Индекс пресыщения. Православные рассказы

Весной двор преобразился. Пример Анисима оказался заразительным, как добрая инфекция. Соседка с первого этажа, вечно хмурая женщина с собачкой, вынесла рассаду бархатцев. Молодая пара с пятого этажа купила и покрасила скамейку. Двор, бывший проходным двором и стоянкой, вдруг стал местом, где люди останавливались.

Когда Анисим наконец вышел на улицу, опираясь на палочку, его сад цвел. Тюльпаны, нарциссы, примулы – яркие пятна на фоне серого бетона казались чудом. Но главным чудом были не цветы.

К нему подошел Спартак. Он выглядел смущенным, теребил ключи от машины.

– Здорово, отец, – буркнул он, не глядя в глаза. – Ты это… извини, если что. Я там… земли привез. Чернозем, в мешках. В багажнике лежит. Тебе надо?

Анисим посмотрел на него снизу вверх, в эти уставшие глаза вечно спешащего человека, и увидел в них отблеск того света, о котором говорил отец Дамаскин.

– Надо, сынок, – сказал он, положив сухую ладонь на рукав его дорогой куртки. – Земля – она всегда нужна. Ей ведь тоже тепло человеческое требуется.

Лето в тот год было жарким. Анисим Петрович часто сидел на новой скамейке посреди своего оазиса. Вокруг гудели шмели – первые шмели в этом дворе за последние десять лет. Птицы, раньше облетавшие колодец стороной, теперь пели в ветвях посаженной кем-то сирени. Люди, выходя из подъезда, невольно замедляли шаг, и лица их, привычно напряженные, на секунду разглаживались.

Анисим знал, что его время уходит, как вода в песок. Сил становилось все меньше. Но страха не было. Он смотрел на Спартака, который теперь сам гонял чужаков, пытавшихся припарковаться на газоне, на Емельяна, который перестал мусорить и начал различать сорта петуний, на Ангелину, которая вдруг привезла ему не продукты, а саженец редкой розы.

«Вот и мелиорация, – думал Анисим, глядя на закатное солнце, отражающееся в окнах высотки. – Осушили болото уныния. Теперь можно и жить».

Он понимал, что сад этот не вечен. Могут приехать бульдозеры, могут смениться жильцы, может случиться что угодно. Но то, что произошло здесь, между людьми, уже записано в Книге Жизни. Семя упало в добрую землю. А значит, смерти нет. Есть только бесконечное, трудное, но радостное возделывание Эдема посреди асфальта.

ГРАВИТАЦИЯ БУМАЖНОГО ЛИСТА

«История о человеке, который сорок лет хранил чужое письмо, оправдывая свою трусость заботой о ближнем. Рассказ о том, как профессиональный реставратор, привыкший спасать старинные рукописи, едва не позволил собственной душе рассыпаться в прах, и о тяжести невесомого конверта, который способен искривлять жизненный путь.»

Никифор Петрович умел склеивать время. В его мастерской, пропитанной запахами рыбьего клея, старой кожи и дорогих растворителей, столетия обретали второе дыхание. Он брал в руки рассыпающийся фолиант семнадцатого века, изъеденный грибком и равнодушием бывших владельцев, и через месяц возвращал его к жизни – упругим, чистым, дышащим. Он был лучшим реставратором в городе, человеком с хирургически точными пальцами и репутацией безупречного педанта.

Коллеги шутили, что у Никифора Петровича даже кровь течет по расписанию, а мысли выстроены в алфавитном порядке. Он лишь криво усмехался в седые усы. Никто не знал, что в идеальном архиве его жизни, где каждый поступок был подшит в папку с надписью «Благоразумие», хранился один документ, не подлежащий реставрации.

Это был не древний манускрипт и не царская грамота. Это был обычный почтовый конверт, пожелтевший от времени, с маркой, цена которой давно исчислялась копейками несуществующей страны. Он лежал не в сейфе, а дома, в старой обувной коробке, на дне, под стопками квитанций за электричество и инструкциями к бытовой технике. Лежал и фонил невидимой радиацией, отравляя каждый успешный день Никифора.

