гадость. Запомнилось только, что он, Лешек, заблудился в незнакомом городе, наподобие Петрограда, только еще хуже. Искал дорогу домой и никак не мог найти. Мешали гигантские зайцы с пушистыми хвостами. Зайцы пили водку, плясали и пели неприличные песни.

Самого жирного звали, разумеется, Андреем. Он размахивал громадной видеокамерой, с прикладом, как у «калашникова», и лазерным прицелом. Целился он исключительно в Лешека.

Встречу – убью, подумал лейтенант.

Он поднялся. Не спеша натянул штаны. Проследовал в конец коридора. Возле умывальника разделся по пояс, долго плескался под краном, смывая остатки сна.

Голова больше не болела. Он был почти здоров. Спасибо медичке, Ванде. Все могло закончиться куда хуже.

А теперь? А теперь у него выходной. Целую неделю он только и мечтал об этом. Мечтал, с каким удовольствием сунет увольнительную под нос америкосовскому патрулю. Обматерит их вполголоса по-польски – все равно не поймут. Правда, эти гады в последнее время повадились брать в напарники славян, а то и вовсе здешних. Пару раз с такими они чуть не сцепились. Но Лешеку это даже нравилось.

Презрительно сплюнув, он завернул кран. Вытерся довольно чистым полотенцем. Перекинул футболку через плечо и вышел.

Как знал.

Навстречу ему по коридору шла та самая Ванда. Блондиночка лет двадцати. В медицинском халате, под которым… ну, в общем, под который очень хотелось заглянуть.

– Доброе утро, звезда интернета, – сказала она. – Классно танцуешь.

Улыбка на лице Лешека застыла, как на стоп-кадре. Но Ванда продолжала, будто ничего не заметила:

– Тебя полковник ищет. Иди прямо сейчас. Только приведи себя в порядок.

Она говорила по-польски уже с легким акцентом, но сквозь этот акцент пробивался родной поморский говор. Еще вчера Лешеку это ужасно нравилось. А ей, кажется, нравилось, что ему нравится.

А теперь? Теперь все пропало.

– Я в порядке, – выдавил из себя Лешек.

Полковник Шнайдер встретил его неласково. Молча указал на стул, сам прошелся по кабинету и уселся напротив.

Он был коренастым и плотным, этот колбасник. Но его глаза впивались в собеседника, как два сверла из крупповской стали.

Под этим взглядом Лешек поежился.

– С Рождеством, – сказал полковник. – Христос велел прощать. Только поэтому вы еще не под судом, Ковалевский. И даже не на гауптвахте. Но эта участь вас не минует, это я вам обещаю.

Лешек побледнел.

– Что лейтенант Ковалевский – плохой офицер, я знал и раньше, – заявил Шнайдер. – Но что он еще и глупый, я не знал. Пить водку с русскими – это надо было додуматься! Интересно, что подумают в Брюсселе, когда увидят ваши танцы на столе? Они подумают: если мы так весело живем, не пора ли прекратить финансирование миссии?

Тут он остановился передохнуть. Постучал по столу пухлыми и красными, как сосиски, пальцами. Потом продолжил тише:

– Хорошо еще, что люди в штабе редко смотрят эти ваши интернеты. Но понимаете ли вы, что с вами будет, если я дам делу ход?

Лешек молча кивнул. Он старался реже говорить с начальством: Шнайдера раздражал его немецкий.

– Хорошо, что вы это понимаете, – сказал Шнайдер. – И что вы намерены делать?

– Н-не знаю, – проговорил Лешек.

Шнайдер поднялся. Снова прошелся, сложив руки на груди. Под мундиром отчасти проявился его умеренный немецкий живот.

– Почему-то я не удивлен, – сказал полковник. – Вам нечего мне сказать? Тогда скажу вам я, а вы слушайте и даже не заикайтесь про чертову толерантность! Все вы, «осси», а особенно поляки, худшие солдаты из тех, что я видел. Хуже русских. Русские всегда топтали вашу Польшу, как драный петух драную курицу! Но сегодня вы служите с немцами. И где ваша гордость? Где тевтонский дух?

Лешек затруднился ответить.

– А теперь я скажу вам, как поступил бы солдат бундесвера. Он поступил бы, как ему велит долг. Нет, он не стал бы жаловаться на обиды во всяких интернетах! Он вернулся бы на боевой бронемашине (по-немецки, отметил Лешек, это звучало еще более грозно, чем просто «танк»). – Солдат бундесвера не оставил бы камня на камне во всем квартале! Только так можно воевать со славянской сво…

Тут бравый полковник все-таки умолк. Отвернулся и понемногу успокоился.

