Василиса и Волхв

И ей вдруг стало ясно, с неожиданной остротой, от которой перехватывало дыхание: сила - это не только знания, не только власть или опыт. Это ещё и способность вовремя остановиться. Не разрушить лишнего. Не перейти ту границу, после которой уже невозможно вернуться прежним. Эта мысль не принесла облегчения. Скорее - тихую, взрослую тревогу, будто Василиса только сейчас поняла, насколько тонкой бывает грань между силой и её потерей

Глава 25

### Глава 50 Жан Жак в монастыре

Жан Жак ещё долго стоял неподвижно, будто понимал: одно неверное движение - и пространство снова треснет, как тонкий лёд под весом чего-то огромного. Пустота вокруг стихла, но это была не мирная тишина. Она слушала. Он чувствовал это кожей. Воздух стал густым и влажным, словно внутри лёгких медленно разливался холодный воск. Каждый вдох давался с усилием; казалось, он втягивает не кислород, а древнюю пыль чужих столетий. Она оседала в горле привкусом железа и старой крови.

Тьма вокруг больше не была пустой. Она дышала. Неравномерно. Где-то далеко, за пределами зрения, будто работали гигантские лёгкие: медленный вдох - стены реальности едва заметно расширяются; выдох - пространство снова сжимается, и вместе с ним сжимается сердце Жан Жака. Он попытался пошевелить рукой - и услышал хруст. Не костей. Времени. Звук был тихим, почти интимным, словно ломались тонкие стеклянные нити прямо внутри воздуха. Вслед за этим где-то в темноте раздался другой шум: осторожное шарканье десятков босых ног.

Жан Жак резко обернулся. Никого. Но пол всё ещё продолжал скрипеть под чьим-то весом. Тени вокруг начали меняться. Они больше не лежали спокойно на стенах - теперь они слегка отставали от предметов, словно не успевали повторять движения мира. Одна из них дёрнулась слишком поздно. Жан Жак замер. Тень у дальней стены медленно подняла голову. Хотя там никого не было.

По позвоночнику как будто прошел разряд. Ледяной. Он попытался отвернуться, но почувствовал другое - взгляды. Сотни взглядов. Не человеческих. В них не было любопытства, злобы или страха. Только тяжёлое, бесконечно древнее внимание, с каким океан смотрел бы на тонущую песчинку. И затем пришёл запах. Сначала слабый. Сырая земля после дождя. Потом - гниющая древесина. Потом - открытая могила.

Запах становился плотнее, насыщеннее, пока Жан Жак не понял: это пахнет не смертью. Это пахнет временем, которое слишком долго лежало закрытым. У него за спиной что-то медленно щёлкнуло. Как сустав. Очень большой сустав. Он не обернулся сразу. Всё тело отказалось подчиняться. Инстинкт, древнее любой мысли, шептал одно: не смотри. Но звук повторился. Ближе. Теперь он услышал ещё и влажное движение, будто огромная масса плоти медленно сдвигается по камню. Жан Жак всё-таки повернул голову.

В темноте ничего не было. Кроме силуэта. Слишком высокого для человека. Он стоял далеко, почти растворённый во мраке, но пространство вокруг него выглядело неправильно - линии стен слегка изгибались, словно сама геометрия пыталась не касаться этой фигуры.

У существа не было лица. Только гладкая чёрная поверхность, на которой иногда проступали человеческие черты - рот, глазницы, половина щеки - и тут же исчезали, будто время перебирало неудачные варианты чьей-то личности. Потом Жан Жак понял худшее. Эти лица были его. Разных возрастов. Разных эпох. Некоторые - старые. Некоторые - мёртвые. Существо сделало шаг. Без звука. Но в тот же миг Жан Жак почувствовал резкую боль в голове, словно внутри черепа кто-то провёл ржавым крюком. Перед глазами вспыхнули образы: висящие вниз головой тела в монастырском колодце; город, где у всех жителей отсутствовали лица; ребёнок, который открывает рот — и оттуда звучит хор тысяч голосов;

небо, заполненное медленно моргающими глазами.

Каждая картина длилась меньше секунды, но оставляла после себя ощущение чего-то настоящего. Пережитого. Существо приблизилось ещё на шаг.

Теперь Жан Жак видел, что его тело постоянно меняется. Под чёрной поверхностью двигались силуэты людей, будто внутри него были заперты десятки фигур, пытающихся выбраться наружу. Иногда из груди или плеча на мгновение проступала человеческая рука, лицо или открытый глаз - и снова уходили внутрь, как утопленники под воду.