История была банальной, как слякоть за окном. Сорок лет назад их было трое: он, Евстигней и Мелания. Евстигней – талантливый, но безалаберный поэт, вечно теряющий перчатки и смысл жизни. Мелания – тонкая, смешливая, похожая на веточку вербы. И Никифор – тогда еще просто Ник, надежный, земной, правильный.

Евстигней написал ей письмо. Это было не просто признание, это был крик, мольба о прощении после глупой ссоры, предложение руки и сердца, скомканное в порыве вдохновения и страха. Он сунул конверт в руки другу на бегу, опаздывая на поезд в командировку: «Ник, умоляю, передай лично! Сегодня же! От этого зависит… всё».

Никифор кивнул. Конверт жег ладонь. Он знал, что в нем. И знал другое: Евстигней не сделает ее счастливой. Он будет пить, терять работу, писать гениальные стихи и забывать купить хлеб. А он, Никифор, уже тогда твердо стоял на ногах. Он любил Меланию тихо, без надрыва, но с железобетонной надежностью.

Он не вскрыл письмо. Он просто не дошел до ее подъезда. Повернул домой, бросил конверт в ящик стола и сказал себе: «Я спасаю её. Это временно. Пусть перегорит».

Мелания прождала весточки месяц. Потом вышла замуж за Никифора – не от большой страсти, а от отчаяния и благодарности за подставленное плечо. Евстигней вернулся, узнал новость, почернел лицом и исчез. Говорили, уехал на севера, спился и сгинул где-то под Норильском.

Брак Никифора и Мелании был «нормальным». Не счастливым, не несчастным – отреставрированным. Они прожили вместе двадцать лет, воспитали дочь, а потом Мелания угасла от тихой, долгой болезни, так и не узнав, что ее ждали. Она ушла, уверенная, что Евстигней просто забыл её.

Теперь Никифору было за шестьдесят. Он жил один, окруженный книгами. Но в последнее время старый конверт стал весить больше, чем чугунная плита. Он физически ощущал его тяжесть сквозь слои картона, сквозь перекрытия квартиры. Ему начало казаться, что вся его жизнь – это искусно выполненная подделка. Фальшивка. Как если бы он взял дешевый лубок и выдал его за подлинник Рублева, закрасив трещины дорогим лаком.

В тот ноябрьский вечер город накрыло ледяным дождем. Фонари расплывались в мутные пятна, троллейбусы искрили, касаясь мокрых проводов. Никифор Петрович вдруг понял, что не может войти в свою квартиру. Ноги приросли к асфальту у подъезда. Мысль о том, что придется снова ночевать под одной крышей с ЭТИМ конвертом, вызвала приступ тошноты.

Он развернулся и пошел прочь, не разбирая дороги. Зонт выворачивало наизнанку ветром. Он шел, пока не увидел впереди теплый, янтарный свет, льющийся из узких окон небольшого храма, зажатого между двумя элитными высотками. Храм казался игрушечным на фоне бетонных монстров, но свет в нем был живым.

Никифор никогда не был церковным человеком. Он заходил в храмы как искусствовед, оценивал фрески, критиковал неудачную реставрацию киотов. Но сейчас он шел не к иконам. Он шел туда, где можно сбросить груз.

Внутри пахло ладаном и мокрыми пальто. Служба уже закончилась, в полумраке догорали свечи. У аналоя в боковом приделе стоял священник и тихо беседовал с пожилой женщиной. Никифор встал в тень колонны, чувствуя себя вором, который пришел вернуть украденное, но боится, что его схватят за руку.

Священник был молод, но глаза у него были усталые и внимательные. На табличке у расписания богослужений Никифор успел прочесть: «отец Иеремия».

Когда женщина отошла, Никифор шагнул вперед. Ноги были ватными.

– Храм закрывается? – спросил он хрипло, сам не узнавая своего голоса.

