Похищение во благо

— Я не думала, что ты в самом деле посмотришь на меня… иначе.

— Я уже заметил, что ты в принципе мало думаешь о последствиях, — в его груди прогремел вибрирующий смешок.

А следом мою ключицу опалил новый обжигающий поцелуй. Каэль поднялся выше, к изгибу шеи, и снова ощутимо, дразняще закусил бледную кожу, заставив меня судорожно выгнуться в его руках.

— Так ведь, дорогая жена? Ты думала, что я никогда не посмотрю на тебя как на женщину, только потому, что изначально мой выбор пал…

— На Вивьен… — перебила я, и эта мысль, словно холодный нож, резанула по разгорячённому телу. Даже сейчас, когда его губы жгли мою кожу, а руки владели мной, горькая реальность не отпускала. Он не откажется от своего плана ради меня. Я попыталась отступить, выскользнуть из его объятий.

Но Каэль не позволил.

— Утолила своё любопытство и сбегаешь? — хмыкнул он с тёмной усмешкой и шагнул следом.

Я продолжала пятиться, пока не врезалась спиной в холодное зеркало. Стекло звякнуло, подставка покачнулась, и я, потеряв равновесие на ровном месте, непременно повалила бы его и рухнула бы сама, если бы Каэль рывком не оказался рядом. Он прижал меня к себе, спасая от падения.

— Да, я хотел, чтобы мой план шёл… иначе, — прямо в губы выдохнул он. Его ладонь нежно скользнула по моим волосам, перебирая белые пряди, а потом легла на затылок, не давая отвернуться. — Возможно, тогда всё было бы проще. Спокойнее. Я бы не встретил тебя. Не пришлось бы притворяться благородным, холодным графом рядом с тобой… Не пришлось бы быть тем, кем я не являюсь. Я дракон, Эли. И сдерживать себя, когда рядом желанная женщина, мне не свойственно.

— Но я не хотел, чтобы ты боялась меня. Не хотел ранить… — Он прижался лбом к моему, дыхание обжигало губы. — А ты всё равно продолжала ломать мою броню. Так легко. Так безжалостно…

И он поцеловал меня — резко, жадно, с отчаянным, почти болезненным надрывом. Словно хотел стереть все преграды между нами, растворить в себе. Его язык властно ворвался в мой рот, требуя ответа, и я ответила — теряя остатки разума. Тело вспыхнуло, словно в нём подожгли спичку. Грудь прижималась к его твёрдым мышцам, бёдра ощущали его напряжение, а руки Каэля — горячие, ненасытные — скользили по моей спине, по талии, сжимая бёдра и притягивая меня так плотно, что между нами не осталось ни единого вздоха.

Дыхание исчезло. Разум захлебнулся в волне всепоглощающего восторга. Остались только его губы, жадно пожирающие мои, его язык, сплетающийся с моим, и это нестерпимое, сладкое давление его тела, которое заставляло меня дрожать и таять в его руках.

Глава 36. Выжженная.

Я упустила из виду тот момент, когда мы оказались на кровати. Разум, одурманенный его близостью, окончательно отказался воспринимать реальность. Я не заметила и того, в какое мгновение моя сорочка скользнула с плеч и оказалась брошенной где-то на полу.

Всё, что я способна была воспринимать теперь, — это его сильные, горячие руки, которые бережно сжимали и сантиметр за сантиметром изучали моё тело. Его ладони, широкие и чуть шероховатые, медленно очерчивали изгиб талии, поднимались выше, к вздымающейся груди, и спускались к бёдрам. Каждый его мазок по коже, каждое осторожное прикосновение к моим шрамам заставляли меня содрогаться от невыносимо сладкого чувства.

Его губы медленно двинулись вниз по моей шее, оставляя влажный, обжигающий след. Затем он спустился ниже — к ключицам, к груди, а потом… к шрамам.

Каэль целовал каждый рубец с такой нежностью и одновременно с такой жадной сосредоточенностью, словно хотел стереть их своим теплом. Горячие губы прижимались к бледным линиям на моём животе, языком медленно проводил по самому длинному и уродливому шраму, словно благословляя. Каждый поцелуй сопровождался тихим, прерывистым выдохом, а пальцы ласково гладили кожу вокруг, успокаивая и разжигая одновременно.

Я содрогалась под его губами, выгибалась навстречу, пальцы судорожно вцепились в его плечи и волосы. Каждый поцелуй на моих шрамах вызывал сладкую, почти болезненную волну — смесь стыда, облегчения и дикого желания. Я искала его губы снова и снова, жадно, отчаянно, словно боялась, что этот момент вот-вот исчезнет.