А потом оно заговорило. Не ртом. Голос возник прямо внутри его головы - влажный, скребущий, будто слова вытаскивали из глубокой ямы:

- Ты начал вспоминать.

Жан Жак почувствовал, как холод проникает под кожу.

- Кто… ты?

Существо чуть наклонилось. И все тени комнаты одновременно повторили это движение секундой позже.

- То, чем ты станешь… если снова откроешь дверь.

И тут он услышал капающую воду. Один звук. Настоящий. Не эхо эпох. Не голоса причинности. Не дыхание истории. Вода.

Жан Жак открыл глаза и понял, что стоит в узком каменном помещении.

Сначала ему показалось, что он ослеп. Темнота была не просто отсутствием света - она казалась плотной, почти органической, будто помещение было заполнено чем-то живым и медленно шевелящимся. Лишь где-то впереди дрожал слабый огонь свечи, слишком тусклый, чтобы разогнать мрак, и от этого становилось только хуже: свет не побеждал темноту, а словно показывал, насколько её много.

Воздух был холодным и влажным. Он пах золой, старой бумагой и чем-то ещё - сладковатым, тяжёлым запахом разложения, который цеплялся за внутренности и вызывал тошноту. Каждый вдох оставлял на языке вкус плесени и железа. Кап.

Жан Жак попытался пошевелиться - и под подошвой что-то мягко хрустнуло. Он медленно опустил взгляд. Пол был покрыт тонким слоем почерневшего пергамента. Тысячи листов лежали друг на друге, влажные, слипшиеся, исписанные мелким почерком. Некоторые страницы выглядели так, словно их жгли, а потом тушили руками. Другие были покрыты тёмными пятнами, похожими на засохшую кровь.

И все они едва заметно двигались. Не от ветра. Словно под ними что-то дышало. Свеча впереди дрогнула сильнее. На стенах зашевелились тени. Жан Жак поднял глаза - и почувствовал, как внутри всё холодеет. Стены помещения были не каменными. Точнее, когда-то были.

Теперь их почти полностью покрывал толстый слой чёрных отпечатков ладоней. Сотни рук - больших, маленьких, детских - будто люди годами пытались выбраться отсюда, царапали камень ногтями, оставляя глубокие борозды. В некоторых местах между пальцами виднелись клочья засохшей кожи.

Он услышал тихий звук справа. Скрежет зубов. Очень медленный. Жан Жак повернул голову. В углу кто-то сидел.

Сначала фигура казалась грудой тряпья, но потом она шевельнулась. Худое человеческое тело, закутанное в истлевшую монашескую рясу, медленно раскачивалось вперёд-назад. Голова была опущена. Хруст. Хруст. Хруст. Существо жевало собственные пальцы. Не от голода. Механически. Будто давно забыло, зачем остановиться.

Свеча вспыхнула ярче на долю секунды, и Жан Жак увидел лицо. Вернее, то, что от него осталось. Губы были полностью сгрызены. Нижняя челюсть двигалась слишком широко, не по-человечески. А глаза… Глаза были зашиты толстой чёрной нитью. Но самое страшное - нити медленно натягивались изнутри. Словно что-то под веками пыталось открыть их.

Фигура резко замерла. Тишина ударила по ушам. Потом голова дёрнулась вверх. Слишком быстро. Шея хрустнула, как сухая ветка. И хотя глаз не было видно, Жан Жак абсолютно ясно понял: оно смотрит прямо на него.

Свеча начала тухнуть. Не постепенно - будто темнота вокруг просто пожирала свет. Вместе с этим по комнате прокатился шёпот. Сначала тихий. Потом всё громче. Десятки голосов. Сотни. Они шли из стен, из пола, из самих листов пергамента под ногами.

И все повторяли одно и то же:

- Он вернулся…

- Он вернулся…

- Он снова открыл дверь…

Жан Жак почувствовал, как что-то коснулось его лодыжки. Медленно. Мокро. Он опустил взгляд. Из щели между камнями высунулась человеческая рука. Слишком длинная. Слишком бледная. С ногтями, похожими на ржавые иглы. И прежде чем он успел отшатнуться, пальцы сжались на его ноге с неожиданной, нечеловеческой силой.

- Ты в монастыре.

Откуда был голос, Жан Жак не понял. Он сделал шаг - и почувствовал боль. Настоящую человеческую боль. Колени дрогнули. Из носа медленно потекла кровь. На ладонях проступили тонкие чёрные линии, похожие на трещины в стекле. Они пульсировали в такт сердцу. Время оставило след.

