Она пробуждается

И все-таки это было рискованно.

Чейз подумал, что в греческой тюрьме будет несладко. Впрочем, с его международными связями даже при самом худшем сценарии долго он там не задержится. Но дело не в этом. Все намного проще.

Уже стемнело.

Сама перспектива, что ночью он переберется через забор, один войдет в дромос и проникнет в гробницу, внушала ему опасения. По ночам подобные места часто становятся еще сильнее. А это даже днем обладало могучей энергией.

Чейз до сих пор слышал гул, похожий на жужжание тысячи пчел.

Что ж, посмотрим.

Он выпьет еще метаксы. И тогда решит.

«Нужно позвонить Элейн, – подумал он. – Но ты не будешь этого делать. Не сейчас. Позже».

Чейз поднял бокал и равнодушно посмотрел на свою дрожащую руку. Ничуть не страшно, просто легкая дрожь, отчего по поверхности коньяка стали разбегаться янтарные концентрические круги. Этого оказалось достаточно, чтобы в сознании всплыли воспоминания, которые еще больше заинтриговали его. Кажется, он уже понял, каким будет его решение.

Лейла

Санторини

Она спала на солнце, и ей снилось, что она – не одна женщина, а три.

Первая стояла сначала на кукурузном поле, а потом – в лесу, под кипарисом, рядом с ней паслись олень и дикие козы, а на дереве сидела рысь или лев. И всему этому: кукурузному полю, дереву и животным, – она давала свое благословение, а они благословляли ее.

Вторая женщина, совершенно нагая, спокойно лежала, окруженная кольцом лунного света.

Третья женщина стояла на перекрестке, ее окружали воющие собаки, а тучи закрывали луну. Она бродила вместе с душами умерших. И никого не благословляла.

Джордан Тайер Чейз

Микены

Он оплатил счет и пошел через тихий город к горам. На небе светили месяц и множество звезд, они обесцвечивали пейзаж, делая его серо-белым. Ветер стих. Чейз слышал только свое дыхание, поскрипывание кожаных ботинок и шуршание трущейся ткани – все звуки исходили от него, и это немного успокаивало. Он шел на автомате, не раздумывая, освободив свой разум от опасений и размышлений, открыв его.

Слева от ворот, внизу, между забором и мощеной булыжником дорогой, виднелось пространство, достаточно широкое, чтобы пролезть через него. Чейз прополз под оградой, чувствуя себя спокойным и готовым ко всему. Отряхнувшись, он пошел по тропинке, повернул и оказался перед длинным широким коридором, в конце которого находились гора и гробница. И все это окутывало бледное сияние.

На мгновение Чейз почувствовал, как что-то одновременно притягивает и отталкивает его, а исходило это, скорее всего, от горы. Он заволновался, ему не терпелось взять то, что ему предложат, прежние сомнения отступили. Чейз чувствовал, как энергия этого места питает его, изучает и дает указания. Ступай медленно. Не переоценивай свои силы.

Он вошел в коридор.

Снова услышал звуки.

Сначала слабые, но постепенно они становились все громче.

Наконец по спине пробежал электрический разряд.

Сначала ему показалось, что кричат летучие мыши, потом – птицы, которых он видел здесь днем. Но он ошибся. Ведь птицы щебечут, а летучие мыши… какие звуки они издают? Точно не такие. Это был голос, одинокий звук. И Чейз не мог определить его источник. Не мог связать его ни с птицами, ни со зверями, он как будто принадлежал и тем, и другим. Чейз продолжал думать о летучих мышах, как бы нелепо это ни казалось – он же понимал, что никакие это не летучие мыши, – но только мысль, что это они, позволяла ему идти дальше, поскольку летучих мышей он не боялся, а этот звук внушал ему страх.

Шипение. Завывание. Скрежет.

Все это сливалось в единый гул, который нарастал. Нарастал по мере того, как он шел вперед, медленно и неохотно, но и останавливаться желания у него не возникало. Ведь этот гул не только служил предупреждением, но и звал к себе. Манил.

Чейз чувствовал себя избранным, могущественным, и в то же время его охватывал трепет.

Дальше.

И вдруг на мгновение он действительно услышал птиц – привычное веселое щебетание, а не дикие потусторонние вопли.

Потом все возобновилось, и этот гул действовал ему на нервы, заглушал все прочие звуки, становился все яростнее по мере того, как Чейз приближался к цели, начинал напоминать змеиное шипение, рычание большой кошки. В нем ощущалось какое-то дикое женское начало, хотя Чейз знал, что это гробница царя. Гул звучал невероятно громко в неподвижном ночном воздухе, страх переполнял Чейза, рвался наружу.

«Усни, – подумал он про себя, – чем бы ты ни было».