Все ядовитые слова брата таяли под этими руками, словно их никогда и не было. Мне безумно хотелось раствориться в этом мужчине полностью — впитать его жар, его силу, его запах. Забыть о предстоящем утре, о прошлом, о будущем… Обо всём, что не было им. Я хотела просто быть. Здесь и сейчас. Пусть он видит меня настоящую — со всеми шрамами, со всей моей сломанностью и жаждой. Пусть в его мире на эти несколько мгновений не останется никого, кроме меня.

Глупо? Возможно. Но разве не в таких безумствах и кроется всё самое настоящее?

Однако реальность ворвалась в наш хрупкий, обжигающий кокон безжалостно и внезапно. Резкий, требовательный стук в дверь разорвал магию ночи.

— Граф Варн! Прорыв на границе! Монстры! — голос вестника прозвучал холодно и резко.

Аркаэль тяжело, почти сдавленным, яростным рыком выдохнул мне в губы, резко разрывая поцелуй. Жар, который только что пожирал нас обоих, мгновенно схлынул, оставив после себя холодную пустоту.

Ко мне вернулся рассудок — колючий. Щёки пылали, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а тело продолжало дрожать от неутолённого желания. Мы были так близко… Ещё чуть-чуть — и всё изменилось бы необратимо.

Пока я краснела, пытаясь осмыслить то, что едва не произошло, Каэль уже стоял возле двери — полностью одетый, собранный, холодный. Маска хладнокровного графа вернулась на своё место. Ни следа той страсти, что секунду назад бушевала в его глазах. Ни намёка на дрожь в руках, которая только что сжимала меня.

Мне стало не по себе. Я вглядывалась в его алые глаза, отчаянно ища хотя бы маленький тлеющий огонёк, но находила лишь пустоту. Он смотрел на меня… и словно сквозь меня. Только спустя несколько секунд он шагнул ближе, будто наконец-то заметил моё присутствие.

— Не знаю, когда смогу вернуться, — произнёс он ровным тоном. — Вероятно, завтра тебе придётся покинуть дворец одной. Встретимся уже в поместье. — Он на мгновение запнулся, его кадык дёрнулся, и граф глухо, едва различимо добавил. — И… прости меня.

Прости? Я растерянно захлопала ресницами, не понимая, что именно означают его извинения. Сожалеет о том, что этот треклятый вестник прервал нас в самый неподходящий момент? За это он просит у меня прощения?

— Ничего страшного, мы можем продол… — начала я.

— Это было ошибкой, — перебил он.

Я так и замерла с приоткрытым ртом, не в силах выдавить ни звука. Слово «ошибка» упало между нами, как тяжёлый камень, круша всё, что только-только начало теплиться. По коже пробежал такой жуткий, пронизывающий холод, что я натянула одеяло до самого подбородка, словно пытаясь укрыться от него.

— О… ошибка? — прошептала я, и голос сорвался на жалкий всхлип. Глаза жгло от подступающих слёз, но я безнадёжно пыталась их сдержать. — Твои поцелуи… твои слова… всё, что ты говорил мне сегодня… всё это — ошибка?

Каэль продолжал смотреть на меня тем самым холодным, далёким взглядом — точно как в нашу первую встречу. Словно я снова была для него всего лишь «не той» похищенной невестой, чужой и неуместной.

— Да, — на секунду его голос дрогнул. Взгляд упёрся куда-то в стену над моей головой. — Я не должен был… не имел права прикасаться к тебе. Прости. Будет лучше, если мы сделаем вид, что этой ночи никогда не было.

Внутри меня что-то с ужасающим грохотом рухнуло и разлетелось на осколки. Вот так? Просто вычеркнуть, вытравить из памяти, будто и не было этого всепоглощающего единения?

— Ошибка?! — крик вырвался визгливый, почти истеричный, совсем как у Вивьен. Я сама себя не узнала. Аркаэль наконец соизволил посмотреть на меня по-настоящему. Я спрыгнула с кровати и в два шага оказалась рядом с ним. — Значит, вот как ты решил? Просто забыть?!

Неужели он всерьёз полагает, что можно вот так раскидываться признаниями, клеймить мою кожу своими поцелуями, заставлять меня таять в его руках, а потом хладнокровно заявить, что это была досадная оплошность?