Из темноты донёсся голос:

- Я надеялся, что ты не вернёшься.

Жан Жак резко обернулся.

У дальней стены сидел старик в выцветшем сером одеянии, настолько старом, что ткань местами напоминала мокрую паутину. Он сидел неподвижно, сгорбившись так сильно, будто годы не просто давили на его плечи — они медленно вдавливали его в камень.

Лицо скрывал глубокий капюшон. Свет свечи не достигал его полностью и лишь иногда выхватывал из темноты острый подбородок и тонкую полоску бледной кожи вокруг рта. Губы старика были сухими, потрескавшимися, будто он очень давно перестал говорить человеческим голосом.

Но хуже всего были его руки. Они лежали на коленях, длинные и неестественно тонкие, словно кости внутри вытянулись сильнее, чем должна позволять человеческая анатомия. Кожа казалась почти прозрачной - под ней медленно пульсировали тёмные сосуды, похожие на червей под мутной водой.

И символы. Вся кожа была покрыта мелкими знаками, линиями и кругами, уходящими под рукава рясы. Сначала Жан Жаку показалось, что это татуировки, но через секунду он понял ошибку. Чернила двигались. Медленно. Словно письмена жили собственной жизнью.

Одни символы исчезали под кожей, другие всплывали выше, как тела утопленников из глубины. Иногда несколько линий сплетались в слова на незнакомом языке - и тут же распадались обратно. При каждом движении пальцев знаки переползали по суставам, как стая мелких насекомых. От них невозможно было отвести взгляд. И чем дольше Жан Жак смотрел, тем сильнее ему казалось, что символы двигаются не по коже старика. А внутри неё. Будто под тонкой оболочкой плоти кто-то непрерывно пишет изнутри.

Старик медленно поднял одну руку. Кожа на запястье натянулась слишком сильно, и на мгновение Жан Жак увидел под ней не кость, а что-то тёмное и шевелящееся, словно внутри руки находилась не человеческая плоть, а клубок тонких движущихся нитей.

От старика исходил запах старой библиотеки, сырости… и чего-то ещё. Чего-то больного. Так пахнут комнаты, которые десятилетиями не открывали после смерти хозяина. Он не выглядел удивлённым появлением Жан Жака. Не испуганным. Не растерянным. Скорее - бесконечно уставшим. Так смотрят люди, которые слишком долго ждали неизбежное.

И всё же в его неподвижности было что-то неправильное. Он сидел слишком тихо. Даже грудь почти не двигалась, словно дыхание ему больше не требовалось. Свеча рядом с ним дрогнула. Тень старика качнулась по стене. Но на долю секунды Жан Жак заметил, что тень двигалась не совсем синхронно с телом. Сначала поднялась голова тени. И только потом - голова самого старика. Из глубины капюшона донёсся тихий звук. Не смех. Не кашель. Что-то среднее между хрипом и шёпотом человека, который слишком долго разговаривал с темнотой.

Потом старик заговорил:

- Я надеялся… что время больше тебя не выпустит.

И когда он произнёс это, символы на его руках одновременно дёрнулись, словно услышали знакомое имя.

- Кто ты? - хрипло спросил Жан Жак.

Монах медленно поднял голову. И в этот момент Жан Жак почувствовал новый удар страха.

У старика были его глаза. Те же самые. Не похожие. Те же.

- Нет, - тихо произнёс Жан Жак.

- Да, - ответил монах. - Именно поэтому история тебя узнала.

Свеча дрогнула. Тени на стенах вытянулись медленно, неестественно плавно, будто их растягивали невидимыми руками изнутри самого мрака. Сначала они просто удлинились от дрожащего света свечи, но через несколько секунд Жан Жак понял: источник света здесь ни при чём. Тени двигались сами. Они отделялись от предметов постепенно, с липкой, вязкой медлительностью, словно чёрная краска стекала по камню, принимая форму чего-то живого. Очертания становились всё выше, тоньше, и вскоре вдоль стен уже стояли длинные человеческие силуэты.

Слишком длинные.

Их руки почти касались пола. Пальцы были ненормально тонкими, вытянутыми, как лапы пауков. Некоторые силуэты слегка покачивались, хотя воздух в помещении оставался абсолютно неподвижным.

Лиц у них не было.