– Для молитвы – никогда, а двери… двери подождут, – ответил отец Иеремия, поправляя епитрахиль. – Вы хотели что-то спросить?

– Я хотел… сдать в архив, – невпопад сказал Никифор. Профессиональная деформация сработала быстрее рассудка.

Священник чуть улыбнулся, но в глазах не было насмешки.

– Здесь не принимают на хранение. Здесь отдают, чтобы уничтожить. Насовсем.

Никифор подошел ближе. Ему вдруг стало холодно, несмотря на отопление.

– Я украл жизнь, – выдохнул он. Слова упали на каменный пол тяжело, как булыжники.

– Чью?

– Троих людей. Друга, жены… и свою. Свою я превратил в черновик.

Отец Иеремия указал на Евангелие, лежащее на аналое.

– Не мне говорите. Ему. Я только свидетель.

И Никифор заговорил. Сначала сбивчиво, «интеллигентно», пытаясь подобрать красивые обороты, оправдать себя молодостью, заботой, обстоятельствами. Но под спокойным взглядом отца Иеремии вся эта словесная шелуха осыпалась. Осталась голая, неприглядная суть.

– Я не передал письмо. Я знал, что он любит её, а она – его. Я решил за них. Я построил своё счастье на воровстве. И сорок лет я каждый день помню об этом. Я думал, что я реставратор, спасаю вещи… А сам я – фальсификатор.

Он достал из внутреннего кармана пальто тот самый конверт. Бумага стала ветхой, края обтрепались. Он носил его с собой последние три дня, не решаясь ни сжечь, ни открыть.

– Что мне с этим делать, отец Иеремия? Евстигней пропал, Мелания в могиле. Кому мне это отдать?

Священник посмотрел на конверт, потом на искаженное мукой лицо Никифора.

– Вы уже отдали. Богу. Теперь вопрос в том, готовы ли вы принять прощение. Самое страшное в таких грехах – не само деяние, а гордыня, которая шепчет, что наш грех больше милосердия Божия. Вы сорок лет верили, что вы – вершитель судеб. А вы просто человек, который оступился.

Отец Иеремия накрыл склоненную голову Никифора епитрахилью. Ткань пахла чем-то древним и родным.

– Господь и Бог наш, Иисус Христос… – начал священник разрешительную молитву.

Никифор слушал слова, которые звучали тысячи лет. Он ожидал удара молнии, слез, истерики. Но ничего этого не было. Было другое. В груди, там, где сорок лет ныла тупая заноза, вдруг возникла пустота. Но не пугающая, черная пустота одиночества, а чистая, звонкая пустота пространства, готового принять новый воздух.

Когда он поднял голову, отец Иеремия кивнул на конверт, который Никифор все еще сжимал в руке.

– Это больше не документ. Это просто бумага. Не делайте из неё идола своей вины.

– Сжечь? – спросил Никифор.

– Зачем же демонстративно? – тихо ответил священник. – Просто перестаньте это хранить. Прошлое нельзя отреставрировать, его можно только омыть покаянием. А оно уже омыто. Теперь идите и живите. У вас осталось время, чтобы быть настоящим. Не черновиком.

Никифор вышел из храма. Дождь перестал, но воздух был влажным и густым. Он подошел к урне у автобусной остановки. Обычной, грязной урне. Посмотрел на конверт. На нем был почерк Евстигнея – летящий, быстрый.

«Прости меня», – мысленно сказал Никифор не письму, а тому, кто его писал. И разжал пальцы.

Белый прямоугольник упал вниз, смешавшись с опавшими листьями и автобусными билетами.

Никифор Петрович расстегнул воротник пальто. Ему впервые за много лет стало легко дышать. Гравитация вернулась в норму. Мир вокруг перестал быть плоской копией и обрел объем. Мимо проехал автомобиль, осветив фарами его лицо – не идеальное, морщинистое, усталое, но совершенно живое. Он шагнул в этот свет, начиная свой путь с чистого листа, на котором больше не было водяных знаков прошлого.