Про этого Шнайдера ходило много слухов. Говорили, что в молодости он служил в тюремной охране где-то в Румынии, после чего купил свой первый «мерседес», и в целом его боевые заслуги сильно преувеличены. Таких-то америкосы и берут к себе в подручные, думал Лешек. А может, дело и не в америкосах. Именно такие люди, думал Лешек, и лезут рулить любой ценой, только чтобы кто-то другой не успел свернуть им жирную шею.

Тем временем полковник с хрустом вскрыл бутылку минералки:

– Я очень рекомендую вам, Ковалевский, приступить к решительным действиям. Вы прямо сейчас вернетесь в этот клуб, «икс – зет», или как его там, и наведете там порядок. Ordnung muss sein! Ясно?

– Ясно, – коротко ответил Лешек.

Шнайдер поглядел на него и все равно не удержался. Поморщился.

– Протрите очки, – проворчал он. – Или заведите себе контактные линзы. Будете класть их на ночь в стакан с водой, это как раз вам подходит… Мой бог, передо мной офицер попаданческой миссии! И откуда только…

Он не стал продолжать. Глотнул минералки и вяло взмахнул рукой в направлении лейтенанта Ковалевского. Тому ничего не оставалось делать, как взять под козырек.

Про выходной можно было забыть.

* * *

Железная дверь только с виду казалась крепкой. Вот так всегда у москалей, – думал Лешек. Это была дешевая конструкция с открытыми петлями. Такие петли легче легкого разрезать абразивным кругом, надетым на шлифовальную машину. Почему-то русские называют этот прибор «болгаркой».

Васил только головой покачал, когда услышал об этом.

И вот «болгарка» визжала в руках Васила, вгрызаясь в сталь. Двор заволокло дымом, впору было надевать респираторы. Искры летели, стружки сыпались на снег.

Сейчас мы тут наведем порядок, думал Лешек. И в этот раз зайдем не сзади, не сзади. А с самого главного входа.

Над входом, на серой бетонной стене бункера, еще недавно красовалась самодельная афиша:

31 ДЕКАБРЯ

НОВОГОДНИЙ ПРОРЫВ

Nuclear Mushrooms

Dead Morozes ft. DJ Антон

00.00: Речь Президента. Караоке

Где? ХЗ

ХЗ – это было прямо здесь, в ночном клубе XZ, скрытом в лабиринте петроградских дворов. Что такое Nuclear Mushrooms, было понятно даже русскому, а для убедительности сбоку был пририсован до омерзения знакомый ядерный грибок. Загадочные «Мертвые Морозы» были набраны злобной готикой, а возле речи президента скалился черный череп. И все это было бы смешно, если бы не иллюстрации на афише.

Серия довольно качественных фотографий изображала его, Лешека Ковалевского, во время недавнего перформанса. В разных стадиях безобразия.

Надпись ниже гласила:

Мы ищем таланты!

Сразу по прочтении лейтенант Ковалевский афишу сорвал, порвал и растоптал. Но тотчас в пределах видимости заметил еще три или четыре белых квадрата. Бороться с последствиями не имело смысла. Надлежало искоренить причину.

Когда петли были срезаны, замок больше не держал ничего. Тогда Лешек легонько потянул за ручку. Дверь дрогнула, и он улыбнулся. Отступил всего лишь на шаг в сторону.

Со скрипом и стоном дверь подалась вперед и рухнула. Едва она улеглась на земле, как крышка гроба, парни ринулись внутрь.

В полутемном холле горели разноцветные лампочки. Зеркала на стене кое-как отражали вошедших (с винтовками М-16 наперевес). По узкой лестнице спускался все тот же администратор, весь в черном, с набриолиненными волосами и в золотой цыганской цепочке. И с очень озабоченным лицом.

– Снова здравствуйте, пан лейтенант, – проговорил он без радости. Конечно, он узнал пана лейтенанта. Звезду интернета. Лицо с афиши.

Лешеку отчетливо захотелось ухватить его за цепочку и придушить. Вместо этого он стукнул в пол прикладом винтовки и хмуро спросил:

– Отчего не открываете?

– Я ничего не слышал, – помотал головой администратор. – Я был в подвале. Там у нас авария. Новогодний прорыв, мать его. А теперь вот и дверь надо менять. Подождали бы еще немного…

– Много говорите, – перебил Лешек.

Администратор разводил руками (руки у него и вправду были грязные, и рукава закатаны по локоть):

– Да ничего у нас нету, лейтенант. И никого. Скоро музыканты придут на саунд-чек, а у нас еще дел выше крыши.

– Мы будем посмотреть, – сказал Лешек и двинулся вперед. Васил с Яношем – за ним. Последним шел понурый администратор.

Знакомый зал с елкой, приделанной к потолку, показался Лешеку неожиданно тесным. Вероятно, так же решили и Васил с Яношем. Они двигались неловко, то и дело задевая прикладами дорогостоящую аппаратуру. Слышался хруст, сыпались стекла. Что-то даже тихо взорвалось в углу: кажется, это был гитарный усилитель.