И вот он уже оказался у входа, вглядывается в темноту, а визг нарастает. «Это предупреждение, – подумал Чейз. – Знамения. Знаки». В горле пересохло, его замутило. Ему казалось, что он сходит с ума. Нет никаких богов. Никакие боги не восстанут. Он почувствовал, как суеверный ужас обжигает его, словно раскаленное железо. И все же заставил себя шагнуть внутрь.

Прозвучало последнее предупреждение.

Крик обрушился на него в грубом сокрушительном натиске, словно яростный кулак. Чейз вздрогнул. Потом согнулся, съежился, поскольку из темноты что-то полетело прямо на него – он почувствовал, как крылья задели ему лоб, царапнули щеку. Он стоял неподвижно, пока когти и перья кружили над ним. Воробьи. Крошечные воробышки, которых призвало нечто огромное, нечеловеческое. Оно приказывало ему уйти, приказывало так властно, что он развернулся и подчинился, визгливый голос за спиной гнал его прочь, обжигал, как электрический хлыст погонщика скота, а птицы все кружили у него над головой. И Чейзу только и оставалось, что задаваться вопросом: «Зачем? Зачем все это?», – пока он не оказался у входа в дромос.

Он остановился, оглянулся, тяжело дыша, и подумал: «Как хочешь, брат». И что-то с нежностью окружило его, накрыло тяжелой волной понимания.

Чейз упал на колени.

И в этой пронзительной тьме все звуки вдруг стихли.

Он закрыл глаза.

И почувствовал не просто спокойствие… а нечто похожее на умиротворение. В темноте за закрытыми веками, перед ним возник образ.

Человек. Он сам. Взбирающийся на гору. Сияющий внутренним светом. Наверху горы виднелись развалины и вокруг него – тоже. «Делос», – подумал он, хотя никогда не бывал на острове и не знал его.

Образ изменился.

Теперь перед ним стояла женщина. Или наполовину женщина. Нечто неопределенное и жестокое, лев с чешуйчатыми крыльями, грудью и лицом женщины – черт лица почти не разобрать – расплывчатые, бесформенные, но в то же время знакомые. Она победоносно подняла вверх руки.

Видение задрожало и стало меняться.

Лицо было прежним, но тело стало черным и теперь уже полностью женским, только там, где должны находиться волосы: на голове, под мышками и между ног, – извивались и шипели змеи. Чейз содрогнулся от омерзения. Из глаз женщины текли кровавые слезы.

И вновь произошли изменения.

Теперь тело было бледным, мягким и прекрасным. Обнаженная женщина поднялась из бурлящего моря и протянула к нему руки. Он почувствовал, как холодная ненависть обрушилась на него, словно порыв ветра, и понял, что этот образ – самый ужасный, а потом услышал свой собственный шепот: «Ты умрешь здесь». Образ исчез.

Чейз открыл глаза.

Все закончилось.

Он все еще стоял на коленях и чувствовал, как воздух в гробнице дрожит, словно крылья пчелы, и, пульсируя, вырывается наружу.

Встав, он направился к воротам. Не оглядываясь. Поднялся легкий ветер. Ночь была прохладной и прекрасной.

У подножия горы лаяли собаки.

Чуть дальше, в тихой закрытой таверне шипели кошки. Он слышал все эти звуки, такие знакомые и ничего не значащие.

Несколько дней спустя Чейз понял, что ошибался.

Лейла

Санторини

Ула, или Мия – как там ее звали? – лежала привязанная к кровати.

Голая.

Когда ее обнаружат, ей будет очень неловко.

Лейла прикинула в уме, в какой момент это может произойти. Примерно через день. Времени еще много.

Она подошла к шкафу, куда шведка наконец-то сложила часть своих вещей, открыла верхний ящик, порылась в футболках и трусиках и нашла то, что искала. Девушка оказалась тщеславной. Очки лежали в шкафу, но она их не надевала. Кроме того, шведка оказалась по-своему дисциплинированной особой. Деньги за аренду комнаты для них двоих она спрятала в футляре для очков, чтобы не возникло соблазна их потратить. Немного детское представление о порядке. И очень глупое.

Глупо, что она рассказала обо всем Лейле.

Настолько глупо, что ей буквально пришлось их украсть. Стало чем-то вроде дела чести.

Лейла бросила очки на пол, и они разбились о гладкий бетон. Вытащила деньги и сосчитала. Девушка не соврала. Все как надо – две тысячи четыреста драхм за три ночи и около двадцати четырех американских долларов. Немного, но дело даже не в этом.

А в том, что девушка оказалась непроходимо тупой. Лейла поняла это и решила ограбить ее еще позавчера на пляже Перисса с его черным песком. Девушка позволила двум мужчинам-немцам сесть рядом с ними и угостить их пивом, а мужчины оказались скучными и глупыми. Они не говорили по-шведски и плохо знали английский. Но девушка даже не старалась от них избавиться.