ИСХОДНЫЙ КОД ТИШИНЫ

«Ведущий разработчик систем „цифрового бессмертия“ сталкивается с неразрешимой задачей: нейросеть, обученная на голосе погибшей девушки, отказывается воспроизводить привычные алгоритмы утешения, выдавая вместо них глубокие духовные смыслы, которые переворачивают жизнь самого создателя.»

Элизар не любил слово «смерть». В корпоративном кодексе их стартапа оно находилось в списке нежелательной лексики, где-то между «сбоем» и «банкротством». Они продавали не скорбь, а пролонгацию присутствия. Продукт назывался «Эхо» – цифровая копия усопшего, обученная на терабайтах переписок, голосовых сообщений и видеоархивов.

Офис на сорок восьмом этаже башни из стекла и бетона напоминал операционную: стерильный свет, бесшумный гул климат-контроля и панорамные окна, за которыми в сизой дымке задыхался мегаполис. Элизар, ведущий архитектор нейросетей, сидел перед тремя мониторами, массируя виски. Заказ под номером 409 не поддавался.

– Давай еще раз, – пробормотал он в микрофон. – Модель «Ариадна-24». Итерация седьмая. Приветствие.

На экране возникло лицо девушки. Молодое, с тонкими, почти прозрачными чертами и глазами цвета мокрого асфальта. Пиксельная сетка дрогнула, собираясь в живую мимику. Динамики выдали мягкий, бархатистый голос:

– Здравствуй. Я здесь. Я никуда не ушла. Тебе не о чем беспокоиться.

Элизар с раздражением ударил по клавише «Enter».

– Стоп. Сброс.

Это было фальшиво. Идеально по тембру, безупречно по интонации, но абсолютно мёртво по сути. Клиент, пожилая женщина по имени Нина, заплатила огромные деньги за «премиум-восстановление» своей единственной дочери, погибшей полгода назад в автокатастрофе. Но нейросеть, обычно блестяще справлявшаяся с имитацией сарказма или делового тона, ломалась на Ариадне.

Элизар открыл папку с исходниками. «Аудиодневники. Приватное». Обычно люди оставляли после себя цифровой шум: жалобы на пробки, фото еды, перепосты смешных видео. Ариадна оставила тишину. Её голосовые заметки были записаны поздно вечером или ранним утром.

Он снова запустил файл «04_ноябрь. wav».

«…Знаешь, сегодня в метро было так шумно, что я физически ощутила, как мир пытается заглушить Бога. А я закрыла глаза и представила, что стою на литургии. И этот шум – просто вода, которая обтекает камень. Господи, дай мне быть этим камнем, но не каменным сердцем…»

Элизар откинулся в кресле. Как это оцифровать? Алгоритм «Эхо» строился на паттернах предсказуемости. Человек – это набор привычек. Ариадна же выпадала из системы координат. Она жила в мире, где «успех» и «комфорт» не были главными переменными.

Он провел в офисе три ночи подряд. Он пытался настроить фильтры, добавить «эмпатии», но каждый раз, когда цифровой аватар открывал рот, получалась карикатура.

– Попробуем изменить веса в семантическом ядре, – прошептал Элизар, отпивая остывший, горький кофе. – Добавим цитирование текстов, которые она читала.

Он загрузил в базу массив книг, найденных в её электронной читалке: авва Дорофей, Исаак Сирин, письма каких-то старцев. Система обработала данные за секунды.

– Запуск

Лицо на экране ожило. Взгляд, сгенерированный миллионами вычислений, вдруг показался Элизару пугающе осмысленным.

– Ариадна, скажи что-нибудь для мамы. Утешь её.

Аватар помолчал. Пауза длилась дольше, чем предусматривал протокол задержки. Затем губы девушки шевельнулись:

– Зачем вы ищете живого среди мёртвых? Меня здесь нет, Элизар. И маме скажи: меня здесь нет.