Там, где должны были находиться глаза и рот, темнота сгущалась особенно плотно, образуя гладкие провалы, похожие на дыры в пространстве. Но чем дольше Жан Жак смотрел, тем сильнее ему казалось, что внутри этих пустых лиц что-то едва заметно движется. Словно под поверхностью тьмы медленно открывались глаза.

Одна из фигур у дальней стены внезапно дёрнулась. Резко. Как человек, которому сломали шею. Её голова наклонилась под невозможным углом, и Жан Жак услышал сухой хруст, хотя понимал: у тени не может быть костей.

Свеча мигнула. На мгновение силуэты исчезли. А когда свет вернулся - они стояли ближе. Теперь он видел, что некоторые из них не касаются стен полностью. Части тел будто выпирали из камня наружу, словно фигуры медленно пытались выбраться из глубины поверхности. У одной тени плечо уже выступало в комнату объёмным чёрным сгустком. У другой из стены высунулась длинная рука, слишком тонкая даже для человека, и пальцы медленно скребли камень, оставляя влажный звук. Скр-р-р. Скр-р-р. Этот звук был почти тихим, но от него сводило зубы.

Жан Жак почувствовал, как температура падает. Изо рта пошёл пар, а вместе с холодом пришло странное ощущение - будто кто-то стоит вплотную за его спиной и медленно наклоняется к самому уху.

Но он не обернулся. Потому что тени уже начали повторять его движения. Когда он едва заметно поднял руку - одна из фигур сделала то же самое секундой позже. Когда он задержал дыхание - силуэты тоже замерли. А затем одна из теней улыбнулась. Не ртом. Просто на гладком пустом лице внезапно появилась длинная трещина темноты, растянувшаяся слишком широко для человеческой улыбки. И из этой трещины донёсся шёпот. Тихий. Мокрый.

- Ты думаешь, время говорит со всеми? - продолжил старик. - Нет. Только с теми, кто однажды сумел выйти за пределы собственной линии.

- Этого не может быть…

- Может. Потому что ты уже делал это. Много раз.

Жан Жак почувствовал, как внутри всё холодеет. Не страх. Страх был бы легче. Это ощущение походило на медленное погружение под лёд, когда тело ещё пытается дышать, а разум уже понимает: поверхность слишком далеко. Холод не касался кожи - он возник глубже, внутри костей, внутри памяти, словно что-то древнее и чужое проснулось в нём и теперь медленно расправляло конечности. Слова времени вспыхнули в сознании: «Ты снова здесь». И в тот же миг реальность вокруг дрогнула. Не вся. Только некоторые её части.

Свеча впереди на секунду погасла - но тьма осталась освещённой. Каменные стены будто покрылись тонкой рябью, словно их поверхность стала жидкой. Тени перестали двигаться. Они замерли. Смотрели. Жан Жак почувствовал внезапное давление в ушах, будто мир вокруг резко ушёл под воду. Из глубины помещения начал доноситься глухой пульсирующий звук. ТУМ. ТУМ. ТУМ. Слишком медленный для сердца. Слишком живой для камня.

И тогда вместе с холодом пришло воспоминание. Не образ. Ощущение. Скользкие от крови ступени. Чьи-то пальцы, намертво вцепившиеся ему в запястье. Чёрное небо, в котором открывается огромный глаз. И голос. Его собственный голос.

- Закрой дверь…

Жан Жак резко вдохнул. На секунду ему показалось, что воздух вошёл в лёгкие вместе с чем-то ещё - холодным, вязким, шевелящимся. В груди появилось чувство чужого присутствия, будто внутри него кто-то медленно открыл глаза одновременно с ним.

Свеча снова дрогнула.

И в этот момент он заметил нечто неправильное. Тени вокруг больше не повторяли движения людей в комнате. Теперь они двигались раньше. Старик у стены ещё сидел неподвижно, но его тень уже медленно поднималась. Чёрный силуэт распрямлялся рывками, словно вспоминал, как устроено человеческое тело. Голова тени повернулась к Жан Жаку раньше, чем старик сделал хоть одно движение. А потом повернулись остальные. Все тени сразу. Беззвучно. Как стая, уловившая запах крови. Жан Жак почувствовал, как холод внутри начинает пульсировать в такт тому глухому звуку из темноты. ТУМ. ТУМ. ТУМ. Стены ответили едва слышным треском.

По камню поползли тонкие чёрные линии, напоминающие трещины во льду. Они расходились от пола вверх, извиваясь, словно живые сосуды. Из некоторых щелей медленно начала сочиться густая тьма - слишком плотная для обычной тени.

И вместе с ней пришёл шёпот. Множество голосов. Очень тихих. Слишком близких.