Зато попыталась Лейла, только до них не дошло. Сколько раз нужно отшивать мужчину, игнорировать его, даже смеяться над ним, пока он не поймет? В конце концов она больше не смогла это выносить. Встала и сказала, что хочет прогуляться, а когда один из немцев – с бородавкой на носу и ленивой улыбкой – сказал: «Может, мне пойти с тобой?», она повернулась и прошептала ему на ухо: «Может тебе, мать твою, сдохнуть?» Больше она их не видела. Вот тогда Лейла и решила забрать деньги у девушки.

Она почти ничем не рисковала. Хозяйка попросила только один паспорт, и шведка показала свой. Шведка была очень щедрой, заботливой, милой.

Лейла ни с кем на острове не познакомилась, никто не знал ее адреса или полного имени. Даже шведка знала ее только как Лейлу. Ее никто не сможет отыскать. Когда они найдут связанную шведку с кляпом во рту, она давно уже уплывет с острова. Хозяйка приходила убираться раз в два дня, и никто не станет объявлять ее в розыск из-за двадцати четырех долларов. Всем наплевать на такие деньги.

Всем, кроме шведки.

Она знала, что девушка будет переживать, ведь она ей обо всем честно рассказала. Она была почти на мели. Собиралась поискать на острове работу. Возможно, официанткой. Но, к сожалению, у нее не оказалось нужных документов. А без них трудно что-то найти, поскольку в Греции это незаконно. Трудно, но возможно. Девушка молода, и некоторые находили ее привлекательной. Она быстро устроилась бы в какой-нибудь бар или ресторан. Близился высокий сезон, когда остров наводнят туристы, у полиции появится много других забот, поэтому если вести себя тихо и не привлекать внимания, тебя оставят в покое.

Жаль, что девушка все же привлечет к себе внимание.

Голая, привязанная к кровати, с восемьюстами драхмами в кармане грязных джинсов. А это меньше десяти долларов. Меньше, чем плата за комнату.

Много внимания.

В Греции она надолго не задержится.

«Малышка, – подумала Лейла, – тебе нужно тщательнее выбирать друзей».

Теперь она смотрела на нее, следила взглядом за Лейлой, пока та укладывала последние вещи, ее темные глаза блестели. Лейла не обращала на нее внимания. Во рту у девушки торчал грязный носок, еще два таких же удерживали его на месте. Она могла целый день орать во всю глотку, но ее бы никто не услышал. Кожу на запястьях и лодыжках уже стерли нейлоновые чулки, которыми Лейла привязала ее, растянув звездочкой на кровати. Девушка изо всех сил пыталась освободиться, но у нее ничего не получилось. Чулки должны выдержать.

Лейла застегнула молнию на спортивной сумке, подошла к девушке и потянула ее за длинные светлые волосы, чтобы приподнять голову и осмотреть шишку сбоку на голове. Неплохо. Кровь уже засохла. Стене она причинила больше вреда, чем стена навредила ей. Но ее пришлось обездвижить.

Забавно, какими они становятся тихими, если стукнуть их пару раз о стенку.

Лейла протянула руку и погладила тело девушки.

– Знаешь, я вчера тебя трогала вот здесь, – сказала она. – И здесь.

Девушка стала извиваться, пытаясь избавиться от ее прикосновений. Лейла рассмеялась.

– Мне даже показалось, что вот тут тебе понравилось. Век живи – век учись.

Она повесила сумку на плечо и направилась к двери, но затем остановилась и обернулась. Красивые светло-голубые глаза широко распахнулись, и веселье исчезло из ее взгляда. Она серьезно посмотрела на девушку, ее лицо выглядело на удивление открытым и лишенным всякого выражения.

Испуганная девушка взглянула ей в глаза.

Лейла повернула дверную ручку, и дверь со скрипом открылась.

По телу прокатилась дрожь. Опять эти грезы. Грезы о силе. На мгновение они затмили ей зрение, словно покрытый змеиной чешуей второй слой реальности.

– Пускай тебе приснюсь я, – сказала Лейла.

И ушла.

А где-то неподалеку

…острова дремали, погруженные в ленивую негу приближающегося лета. Работа шла, но медленно. В спешке пока необходимости не было. Туристы приезжали и уезжали, островитяне ждали еще большего потока, чтобы получить хоть какую-то прибыль от сезона. Они сидели у открытых дверей, пили крепкий черный кофе и болтали, болтали, пока не начинало вечереть. Дул легкий прохладный бриз, дни были длинными и теплыми, а ночи – достаточно холодными, чтобы спать спокойно. Прекрасное время года, возможно, самое лучшее, когда поля цветут и все наполняется предчувствием возрождения и изобилия.