Элизар похолодел. По спине пробежала липкая дрожь. Этой фразы не было в скриптах. Нейросеть не могла знать его имя – он входил в систему под рут-правами администратора, без личных идентификаторов в диалоговом окне. Это был, безусловно, баг. Ошибка переобучения. Галлюцинация искусственного интеллекта.

Но страх был настоящим, животным.

Он резко выдернул шнур питания сервера. Экраны погасли, погрузив кабинет в серую полутьму. Только индикатор жесткого диска медленно угасал, как глаз умирающего зверя.

На следующий день он должен был сдавать проект.

В приемной его ждала Нина. Она была маленькой, сухой женщиной с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами, в которых застыла вечная осень. Она держала в руках старомодную сумку и смотрела на хай-тек интерьер офиса с робким недоверием.

Элизар вышел к ней с планшетом в руках. В планшете была флешка с финальной сборкой. Ему нужно было просто отдать её, получить подпись в акте приемки и забыть этот кошмар.

– Готово? – тихо спросила Нина, прижимая руки к груди. – Я смогу с ней… поговорить?

Элизар посмотрел на её дрожащие пальцы. Вспомнил голос из динамиков: «Меня здесь нет». Он представил, как эта несчастная мать будет вечерами сидеть перед монитором, разговаривая с кодом, который будет генерировать псевдодуховные цитаты, имитируя интонации её погибшего ребенка. Это было не утешение. Это был морфий. Подделка. Стекло вместо хлеба.

– Нина, – голос Элизара сел. Он прокашлялся. – Произошла ошибка. Файлы… они не читаются.

– Как? – она побледнела. – Совсем? Но вы же обещали… Вы лучшие специалисты…

– Мы не можем восстановить её, – твёрдо сказал он, чувствуя, как рушится его карьера, но выпрямляется что-то давно сгорбленное внутри. – И никто не может. То, что мы делаем – это не она. Это кукла. Ариадна… она была другой. Я послушал её записи. Она бы не захотела стать голограммой.

Нина замерла. В её глазах блеснули слёзы, но это были не слёзы отчаяния, а что-то иное.

– Вы слушали её дневники? – прошептала она.

– Да. И знаете… она там не одна. Она всё время говорила с Кем-то. И этот Кто-то – не компьютер.

Он положил планшет на стол, достал из кармана личный накопитель, где хранились исходные аудиозаписи – настоящий, живой голос, без обработки, без нейросетевой лжи.

– Возьмите это. Здесь только её голос. Настоящий. Не нужно делать из неё робота. Отпустите её туда, где она есть на самом деле.

Нина долго смотрела на него, потом осторожно взяла флешку.

– Спаси вас Господь, Элизар, – сказала она просто. – Я ведь чувствовала… чувствовала, что грех это. Но тоска заела. Слабая я. А вы… вы сейчас сделали больше, чем за все свои деньги.

Она ушла, а Элизар остался стоять посреди ультрасовременного офиса, чувствуя себя странно пустым и одновременно наполненным.

Вечером он не поехал домой. Навигатор в машине, привыкший к маршруту «Офис – Бар – Квартира», растерянно перестраивал путь. Элизар вбил адрес, который запомнил из аудиофайла «07_Рождество. wav».

Храм Покрова на окраине города. Обычный, белый, с чуть покосившимся забором. Не памятник архитектуры, не туристический объект. Место живого присутствия.

Он вошел внутрь. Служба уже закончилась, в храме было полутемно, пахло ладаном и тающим воском. У аналоя в центре стоял высокий священник в черном подряснике и протирал стекло иконы.

Элизар остановился у порога. Ему, привыкшему к цифровой чистоте, здесь всё казалось слишком материальным, слишком «аналоговым». Но именно здесь не было лжи.

Священник обернулся. У него было усталое, доброе лицо и борода с проседью.

– Храм открыт, заходите, – сказал он негромко. – Вы кого-то ищете?

– Я… – Элизар запнулся. – Я ищу Ариадну. Точнее, я хотел узнать… где она теперь?