- Он помнит…

- Нет… ещё нет…

- Не позволяйте ему открыть…

Последние слова оборвались влажным хрипом. Жан Жак почувствовал, как что-то касается его затылка. Лёгкое прикосновение. Холодные пальцы. Он застыл. Потому что все тени находились перед ним. А значит… Кто-то стоял прямо за его спиной. Монах медленно поднялся. Суставы его трещали так, будто ломался лёд.

- Каждый раз ты пытаешься изменить одно и то же событие.

- Какое событие?

Старик долго молчал.

А потом ответил:

- Смерть мира.

Тишина стала глубже. Где-то далеко снова послышался тот самый рёв истории - теперь приглушённый, будто доносившийся сквозь толщу океана.

- Мир ещё не погиб, - сказал Жан Жак.

- Для времени это уже произошло.

Монах подошёл ближе. С каждым его шагом свеча тускнела.

- Ты думаешь, время линейно. Думаешь, конец ещё впереди. Но история видит всё сразу. Для неё гибель человечества - не будущее. Это рана, которая уже существует.

- И я должен это остановить?

Старик посмотрел на него почти с жалостью.

- Нет.

Он наклонился ближе.

- Ты это вызовешь.

В этот миг стены монастыря содрогнулись. Не от землетрясения. От памяти. Камень вокруг начал покрываться символами, как кожа лихорадкой. Тысячи строк проступали прямо из поверхности стен. Они были написаны на языках, которых не существовало, но Жан Жак понимал каждый. Даты. Имена. Катастрофы. Войны. Места, которых ещё нет.

И в центре стены медленно проявилась одна фраза:

«КОГДА ОН ВСПОМНИТ СЕБЯ ПОЛНОСТЬЮ — ВРЕМЯ ОТКРОЕТСЯ».

Свеча погасла. Темнота стала абсолютной. И в ней кто-то ещё открыл глаза.

#### Глава 51 Смешение реальностей

Жак их уже ждал в своей комнате. Свежий, бодрый, даже почти жизнерадостный. На столе остывал кофе. Окно было приоткрыто, впуская обычный утренний шум - далёкие машины, голоса прохожих, лай собаки во дворе. Свет лампы мягко ложился на стены, на книги, на аккуратно сложенную одежду. Всё выглядело нормально. Почти уютно.

И именно это пугало сильнее всего. Потому что внутри себя Жан Жак всё ещё стоял там. Напротив монаха. В том каменном помещении, где воздух пах плесенью, золой и чем-то древним, слишком долго запертым во тьме. Холод никуда не исчез. Он остался внутри тела, глубоко под кожей, будто часть той пустоты просочилась вместе с ним обратно. Иногда Жак чувствовал, как этот холод медленно двигается по позвоночнику вверх, к затылку, словно что-то невидимое осторожно перебирает его позвонки изнутри. Он машинально потёр руки.

Пальцы дрожали. Не сильно. Почти незаметно. Но он чувствовал: дрожь идёт не от нервов.

Что-то внутри него всё ещё вибрировало в такт тому глухому удару из монастыря. ТУМ.

ТУМ. ТУМ. Иногда звук почти исчезал. А иногда становился ближе. Словно огромное сердце билось где-то по ту сторону реальности. Из коридора послышались шаги.

Жак поднял голову слишком резко. Секунду назад он был уверен, что дверь комнаты открыта. Теперь она была закрыта. Он не помнил, когда это произошло. Ручка медленно дёрнулась. Совсем чуть-чуть. Жак замер. Тишина. Потом шаги продолжились дальше по коридору. Он медленно выдохнул и только теперь понял, что всё это время не дышал. Комната казалась обычной, но взгляд постоянно цеплялся за мелкие неправильности. Тени.

Они стали слишком тёмными. У шкафа тень была глубже, чем должна. Не просто отсутствие света - словно угол комнаты уходил куда-то дальше, чем позволяли стены. Иногда Жаку казалось, что внутри этой темноты что-то едва заметно движется. Не выходит. Ждёт. Он тряхнул головой.

- Садитесь! Вот рисунки. Изображения нужно запомнить и прорисовать у себя голове. Это первое. Второе. Василиса смотри на Епифана и примечай каждую родинку и морщинку, - сказал француз.

- Всё запомнено, - ответила девочка.

- А теперь закрой глаза, представь его образ и мысленно к нему обратись, - дал инструкцию Жак.

- Епифан, ты её слышишь?- продолжил специалист по телепатии.

