Адское пламя

Сейчас Ахейя стояла перед ним, держась прямо, несмотря на рану на правой ноге. Он смотрел, как темно-красная жидкость капает на камень, и его магик, магия теней, которая жила под кожей, от этого зрелища ожила и начала извиваться.

Перспектива игры с девицей-диоскуром не должна была так сильно его возбуждать. Но надежда в ее взгляде – она надеялась на его помощь, на спасение, хотя смотрела на него снизу вверх, ведь он был в полтора раза выше нее, – эта надежда была восхитительна. Ему захотелось крушить эту надежду, давить, душить ее своими тенями до тех пор, пока жертва не поймет, что совершила ошибку, придя сюда. Ему хотелось увидеть страх в глазах девицы, который родится в тот момент, когда она догадается, кто он такой.

Она бежала в его страну, и это говорило о последней степени отчаяния. Ариок понял, что других вариантов у нее не было, что у нее осталась только Алхира. Девушка собиралась попросить его о милости – они все просили о милости, – и он готов был помочь ей. Не бесплатно, разумеется.

Потом он сыграет в эту игру и разузнает, зачем она понадобилась Офиону. Она покинула столицу страны света по какой-то веской причине. И существовала не менее веская причина, по которой малеки, крылатые существа, правившие в Келосеросе, объявили награду за ее поимку. За этой голубоглазой девушкой охотилась половина Лирии. Очевидно, маленькая богиня совершила какой-то серьезный проступок, и Ариок знал, что рано или поздно за ней придут.

Конечно, он понимал, что, укрывая беглянку, сильно рискует. Если об этом узнают, размышлял он, его поступок не только поставит под угрозу хрупкое перемирие между Алхирой и Келосеросом, но и вызовет политическую бурю в темном царстве.

С другой стороны, проблемы, которые он мог навлечь на себя, позволив Ахейе остаться, интересовали Ариока гораздо меньше, чем перспектива поиграть с девицей и подразнить Офиона.

– Мне нужна помощь, – всхлипнула Ахейя, и он ощутил приятный холодок, словно она проводила своими божественными пальчиками вдоль его позвоночника.

– Ну надо же.

Его губы медленно раздвинулись в ухмылке; девица, хромая, подошла ближе и умоляюще заглянула ему в лицо.

Ариок мысленно приказал варколаку приблизиться, внимательно наблюдая за реакцией Ахейи. Все это было рассчитано заранее. Погоня, страх, боль. Ему необходимо было, чтобы она боялась хищника-преследователя сильнее, чем хищника, которого видела перед собой.

– Я не занимаюсь благотворительностью.

– У меня есть деньги.

Трясущимися руками Ахейя отвязала кошелек от пояса, который перехватывал на талии ее отрепья. Потом распутала шнурок, и он заметил, что она слегка покачивается, опираясь на здоровую ногу, заметил выражение боли, застывшее на ее белом лице. Она вытряхнула из кошелька несколько эйридов и какие-то блестящие бесцветные и синие кристаллы; все это, вероятно, заинтересовало бы другого нефилима, но только не его.

На этот раз Ариок сделал шаг вперед, взял драгоценный камень, повертел в руке и уронил обратно на ее ладонь.

– Нет.

Ее глаза сверкнули, и он был ошеломлен, потому что не увидел в них страха.

Он увидел гнев.

– Что значит «нет»? – Она шагнула ближе. – Это настоящие камни.

Ариок слегка приподнял брови и придал лицу снисходительно-насмешливое выражение.

– Мне не нужны твои побрякушки. – Он медленно оглядел ее с головы до ног, потом взглянул ей за спину, на существо из теней, которое застыло на месте, повинуясь его безмолвному приказу. – Ты знаешь, где выход.

И он развернулся на каблуках. Все его тело трепетало, каждый нерв был напряжен; он буквально спиной чувствовал ее движения. Требовалось подтолкнуть ее еще немного, заставить переступить черту, заглушить голос разума, мешавший ей произнести вслух слова, которых он ждал.

Девушка-диоскур, стоявшая у него за спиной, переступила с ноги на ногу, потом он услышал какой-то звук – не то всхлип, не то стон. Этот звук доставил ему наслаждение. Ему захотелось увидеть ее лицо в следующий раз, когда с губ сорвется такой стон.

– Подожди!

Он остановился и оглянулся.