— Да пошёл ты! — выдохнула я, задыхаясь от обиды и боли. Слова вырывались с трудом, горло сжимало, но я упорно выталкивала их из себя. Просто чтобы не разрыдаться… в очередной, проклятый раз за этот ужасный день. — Если хочешь, чтобы я всё забыла — сотри мне память!

Красные глаза тлели в свете свечей. Теперь, когда он стоял так близко, я ясно видела в них то, чего не замечала раньше: нежность, страх, тяжёлую, разъедающую вину. И от этого понимания мне становилось только хуже. А самое ужасное — я видела, что моё предложение о стирании памяти он всерьёз считает единственно верным выходом. Словно это действительно лучшее, что он мог сделать для нас обоих.

Его рука медленно потянулась к моему лбу — мягким, почти благоговейным жестом. Я перехватила его запястье резко, пальцы впились в кожу с такой силой, что костяшки побелели.

— Ты… серьёзно сотрёшь мне память? — голос упал до дрожащего шёпота.

Разве все эти слова, прикосновения, поцелуи на моих шрамах… были просто мимолётной слабостью? Вспышкой? Игрой?

— Эли… — Аркаэль тяжело вздохнул и, проигнорировав моё сопротивление, крепко взял моё лицо в свои тёплые, огромные ладони. — Я хотел… Я почти потерял над собой контроль, понимаешь? Мысли затуманились. Я не имел права так поступать.

Алый взгляд дракона всё сильнее застилала эта проклятая, непробиваемая волна вины.

От куда взялась, эта вина?! Я не защищалась, не отталкивала, не кричала о помощи — я жаждала каждого его движения, ловила каждый вдох, растворяясь в этой близости без остатка. Почему он ведёт себя так, будто украл у меня что-то, что я сама с готовностью вложила в его руки?

— Но я не была против, Аркаэль, — шептала я, прижимая свои ладони к его рукам. — Ты не сделал ничего плохого…

Он медленно опустил взгляд, словно прячась от моей искренности. Тишина в комнате стала тяжёлой.

— Это просто брак по контракту, — тихо сказал он, и я не поняла, кого он пытается убедить — меня или себя. — Скоро всё закончится. Я буду с другой… А ты останешься… с этой болью. Если мы не остановимся сейчас, я разрушу тебя.

Слова о том, что ты не хотел меня ранить… это было лишь для красивого звучания? — кричало всё внутри. Всё ложь? Или ты просто трус, который боится собственных чувств сильнее, чем клыков любых монстров?

— Но ведь я тебе не безразлична, Аркаэль… Разве нет? — я вглядывалась в его лицо, пытаясь отыскать хоть каплю того родного, тёплого мужчины в этом холодном, в один миг ставшем абсолютно чужим графе Варне.

Он кивнул. Едва заметно, одними ресницами. А потом медленно склонился и коснулся губами моего лба — с такой пронзительной, почти мучительной нежностью, что сердце в груди просто разлетелось на тысячи острых осколков.

— Да… Ты мне дорога, — выдохнул он. — И именно поэтому я обязан это прекратить. Всё забыть. Так будет лучше…

Забыть?! Лучше?! Да кому, к чёрту, от этого будет лучше?!

Если он чувствует ту же бурю, что и я, почему выбирает бегство? Почему не хочет сражаться за нас? Почему отталкивает меня именно в тот момент, когда сам сгорает от желания? Или его пламя на самом деле никогда не было таким ярким, как моё?

Я не понимала. Отказывалась понимать. Всё, что мгновение назад казалось настоящим и незыблемым, вдруг превратилось в горький дым.

Я больше не могла на него смотреть — это было свыше моих сил. Пальцы бессильно соскользнули с его рук. Я сделала широкий шаг назад, и уставилась куда-то в пол, сжимая кулаки и пытаясь спрятать подступающие слёзы.

Ну что ж… Если таково его решение. Если графу так проще существовать и спасать свою совесть — пусть стирает. Пусть вырвет, выжжет из моей памяти каждый украденный поцелуй, каждый взгляд из-под светлых ресниц и каждый шёпот. Мне ведь не привыкать терять. Не привыкать к боли. Я уже научилась прятать её так глубоко, что она почти перестала жечь. Но, кажется, пришло время вспомнить, каково это — гореть заживо и превращаться в пепел.

— Если тебе так… спокойнее, — я вскинула голову и встретила тлеющий взгляд, упрямо не моргая, позволяя ему видеть мою застывшую обиду. — Если ты считаешь, что это единственный верный путь для нас — делай это. Давай же.