– Господа военные, не надо хулиганить, – просил администратор. Просил, умолял, грозился вышестоящим начальством. Когда Лешеку это надоело, он сгреб бездельника за воротник:

– Я тебе припомню ту вечеринку, – прошипел он по-польски. – Все разнесу тут к чертовой матери. Полковник Шнайдер разрешил!

Тогда и администратор бросил валять дурака.

– Ну прости, лейтенант, – сказал он, мягко освобождаясь. – Вчера глупо вышло. Но ты же сам в бутылку полез, не помнишь, что ли? Придержи своих борзых, я тебя прошу. Нам же еще работать и работать. Кстати, про тебя Анжелика спрашивала. Помнишь Анжелику?

– Kur-rwa, – выругался Лешек. Он уже смотрел в другую сторону. Туда, за танцпол, за батарею диджейского хлама, где прямо в стене вдруг открылась дверь. Через эту дверь они когда-то ворвались сюда в первый раз, разбив зеркальный шар и тяжело ранив чучело Санта-Клауса.

А теперь оттуда выглядывала знакомая и очень, очень нелюбимая рожа.

– Стой! – крикнул Лешек и бросился к двери в стене. Под подошвами лопнула какая-то электрическая дрянь, и полетели искры, но Лешек ничего не замечал. Сейчас он настигнет этого крота, этого Анджея Кольцова, настигнет и пристрелит, будьте уверены. К черту этот клуб, к черту Шнайдера и всех его девочек. Ему, Лешеку, нужен только один человек. И он, этот человек, как гребаный кролик, уже улепетывает от него через подвал. Черт, черт, думал Лешек. Надо было кого-то оставить на улице, у запасного входа. Тактическая ошибка. Но ничего уже не сделаешь. Надо бежать.

И он бежал по дощатым мосткам, кое-как освещенным всплывающими из темноты лампами. Под ногами тянулись черные трубы, а под трубами воняло еще ужаснее, чем раньше: администратор не соврал. Впереди мелькнула темная фигура, и Лешек рванулся вперед – как вдруг доски под ногами оглушительно треснули и подломились.

Падать было невысоко. Лешек окунулся бы в дерьмо всего лишь по колено, если бы удержался на ногах. Но он не удержался. И вдобавок уронил винтовку.

От позора он зажмурился. А когда открыл глаза, прямо в лицо ему целилась яркая, болезненно белая лампа. Это была подсветка видеокамеры.

Как во сне, подумал Лешек.

– Улыбнись, тролль, – сказал кто-то по-русски. – Твоя минута славы.

Ослепленный Лешек шарил руками по мерзким трубам, стараясь нащупать оружие. Русский помедлил и выключил лампу.

– До видзенья, – сказал он на плохом польском. – Обтекай пока.

И пошел прочь по мосткам.

Где-то далеко хлопнула дверь.

Потом лейтенант Ковалевский, злой, как собака, с рассеченным лбом выбирался из подвала, а Васил с Яношем ему помогали и светили фонариком, стараясь не ржать. Когда от ушей отлегло, Лешек услышал собственный голос. Кажется, он и слов-то таких раньше не знал. А вот, оказывается, знал.

Протиснувшись через узкую дверь во двор, он оттирал снегом руки и лицо. От него воняло.

Чья-то тень просквозила в подворотне и скрылась.

В сердцах Лешек пнул стену сапогом (в сапоге отвратительно хлюпнуло). Шагнул назад, поскользнулся и подвернул ногу.

Васил помог ему встать. Яношик, смутно улыбаясь, подал винтовку. Склизкую и вонючую.

– Лейтенант, – сказал он. – Может… закончим с этим? Пора на базу возвращаться. И так уже в дерьме по уши.

– Ничего личного, – добавил Васил Георгиев.

* * *

Самое тяжелое в миссии попаданца – это отмывать автоматическую винтовку от засохшего дерьма.

Если для «калашникова» это нормальное состояние, то M-16 дерьма не терпит. А сдавать его технарям в таком виде практически невозможно и очень стыдно.

Также очень стыдно, когда твои же собственные подчиненные тебя сторонятся. Не потому что все еще пахнешь, за сорок минут в душевой ты уже отмылся, – а просто потому, что ты неудачник.

Про разговор с полковником лучше и не вспоминать. Лучше скорбно помолчать.

За час до отбоя Лешек Ковалевский все-таки раскрыл свой ноутбук. Раскрыл не без омерзения, как будто поднял крышку сельского сортира.

Видеоблог PartyZZan TV был на месте. Больше того, он был на высоте.

Сюжет с обтекающим оккупантом собрал семь тысяч просмотров за день. Комментарии были зловонными и едкими, как… лучше не вспоминать, как что, подумал Лешек.