– Я сделаю все, что ты хочешь. – Ахейя сунула свои сокровища в кожаный кошелек и сделала еще один шаг; теперь она находилась на расстоянии вытянутой руки от него. – Я отдам тебе все, о чем ты попросишь.

Ариок придал лицу безразличное выражение и отвернулся. Его варколак, застывший за спиной девушки, зарычал. Демон молчал, зная, что она сходит с ума от неизвестности; прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он обернулся снова. Проклятье, она была так соблазнительна… Ему хотелось увидеть ее лицо, когда она начнет умолять по-настоящему; он был уверен в том, что тогда она станет еще привлекательнее. Эта садистская мысль доставила ему удовольствие, и Ариок принялся следить за эмоциями, отражавшимися на ее исхудавшем, осунувшемся лице. Такая белая, светлая, чистая, она была полностью готова к тому, чтобы ее совратили. Это было так мило, эта ее наивность; ей даже в голову не приходило, что он, ее предполагаемый спаситель, отдавал приказы кровожадному монстру, который ее преследовал.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь. – Его голос был тише, чем ему хотелось бы, и в нем прозвучал явный акцент.

Она сглотнула.

– Мне просто… Мне просто нужна помощь. – Ахейя стиснула зубы.

Ее пальцы разжались, кошелек упал, монеты покатились по земле. Видимо, она истекала кровью. Ее глаза остекленели.

– Ты отдашь мне все, о чем я попрошу? – хрипло произнес он.

Она приоткрыла рот, но промолчала – видимо, размышляла. Секунда тянулась за секундой. Ариок подозвал варколака; из черной массы теней донеслось зловещее рычание. Диоскур взвизгнула, чуть ли не прыгнула к Ариоку и вцепилась в его рубашку с таким видом, как будто собиралась забраться под нее и спрятаться. Он чувствовал прикосновение костяшек ее пальцев сквозь ткань, ее локти касались его живота, она была так близко, что воздух между ними раскалился и задрожал. Тени трепетали у него под кожей – они хотели прикоснуться к ней, и он тоже хотел этого. Поэтому он обхватил ее за талию, растопырив пальцы. Она была ужасно худой и холодной… холодной, как мертвец. И у него в мозгу промелькнула странная мысль: сможет ли он согреть ее?

– Отвечай, – прорычал Ариок.

У него кончилось терпение; он потратил на нее уже слишком много своего драгоценного времени.

– Все что угодно, – наконец сказала Ахейя.

Ариок усмехнулся.

– Твоя душа, – бесстрастно произнес он, наслаждаясь потрясенным выражением ее лица.

– Нет, – прошептала она, глядя на него широко раскрытыми глазами. – Все, кроме этого… я…

– Мне больше ничего от тебя не нужно, – оборвал он Ахейю, играя ее косой.

Она смотрела на него, не веря своим ушам, как будто он только что лишил ее последней надежды.

– Ну же, отвечай.

Он слегка наклонил голову набок, ожидая ее ответа; может быть, Ахейя откажется, рискнет вернуться в пустыню, попытается спастись от варколака? Ему было интересно, сообразит ли она, что единственный путь к свободе для нее – это смерть. Вернуться означало попасть в лапы к чудовищу или к тем, от кого она бежала, а согласиться на его предложение значило отдать себя ему во власть.

– Это существо проголодалось, – лениво протянул Ариок, кивая на волка. – И кто я такой, чтобы отнимать у него честно заработанный обед?

В ее глазах вспыхнула ярость.

Интересно.

– Моя душа… – неуверенно произнесла Ахейя, словно пробуя эти слова на вкус. – В обмен на…

– То, о чем ты попросишь, – пробормотал Ариок, наматывая ее косу на руку, один раз, второй.

Она снова сглотнула ком в горле, и на ее лице отразились какие-то непонятные ему эмоции, темные, противоречивые.

Ариок потянул за белую косу, заставил Ахейю поднять подбородок, и она заскрежетала зубами от злости; это было так мило.

– Да, твоя душа… Но я тебя не принуждаю; можешь вернуться за стену и попытать счастья там. – Он говорил холодно, равнодушно, хотя под кожей у него шипело пламя.

– Убежище. – Ее голос был ледяным, как и ее глаза. Ахейя твердо смотрела ему в лицо, и страх, который он видел несколько секунд назад, был надежно спрятан за презрением. – И безопасность.

Демон провел кончиком языка по нижним зубам.

– Безопасность тебе обеспечена.