Аркаэль судорожно приоткрыл рот, собираясь что-то сказать. Наверное, хотел в последний раз принести свои бесполезные извинения, попытаться найти глупое оправдание собственной слабости или объяснить мне необъяснимое.

— Замолчи, — оборвала я его на полуслове. — Делай то, что должен. И уходи. Монстры явно не станут дожидаться, пока ты разберёшься со своей… ошибкой.

Кадык его дёрнулся, тяжёлые кулаки сжались, а на красивом лице ходуном заходили желваки. Аркаэль сделал широкий, рваный шаг назад, и я, не выдержав этой пытки, окончательно отвернулась.

Мой взгляд упёрся в зеркало. Из глубин стекла на меня смотрела незнакомка. Бледная, высокая, беловолосая — вылитый, сбежавший из склепа истерзанный труп… Такой же поломанный, искалеченный и глубоко несчастный.

Я уже не чувствовала его прикосновения, лишь видела в отражении, как чужая рука — рука мужчины, который только что стал мне совсем чужим — легла мне на лоб. Я поймала его встречный взгляд в стекле. Когда губы Аркаэля беззвучно зашевелились, сплетая в воздухе звуки заклинания на древнем языке, в багровых глазах, отражённых зеркалом, полыхнул всё тот же страх напополам с виной.

Колючая магия впивалась в сознание, словно тысячи ледяных игл. Было больно, но терпимо. Настоящая боль бушевала гораздо глубже — внутри груди, где только что горело живое, тёплое пламя. Мне хотелось кричать, хотелось вырваться, умолять его остановиться. Почему-то мне казалось: повернись я к нему сейчас, загляни прямо в лицо, коснись его груди — и он не выдержит. Сдастся.

Но я молчала.

Всё смотрела в отражение его красных глаз. Он не желает по-другому. Ему так проще. Гораздо легче выжечь всё, чем изменить свои планы, свою жизнь, свою судьбу. Я не входила в его планы раньше. Не вхожу и сейчас. К чему тогда эти унизительные мольбы? Какой в них смысл, если он в конечном итоге не выбрал меня? Зачем я буду просить его остановиться, если он сам, совершенно осознанно и добровольно, продолжает по крупицам стирать мою память?..

Голова закружилась, земля стремительно и безвозвратно ушла из-под ног, а тело в секунду наполнилось ватной слабостью. Весь мир вокруг поплыл, смазываясь в неразличимые серые пятна и теряя очертания. Магия завершала свой безжалостный круг.

Пусть так. Пусть выжигает. Пусть стирает…

Но где-то там, на самой последней, истончающейся грани гаснущего сознания, словно финальный отчаянный крик умирающего сердца, пульсировала одна-единственная мысль: «Запомни его. Запомни это тепло и эту боль. Даже если он заставит твой разум всё забыть».

И я окончательно провалилась в безмолвную тьму.

Глава 37. Не я

Утро ворвалось в комнату с привкусом отчаяния и боли. Я распахнула глаза, ещё цепляясь за ускользающие крупицы сна. А он был прекрасен… Тёплый, живой. Во сне меня держала крепкая мужская ладонь, горячие объятия защищали от всего мира, а нежные, хриплые слова срывались с его губ и впечатывались прямо в мои…

Сердце в груди зашлось в бешеном ритме. Всё было бы идеальной сказкой, если бы не одно жуткое «но»: это происходило на самом деле.

Будь трижды проклят этот дар!

В памяти отчётливо, до мельчайших деталей воскресала ушедшая ночь. Я помнила всё: и жар рук, и дурманящие поцелуи, и те самые нужные слова. Как помнила и то, с какой лёгкостью, не колеблясь ни секунды, он стёр мне память.

Изнутри накатила такая волна разрушительной черноты, что хотелось завыть диким волком, лишь бы выплеснуть эту серую, удушливую хмарь. Не выдержав, я резко взметнулась на постели. Пальцы вцепились в подушку, и я со всей силы швырнула её в стену. Глухой удар. Будто это могло помочь…

Дыхание стало рваным, ломаным, воздух застревал в груди. Я с силой вдавила ладони в лицо, пытаясь удержать подступающие слезы, согнулась пополам. Кто бы сомневался! Моя магия целительства расценила чужое вмешательство и стирание памяти как яд — и просто заблокировала заклятие, вернув мне все воспоминания.

Тело заколотило в крупной дрожи, руки ходили ходуном. Я взглянула на свои пальцы — они побелели и стали ледяными, как у покойника.