- Слышу, а ещё почему-то явственно вижу образ, хотя глаза я тоже, как видишь, закрыл, - ответил мастер.

- Очень интересно! С этим нужно разобраться. Василисушка, теперь представь меня и тоже что-то скажи. Хочу проверить, - задумчиво сказал Жак и закрыл глаза, - и, правда, такой образ, как будто на яву. Как ты это сделала, Премудрая?

- Что сделала?!- удивилась девочка.

- Видишь ли при использовании телепатии мы обычно только слышим, а тебя ещё и видим. Прям феноменально!- восхитился он.

- А я ничего не делала, - со страхом ответила девочка.

- Любопытно, но на остальных ещё проверю, - сказал экспериментатор, - на сегодня вы свободны. Завтра повторим и изучим то, что планировали ранее.

Удивлённая Василиса шла по длинному коридору, то и дело оглядываясь по сторонам, будто пыталась понять, что именно изменилось - и почему это чувствует только она. Стены были прежними, знакомыми, но воздух казался странно тяжёлым. Слишком тихим.

Рядом шагал Епифан. И молчал.

Не просто не разговаривал - молчал так, будто боялся произнести хоть слово. Его шаги звучали глухо и неровно, иногда сбиваясь, словно он прислушивался к чему-то за стенами.

Василиса бросила на него быстрый взгляд.

- Ты чего такой?

Ответа не было.

Епифан продолжал идти, глядя прямо перед собой. Но теперь она заметила, как напряжена его челюсть. Как побелели пальцы, сжатые в кулак. Коридор казался длиннее обычного. Слишком длинным. Они уже несколько минут шли мимо одинаковых дверей, одинаковых окон, одинаковых пятен света на полу. Василиса нахмурилась.

- Мы тут уже проходили?

Епифан резко остановился. Так резко, что она едва не врезалась в него. Он медленно поднял глаза к стене справа. Там, на выцветшей штукатурке, кто-то оставил длинную чёрную полосу. Словно провёл мокрой рукой сверху вниз. Василиса прищурилась. Полоса выглядела свежей. Очень свежей. Будто краска ещё не высохла. Но потом она поняла: это не краска. След был объёмным. Он едва заметно пульсировал.

Епифан заговорил впервые за всё время:

- Ты тоже это видишь?

Голос у него был тихим и каким-то чужим. Василиса не успела ответить. Свет мигнул. Раз. И в этот короткий миг коридор изменился. Стены почернели от копоти. Двери исчезли. Вместо окон тянулись узкие каменные проёмы, за которыми была абсолютная темнота. А в конце коридора стояли люди. Высокие. Неподвижные. Без лиц. Свет вернулся. Всё стало нормальным. Василиса резко вдохнула.

- Ты это видел?..

Епифан не ответил. Он смотрел вниз. На пол. Василиса проследила за его взглядом - и почувствовала, как внутри всё холодеет. На полу тянулись мокрые следы босых ног. Они выходили прямо из стены. И вели за ними.

- Это что у меня какая-то способность есть не как у всех?- спросила она.

- Это не только твоя способность, что-то происходит, - пытаясь скрыть ужас, ответил Епифан.

Так они и шли, переговариваясь вполголоса, больше пытаясь заглушить нарастающее напряжение, чем действительно разговаривая. Голоса звучали странно приглушённо, будто коридор поглощал слова раньше, чем они успевали отразиться от стен. Епифан всё чаще оборачивался. Василиса делала вид, что не замечает. Но она тоже чувствовала: за ними словно кто-то идёт. Не слышно шагов. Не видно силуэта. Только это липкое ощущение присутствия за спиной, которое невозможно объяснить, но невозможно и игнорировать.

Именно поэтому столкновение произошло так неожиданно. Из-за поворота почти бесшумно вышла Екатерина. Она врезалась в Василису плечом и резко остановилась, словно только сейчас заметила, что вокруг вообще существует мир.

— ООООхххх… — выдохнула Василиса. — Екатерина, это вы ?

Царица медленно подняла голову. И Епифан сразу понял: что-то не так.

Она выглядела бледной. Не обычной усталой бледностью, а той серой, холодной белизной, которая появляется у людей после сильной болезни или бессонных ночей. Под глазами легли тёмные тени, а взгляд был расфокусированным, будто часть её сознания всё ещё оставалась где-то далеко.

Она не ответила сразу.

Только посмотрела на них так, словно пыталась вспомнить, кто они.

- Ты в порядке? - осторожно спросил Епифан.