«Ай-яй-яй, маленькая богиня. Ты должна выражаться определеннее, иначе окажешься полностью в моей власти…»

– Это все? – Он приподнял бровь, ожидая, что она назовет время; в противном случае он имел полное право сделать выбор за нее.

Девушка с белыми волосами сглотнула, бросила последний взгляд на варколака и едва заметно кивнула.

– Произнеси это вслух. Скажи, что твоя душа принадлежит мне, – прорычал он.

Между бровей у нее возникла тонкая морщинка, и она взглянула на него с презрением и ненавистью.

– Моя душа принадлежит тебе, – процедила Ахейя сквозь стиснутые зубы, и ее голубые радужные оболочки побелели по краям – это было похоже на морозные узоры на стекле.

Ариок крепче ухватил ее за косу, дернул, и она была вынуждена поднять подбородок, откинуть голову назад. Мышцы на обнаженной шее напряглись. Она смотрела мимо него холодно и бесстрастно, отказываясь встречаться с ним взглядом, словно бросая ему вызов, но так было даже приятнее. Ему не нужен был ее взгляд, только ее губы – несмотря на то, что какая-то извращенная часть его сознания хотела получить и то и другое, хотела, чтобы диоскур видела, что именно он делает с ней.

Раздувая ноздри, Ариок отпустил волосы Ахейи и приподнял ее подбородок рукой, на которой отпечатался след ее косы. Она была так близко, что могла чувствовать его дыхание, и когда воздух, который он выдохнул, коснулся ее губ, нечто зашевелилось у него в груди. Там, где находилась бы душа – если бы у него была душа. А потом это нечто покинуло свое место, задело серебряные струны судьбы, нити, составлявшие ткань его существа; он испытывал это чувство всякий раз, когда забирал чужую душу.

Он прикусил губу, чтобы стерпеть дискомфорт; сейчас, когда эти холодные глаза игнорировали его, он не мог полностью сосредоточиться ни на чем другом. В глазах Ахейи так явно читалась решимость, что Ариоку захотелось узнать, удастся ли ему сломать ее и во что это ему обойдется.

Ее душа принадлежала ему.

Ему.

Когда он наклонился к ней, тени, жившие у него под кожей, задрожали и зашипели от возбуждения. Это не было частью процесса, но он не смог устоять – приблизился и медленно провел языком по ее нижней губе. Она застыла в его руках, когда он ощутил ее вкус.

Аклис и мед.

Он вдохнул ее, ее аромат, ее душу, удивляясь, что же такое скрывала в себе богатая и привилегированная девица из Келосероса, отчего имела вкус цветка смерти и нектара Богов.

– Мне всегда было интересно, каковы диоскуры на вкус, – пробормотал он, притягивая ее ближе.

Потом провел большим пальцем по ее нижней губе, медленно приоткрыл ей рот, приник к нему, словно в поцелуе. Она издала какой-то жалобный звук, нечто вроде тихого хныканья, и когда он услышал это, ему захотелось сделать так, чтобы она издавала и другие звуки – только для него.

Он ничего не мог с собой поделать, не отстранился от нее, запустил руку в ее волосы.

Он касался ее слишком долго, прикусил ее губу – только для того, чтобы попробовать, – потом сжал ее своими губами, коснулся ее языком.

Ахейя не шевелилась, только ее сердце часто билось в груди, и ему показалось, что оно стучит о его ребра. С каждым мучительным мгновением ему становилось все жарче; кровь пульсировала в кончиках пальцев, все тело стало тяжелым, и эта проклятая горячая тяжесть разливалась там, где ему это совершенно не было нужно.

Отодвигайся, довольно.

Но вместо этого Ариок прижал ее к себе. И, к его удивлению, она приникла к нему, крепче стиснула его рубашку. Ахейя вдыхала его так, словно от этого зависела ее жизнь; он почувствовал, как шевелятся ее губы. Он позволил ей ответить на поцелуй, осторожно и робко, и забыл обо всем, кроме одного: он представлял, что испытает, когда эти губы коснутся других частей его тела. Он представил себе прикосновение ее языка.

Горячего.

Влажного.

Это будет проклятая головная боль, вот что это будет.

Их языки скользили, соприкасались, совершали медленные, чувственные движения, и Ариок окончательно перестал соображать. В этом поцелуе было все: мед и пепел, пламя и цветы, все хорошее и дурное смешалось, и это было невероятно, возбуждающе, это сводило с ума.