Что же ты натворил?! Только попадись мне…

Я сделала судорожный, глубокий вдох, пытаясь силой воли заставить себя успокоиться. Внушала, что справлюсь, что сильная. Но пальцы продолжали дрожать, а внутри всё ещё ныло. И с каждой секундой боль становилась только сильнее, перерастая в ярость.

«Только попадись мне, Каэль, — обреченно и зло подумала я. — Я устрою тебе такое, что проклятые монстры на границе покажутся тебе безобидными котятами».

Раздраженно, шумно выдохнув, я наконец отняла руки от лица и повернула голову к окну, надеясь переключить внимание на ненавистный рассвет.

Но воздух тут же застрял в горле. Короткий, испуганный вскрик едва не сорвался с моих губ — я едва успела прижать ладонь ко рту, заглушая его.

Алые глаза.

Он сидел в кресле прямо у постели. Расслабленный, безупречный. Смотрел на меня в упор… и совершенно спокойно. Словно ничего не случилось. Словно этой ночи не было вовсе.

Да как он, к черту, может?!

Я почувствовала, как задрожала нижняя губа. Новая волна боли, обиды и обжигающей, праведной злости вскипела внутри, заставляя меня застыть под этим пристальным, невыносимым взглядом рубиновых глаз.

И что мне делать? Вскочить, броситься на него с кулаками, сорвать голос в крике о том, как мне сейчас невыносимо больно? Да он и без моих истерик прекрасно знал, что делает! Знал, на что идёт, и всё равно сделал это. Плевать он хотел на мои чувства. Да пошел ты к черту, Варн! Плевать, даже если он сейчас всё понял. Для него я ничего не помню. Ни-че-го. Это моя единственная защита.

— Доброе утро, — я медленно опустила руку от губ и выдавила из себя безупречную улыбку. — Ты быстро управился… А я, признаться, уже всерьез решила, что в поместье мне придётся возвращаться в одиночестве.

Мой голос, вопреки всему, прозвучал на удивление ровно и гладко. Я чуть наклонила голову набок, разглядывая его с напускным дружелюбием:

— Ты когда вернулся? Спал вообще хоть час?

Господи, как же мне хотелось в этот момент вскочить, вцепиться ногтями в его идеальное лицо, вмазать по этой фальшивой физиономии пару раз! Или просто сломаться — разрыдаться, рухнув перед ним на колени… Но я продолжала упрямо, прямо смотреть на него. И сквозь пелену собственной злости заметила, каким поникшим, изломанным и уставшим он выглядел.

— Доброе утро, — отозвался мужчина.

Его голос окутал меня той же привычной мягкой, обволакивающей интонацией. Но теперь я отчётливо слышал, какая она фальшивая.

— Вернулся около шести утра. Уснуть так и не вышло. А ты как?

Как я?

Как я?!

Мне показалось, я услышала, как хрустнули мои челюсти, когда я предприняла очередную попытку удержать на лице маску безмятежности.

— Я? Ужасно… — улыбка превратилась в ядовитый оскал. — Снились настолько отвратные сны, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Хочешь, расскажу, что именно? — я заговорила быстрее. — Снились мерзкие речи Себастьяна. Всё прошлое в семье… А ещё! Знаешь, что ещё? Меня в этом дрянном сне в очередной раз ткнули носом в моё «законное» место. Напомнили, что Элиара Ванстен априори не достойна любви и теплых, нежных чувств.

Выносить его присутствие, сидеть в метре от него и дышать одним воздухом стало окончательно невыносимо. Каждая секунда жгла кожу. Я резко сорвала с себя одеяло, соскочила с постели и почти бегом бросилась в сторону ванной комнаты, спасаясь бегством.

— Я сейчас умоюсь, приведу себя в порядок, и можем ехать, — бросила я через плечо, наотрез отказываясь смотреть в его сторону. — Тебе бы тоже поспать, Каэль. Выглядишь паршиво.

— Эли… Послушай.

Шорох шагов, и его пальцы стальным кольцом обхватили моё запястье. Меня будто током ударило. Я дёрнула руку так резко и грубо, словно обожглась, с силой разрывая этот контакт. Назад, подальше от него!

Да сдалась мне твоя проклятая вина! Твои бесполезные, ненужные теперь слова! Ты просто отмахнулся от меня. Решил трусливо выжечь, вырезать из моей головы всё живое, а теперь смеешь стоять здесь и смотреть на меня с этим жалким раскаянием в глазах?!

Внутри всё тошнотворно сжалось.

— Это что-то важное, Каэль? — я заглянула в самую глубь его зрачков. — Или это может подождать до поместья?