А на острове Делос кое-что не могло больше спать. На самом деле оно пробудилось много дней и недель назад. Просто выжидало, древнее, как сама весна, взирало на Миконос голодными глазами. Наблюдало за своей оболочкой и своим спутником. Терпеливое, проницательное, алчное.

Снова живое.

Часть 1. Круг

Неважно, специально вы задели паутину жизни или нет… что случилось, то случилось, к вам уже подбирается паук с черной бородой, большими фасеточными глазами, сверкающими, как зеркала на солнце или как зеница Господня, и яд сочится с его клыков.

Роберт Пенн Уоррен

У меня все в порядке, у тебя – не очень.

Дэвид БоуиДоджсон

Матала, Крит

Они с Дэнни одевались к ужину и тщательно выбирали гардероб. Пускай Матала и совсем не то место, где стоило уделять особое внимание внешнему виду, но им хотелось произвести впечатление на женщин.

Доджсон уже останавливался в Матале шесть лет назад – тогда еще тихом, процветающем и гостеприимном городке. Теперь краска на столиках в тавернах облупилась и облезла. По улицам ездило слишком много машин, грузовиков и мопедов. Красный пляж был весь завален мусором. А местные жители, кроме Андреаса, выглядели унылыми.

Прежний, купающийся в деньгах город остался в прошлом.

Если бы не женщины, он бы уже уехал. Но ради них стоило задержаться.

Он прошел в ванную и заглянул в зеркало из-за плеча Дэнни. Никаких следов от выпитого прошлым вечером скотча. Вот они – чудеса греческого солнца.

Дэнни брился, напевая мелодию из мюзикла «Оклахома!», немного изменив слова:

Курам, уткам и гусям лучше убежать,В мягкое место тебя я буду целовать…

От неожиданности Доджсон засмеялся.

«Похоже, – подумал он, – Дэнни пересмотрел «Зверинец» с Белуши. Он даже внешне на него чем-то похож».

Дэнни тоже засмеялся.

– Нравится, да?

Брился он самозабвенно, впрочем, он все делал от души. Длинными мазками водил опасным лезвием по лицу, ни на секунду не прерывая движения. Когда он не пел, то говорил без умолку, двигаясь, как борец, на своих коротких кривых ногах, и наклонял к зеркалу свое мощное тело с таким видом, словно собирался дать в челюсть собственному отражению.

– Эй, слышь, дурачок! Я с тобой разговариваю. Что думаешь? Сегодня развлечемся по полной, верно? Застегни рубашку. Той девушке это понравится. Точно понравится. Я не шучу. Ты видел, что вчера вечером вытворяла Мишель? Видел? Она просунула руку вот сюда и кормила меня кальмарами одной рукой, а другой – сжимала мои яйца. Просто невероятно! Я запал на эту лапочку. Запал всерьез.

Парень казался немного чокнутым и чрезмерно активным, но Доджсону с ним было весело, а это уже не мало, по нынешним временам. Ему нравился Дэнни. То, как он бесшабашно общался с людьми, словно одновременно пытаясь сказать: «Воспринимайте меня таким, какой я есть!» и «Оставьте меня в покое!» Нравилась его проницательность и даже отзывчивость. Он видел, как рядом с Дэнни люди раскрепощались за считаные секунды. Полезный талант. Возможно, дело заключалось в семейных деньгах и той спокойной уверенности, которую они ему гарантировали. А может, потому, что Дэнни был совсем еще молод – двадцать три года, на десять лет моложе Доджсона. Ответа он не знал.

Дэнни по-прежнему оставался для него загадкой. Они были полной противоположностью друг другу. Но он оказался неплохим соседом по комнате. И умел взбодрить.

Дэнни наклонился к раковине и фыркал, ополаскивая лицо. Доджсон похлопал его по плечу. Дэнни поднял голову и посмотрел на него, быстро моргая. По лицу стекала вода.

– Как думаешь, мы успеем уехать отсюда до наступления высокого сезона?

Дэнни потянулся за полотенцем, вытер лицо и бросил полотенце на кровать.

– Конечно. Погоди, я только возьму рубашку. Я заплатил за нее сто двадцать баксов и должен хоть раз надеть. Смотри, чистый хлопок.

– Выглядит неплохо.

– Рад, что ты одобряешь, Роберт.

– Готов?

– Почти. Я нормально выгляжу?

– Нормально.

– Как думаешь, что лучше надеть: ботинки или сандалии?

– Ботинки. На улице прохладно.

– Ладно. А теперь иди сюда, я тебе кое-что скажу. Ты должен научиться расслабляться, Роб. Если не расслабишься, девушка решит, что ты какой-то озабоченный. Что только и думаешь, как бы затащить ее в постель.