Внезапно что-то острое, словно нож, разрезало пелену, застилавшую его разум. Ариок зашипел, когда ее зубы с силой сомкнулись, почувствовал резкую боль и вкус крови.

Он дернул Ахейю за волосы, и она со стоном отпустила его; ее грудь тяжело вздымалась, губы были в крови. Ариок стиснул зубы, постарался не обращать внимания на металлический привкус; он испытывал пьянящую смесь ярости и чего-то другого, более темного, зловещего. Он взглянул сверху вниз на девушку-диоскура. В ее глазах пылало холодное пламя, и он подумал, что оно может обжечь его, если она будет смотреть на него слишком долго.

«Хорошая девочка».

Он не знал, откуда возникла эта мысль. Итак, она не собиралась сдаваться без боя, и Ариок вдруг обнаружил, что его окровавленные губы раздвигаются в одобрительной улыбке.

Это будет даже забавно.

– Боги, помогите мне, – прошептала она, изо всех сил пытаясь унять дрожь.

Ариоку почудилось, что его опалило пламя; нечто злое и отвратительное проснулось у него в груди, когда он услышал мольбу о божественном вмешательстве. Он прикусил губу и попытался вернуть себе контроль над ситуацией, который снова ускользал от него.

– Здесь нет никаких Богов, кроме меня! – рявкнул он, потом уронил Ахейю на землю, буквально сгорая от предвкушения.

Снова вцепился в ее волосы, и она ахнула от боли, приоткрыла рот – достаточно для того, чтобы он снова впился в ее губы грубым, жестоким поцелуем.

Он чувствовал, как тени выманивают ее душу, зовут ее, шепчут ей что-то… отделяют ее от тела. Ахейя задыхалась, хватала ртом воздух, боролась за то, что он отнимал у нее, но душа покидала тело – теперь она принадлежала им двоим. Девушка извивалась в его руках. Когда первые капли души выступили у нее в горле, она вцепилась в одежду Ариока и задрожала от боли. Всего через несколько секунд сияющая субстанция залила его язык, потом проникла в его тело, в его существо. Оба содрогнулись, когда ее душа покинула тело, и он почувствовал на губах ее вкус, холодный и жгучий, как вкус мяты.

Твою мать. Да, вкус был что надо.

Его тело ожило, когда она перестала дергаться и замерла; в это время ее душа переходила к нему, занимала свое место в его теле. Он чувствовал, как душа движется внутри, оставляя ледяной след; сначала она касалась языка, потом стекла от шеи к плечам, потом устремилась в правую руку и наконец остановилась на предплечье, чуть ниже локтя.

Он отстранился от Ахейи, ее усталое тело обмякло и привалилось к его груди, и у него на несколько секунд что-то вспыхнуло перед глазами. Ее душа обжигала его, она была намного ярче души любого нефилима. Она продолжала бороться, даже сейчас.

Опустив взгляд, Ариок увидел на руке символ – несколько язычков пламени, окруженных полумесяцем; символ был белым и выделялся на фоне черных татуировок. Стиснув зубы, он ждал, пока ее сущность проникнет в его фибры, переплетется с его тенями, заполнит пустоту и прогонит боль, которую испытывает тот, кто живет без души.

Ариок провел кончиком языка по нижней губе, чтобы не упустить ни единой капли, чтобы снова ощутить вкус девушки с белыми волосами, но странная, беспокойная мысль снова и снова возникала у него в мозгу.

«Цветок смерти не растет за моими границами. Он принадлежит этому миру».

Глава 3. Ахейя

Ахейя проснулась, задыхаясь, чувствуя знакомый привкус во рту. Этим воздухом невозможно было дышать. Он был чистым, но от его вкуса у нее что-то тревожно сжималось внутри; так пахнет в комнате после того, как кровь и внутренности соскоблили с пола, а поверхность обработали сильными химикатами. Ей казалось, что язык покрылся пленкой и распух, сердце колотилось, грудь словно зажали в тисках – она знала, это были предвестники панической атаки. Ахейя разлепила веки, огляделась, подавляя подступающую тошноту. Открыла рот, сделала глубокий вдох.

Нет.

Ахейя резко села, машинально вцепилась в белые простыни – ткань была туго натянута и заправлена под матрас, как будто кто-то застелил постель, пока она спала. Простыня обтягивала ее ноги, не давала пошевелиться, придавливала ее к кровати, словно металлическая сетка.