Он промолчал. Только желваки на его лице едва заметно двинулись, а губы плотно, упрямо сжались в ровную тонкую линию. Что ж… ну и молчи.

Моих губ коснулась горькая и до ужаса усталая улыбка, прежде чем я развернулась и скрылась за дверью ванной комнаты. И едва только за спиной сухо щёлкнул замок, окончательно отрезая меня от его удушающего взгляда, силы мгновенно оставили тело. Ноги подкосились. Я бессильно осела на холодный кафельный пол, обхватив колени руками. Горячие, злые слёзы, которые я так долго сдерживала, сами хлынули по щекам, обжигая кожу.

Мне было невыносимо, тошно до головокружения. И самое страшное — я никак не могла понять, от чего именно мне хуже: от боли собственного разбитого сердца или от осознания того, что в глубине души я… способна его понять. Ведь я знала, почему он так поступил. Знала, что он боится причинить мне боль. Боится, что я растолкую его чувства неверно. Думает, что если переступит эту черту, если поддастся слабости, то ничем не будет отличаться от моих братьев… О боги, как же это всё мерзко и глупо!

Но ведь за чувства можно бороться! Можно ведь идти вперёд вместе, пусть даже крошечными, робкими шагами. Зачем, по какому праву он решил всё за нас обоих? Почему он возомнил, будто это трусливое отречение станет для меня благом, хотя на деле оно лишь методично ломает нас обоих?

Мысли хаотично метались в голове, не находя выхода. Что мне делать теперь? Сражаться? Или покорно отпустить, смирившись с поражением? До последнего биться за эту искру в его глазах или позволить ей окончательно угаснуть?

Я не знала. Не сейчас. Сейчас у меня было лишь одно маленькое, но жизненно важное задание: просто выйти к нему. Выйти и ни единым жестом, ни единым дрожанием ресниц не выдать себя.

Я торопливо плеснула в лицо ледяной водой, безжалостно смывая следы минутной слабости и остужая горящие щёки. Когда я выпрямилась и взглянула в зеркало, мой взгляд уже казался обманчиво спокойным.

Позже, когда мы уже ехали, тишина, повисшая между нами в замкнутом пространстве кареты, казалась гулкой, плотной и почти осязаемой. Мы сидели напротив, не глядя друг на друга, и каждый удар колёс о мостовую напоминал мне об одном: он здесь, он совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки… и он снова стал для меня чужим.

---

Наконец мы вернулись домой. Эта поездка оказалась пыткой. В какой-то момент подкатившее удушье стало настолько невыносимым, что мне безумно хотелось рвануть на себя ручку дверцы, выскочить из кареты прямо на ходу и пройти весь оставшийся путь пешком — только бы не находиться с ним в этой тишине. Но мы всё же доехали. Он проводил меня до дверей комнаты, мы обменялись парой фраз на прощание, и за ним закрылась дверь.

Я сразу же заперлась. Позже в дверь робко стучали Мари и Джимми, но я не отозвалась, не готовая сейчас видеть или слышать кого-либо. Сил не было даже на то, чтобы переодеться. Я как была в платье, так и опустилась в глубокое кресло у окна. Откинула голову на спинку и застыла, просидев в одном положении до самого заката. За окном густели сумерки, а я просто бессмысленно наблюдала за тем, как крупные хлопья снега кружатся в воздухе.

Я больше не плакала. Я просто… была. Опустошённая, выпотрошенная. В голове пустота. Ни мыслей, ни образов, ни чувств — только глухая, тупая боль, которая стальными тисками сжимала грудную клетку, мешая сделать полноценный вдох.

Мне не хотелось думать. Не хотелось снова и снова воскрешать в памяти его потемневшие глаза, его ночные признания, вкус губ. Не хотелось прямо сейчас метаться и делать этот проклятый выбор: бороться ли за наше призрачное «мы» или отпустить. Всё это будет потом. Когда-нибудь потом, когда сердце перестанет так сжиматься от каждого мимолетного воспоминания о нём.

А сейчас — только снег. Бесконечный, холодный снег.

***

Когда за стеклом сгустились сумерки и пришло время ужина, я так и не нашла в себе сил подняться и покинуть комнату. Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Он прозвучал так неожиданно, что я едва не подпрыгнула, рывком вырываясь из оцепенения.

— Входи, — негромко отозвалась я, ожидая увидеть рыжеволосую Мари с подносом и её неизменными, участливыми расспросами о еде, к которым уже заранее готовилась.