Взгляд случайно упал на хорошо знакомую картину, которая висела на противоположной стене, над знакомым белым письменным столом; стол стоял рядом со знакомой дверью, украшенной позолотой. С полотна на нее смотрел митра – он был как живой, Ахейе показалось, что он вот-вот шагнет в комнату, хотя она знала, что это всего лишь холст и слой краски. Взгляд митры был злобным. Как будто его раздражало то, что он вынужден изо дня в день смотреть на Ахейю.

«Нет, этого не может быть».

Она попыталась сообразить, как сюда попала, но обнаружила лишь воспоминания о тенях и острых клыках, о высоком нефилиме и боли в ноге.

– Этого не может быть, – повторила Ахейя вслух, комкая в пальцах простыню, которая прижимала ее к матрасу.

В этот момент она услышала шум. По коридору разносилось эхо чьих-то шагов.

Тук. Тук. Тук.

Она слышала этот звук множество раз, и каждый раз он порождал страх. Какие бы усилия она ни прикладывала для того, чтобы подавить, загнать подальше этот страх, у нее ничего не получалось. Ахейя знала эти шаги так же хорошо, как запах, витавший в воздухе, как кровать, на которой она лежала. Она находилась в Келосеросе.

Дверь комнаты открылась со скрипом, который навсегда врезался ей в память.

«Почему эта треклятая дверь скрипит? Зачем эта позолота, резьба, отделка, если дверь скрипит?»

Ахейе не хватало воздуха, и она заставила себя глубоко дышать, так что у нее закружилась голова, все расплывалось перед глазами. Свет из коридора упал на постель; длинная, тонкая желтая полоса разделила кровать надвое. Ахейя неуклюже отползла назад, как будто призрачное прикосновение могло каким-то образом разрушить ее доспехи, лишить присутствия духа и заставить выдать свои секреты.

– Ахейя, дорогая.

Офион вплыл в комнату, прижав крылья к спине, чтобы не задеть косяк двери. Он был одет во все белое и улыбался. О, как хорошо Ахейя знала эту улыбку!

На первый взгляд он казался безобидным: седые волосы, аккуратно подстриженная бородка, правильные черты лица. Но она слишком давно знала его, чтобы поддаться обману; она знала, что за этим благостным фасадом скрывается кровожадный монстр. От взгляда его голубых глаз Ахейя похолодела, по коже побежали мурашки; глаза были точно такого же цвета, как у нее, хотя они не приходились друг другу родственниками.

– Ты проснулась. Превосходно.

Следом за малеком в комнату вошли два телохранителя-диоскура, оба чисто выбритые, с короткими стрижками и безразличными лицами. Казалось, их отлили из одной и той же формы. Они были существами света, как и Ахейя; но их могущество, точно так же, как и ее сила, не действовало в доме Офиона. Он оградил свое жилище специальными заклинаниями задолго до рождения Ахейи, так сказать, сделал его нейтральной территорией. Наверное, это уравняло бы их шансы в игре – помешало бы Офиону воздействовать на ее сознание в этих стенах, – если бы не тот факт, что ему принадлежала и доска, и все расставленные на ней фигуры.

– Что тебе нужно? – Голос дрогнул, и она выругала себя за это.

«Не позволяй ему видеть свою слабость».

– Полегче, – резко произнес Офион, помолчал и вкрадчиво продолжал: – Разве можно разговаривать с отцом в таком тоне?

Малек женился на Андромеде, женщине-диоскуре, ради того чтобы укрепить связи между этими двумя расами, но Ахейя не являлась плодом их союза. Офион был всего лишь ее отчимом, и всякий раз, когда он называл себя ее отцом или намекал на то, что между ними существует родственная связь, она испытывала приступ гнева.

Если бы Ахейя была его дочерью, у нее были бы крылья, как у детей, которых он прижил от других жен. Если бы она была его дочерью, может быть, ее жизнь сложилась бы иначе, ее не пожирали бы холодные, темные твари, гнездившиеся у нее в сердце. Если бы она была его дочерью, может быть, он не истязал бы ее.

И в те дни, когда воля к сопротивлению ослабевала, когда гасла последняя искорка надежды, когда Ахейе казалось, что она никогда не согреется, она, несмотря ни на что, хотела быть дочерью Офиона. Потому что если бы она была его дочерью, все было бы совершенно иначе.

Но ее настоящий отец умер, и Ахейя понятия не имела о том, кем он был, как его звали. Иногда ей представлялось, что он мог бы помочь ей понять саму себя. Она могла бы расспросить его; узнать, чувствует ли он, подобно ей, этот постоянный холод; чувствует ли эту тьму в сердце, тьму, которая впивается в грудь острыми когтями, грозя растерзать ее. Может быть, его народ тоже отрекся от него, может быть, они оба были отверженными из-за тьмы, гнили, яда, притаившихся у них в душах; может, эта тьма была настолько извращенной и заразной, что другие не могли выносить ее присутствие?

Ахейя привыкла к тому, что ее сторонятся. Все всегда покидали ее. И ей хотелось думать, что это наследственное; пожалуй, это утешало ее. Ведь если проклятье досталось ей от отца, значит, не только она виновата в том, что ее жизнь разрушена.

– Я получил сведения… – продолжал Офион, ухмыляясь еще шире. От этой ухмылки его красивое лицо приобрело неприятное, зловещее выражение. – Тебя снова видели на южных территориях, Ахейя. Ты же знаешь, что тебе запрещено там появляться.

Кровь застыла в жилах.

«Этого не может быть. Это не по-настоящему. Это не может быть реальностью. Не может. Не может».

Нет, это воспоминание, совершенно точно; она же помнила этот разговор, помнила, как он пришел к ней в комнату. Тогда Ахейя ускользнула из столицы в надежде развеяться, отвлечься; она была очень осторожна, она была уверена в том, что никто ничего не узнает.

– Тебя видели с этим отребьем, с феями-повстанцами.

«Твою мать, твою мать, чтоб тебя».

Она снова была прежней Ахейей, не той, что бежала из дома и пересекла красную пустыню, не той, что убила ради выживания, не той, что преодолела все препятствия на своем пути.

– Это портит наш имидж.

Она же была так осторожна, она была уверена в том, что избавилась от «хвоста», она не теряла бдительности даже в полной темноте, когда пыталась забыться на несколько часов в компании незнакомых мужчин и женщин. Но, видимо, где-то все-таки допустила оплошность.

– Уверяю, твои информаторы ошибаются, – дрожащим голосом произнесла Ахейя.

Офион заметил эту дрожь.

– Ты так считаешь? – рассмеялся он. Его смех напоминал скрежет гвоздя о грифельную доску. – Давай поговорим откровенно. Ты прекрасно знаешь, что делаешь, Ахейя, и я устал от этого. Возможно, пришло время провести еще несколько дней за стеклом.

У нее перехватило дыхание, сердце затрепыхалось, закружилась голова, как будто она истекала кровью.

– Нет.

Ахейя сама едва услышала свой шепот.

– Ты должна знать свое место, а если ты его до сих пор не знаешь, придется преподать тебе урок.

Он наклонил голову, глядя на Ахейю сверху вниз, и сделал знак подчиненным. Громилы с бесстрастными лицами отошли от двери и направились к ней. Ей захотелось вопить, позвать Кэла, и тут же стало стыдно, потому что он ничем не смог бы ей помочь, и она знала это.

Кэл, ее личный телохранитель, который находился рядом почти круглые сутки, был здесь ее единственным другом, единственным диоскуром, который не считал ее присутствие бременем. Он помогал ей, выслушивал ее, видел ее в полном отчаянии; после смерти матери он был ей ближе всех, Ахейя считала его почти родственником. Но ночью он не имел права находиться в ее комнатах, и даже если бы сейчас пришел, то не в силах был бы помешать Офиону.

– Я не могу допустить, чтобы из-за тебя страдала репутация этой семьи.

Офион произнес слово «семья» таким тоном, как будто это было непристойное ругательство, потом бросил на диоскуров многозначительный взгляд. По его знаку охранники набросились на Ахейю; один схватил ее за щиколотки и протащил по кровати, второй надел на нее наручники. Она застонала, когда холодный металл впился в кожу, начала вырываться, хотя знала, что это бесполезно, стиснула зубы так сильно, что заболела голова. Понимая, что ничего не выйдет, она все же боролась с отчаянием и упорством загнанного в угол зверя, пиналась и кусалась и таки задела одного из диоскуров. Тот злобно зашипел, дал ей пощечину, и от боли у нее на глазах выступили слезы.

– Лицо не трогать, – лениво произнес Офион.