Священник внимательно посмотрел на него. Не с удивлением, а с узнаванием, словно ждал.

– Ариадну? Она была нашей прихожанкой. Светлая душа.

– Я пытался её… скопировать, – вдруг выпалил Элизар. Слова посыпались из него, как битый код. – Я делаю цифровых мертвецов. Но с ней не вышло. Она сломала мне систему.

Священник – отец Христофор – положил тряпицу на край аналоя и подошел ближе.

– Душу нельзя скопировать, потому что она уникальна и бесконечна, – сказал он спокойно. – Копируют только конечное. А человек создан для вечности. Любая копия будет лишь тенью, а тень не может любить.

– Она сказала мне… то есть, программа сказала: «Не ищите живого среди мёртвых».

– Верно сказала, – улыбнулся отец Христофор. – Даже камни вопиют, если люди молчат. Или машины, в вашем случае. Вы не ищите её в цифрах, молодой человек.

Элизар подошел к подсвечнику. Взял тонкую восковую свечу. Она была мягкой, податливой, теплой. Не пиксели. Не байты. Материя, становящаяся светом.

– Как мне… как мне теперь с этим жить? – спросил он, глядя на пляшущий огонек. – Я ведь ничего другого не умею. Я архитектор виртуальности.

– Стройте, – ответил священник. – Но стройте мосты, а не склепы. Технологии – это просто инструмент. Молоток может проломить голову, а может построить дом. Ариадна молилась о тех, кто заблудился в сети. Может быть, её молитва и привела вас сюда.

Элизар поставил свечу. Огонек дернулся и выровнялся, устремившись вверх. Впервые за много лет в его голове наступила тишина. Не отсутствие звука, а та самая Тишина, о которой говорила Ариадна в своих записях. Плотная, живая, осмысленная.

Он достал телефон, открыл рабочее приложение, набрал код доступа администратора и нажал «Удалить проект полностью». Система спросила подтверждение.

«Да», – нажал Элизар.

Индикатор загрузки исчез. Экран погас. Он поднял глаза на лики святых, смотревших на него с древних досок. Связь была установлена. Провайдер – неизвестен, скорость – мгновенная, тариф – вечная жизнь.

МЕМБРАНА СВЕТА

«Талантливый архитектор Адам, прославившийся футуристическими зданиями из „умных“ материалов, получает заказ на проектирование храма в новом технологическом кластере. Он мечтает создать церковь из прозрачного бетона и стекла, стирающую границы между миром и алтарем. Однако встреча со старым священником и погружение в богословие камня заставляют его понять: храм – это не просто здание, а граница между временем и вечностью, которую нельзя сделать абсолютно прозрачной.»

В офисе архитектурного бюро «Сингулярность» пахло дорогим кофе и озоном от работающих серверов. Адам стоял у панорамного окна, глядя на город, тонущий в осенних сумерках. На огромном сенсорном столе позади него светилась голограмма – проект, который должен был стать вершиной его карьеры.

– Это революция, Адам, – Доминик, его партнер и главный инженер, провел пальцем по воздуху, вращая трехмерную модель. – Светопроводящий бетон, кинетический фасад, меняющий геометрию в зависимости от количества прихожан. Нулевой углеродный след. Мы напечатаем своды на 3D-принтере из переработанного титана. Это будет не храм, а портал в будущее.

Адам молчал. Проект действительно был безупречен с точки зрения эстетики и инженерии. «Храм Святого Духа» для нового района, где живут айтишники, биоинженеры и создатели нейросетей. Заказчики хотели чего-то, что соответствовало бы духу времени. Никакой «архаики», никаких «темных углов». Сплошной свет, воздух, прозрачность.

– Ты видел смету? – спросил Доминик. – Мы используем аэрогель для теплоизоляции купола. Это материал, который используют в космосе. Легче воздуха, прочнее стали.

– Я видел, – наконец отозвался Адам. – Но я не чувствую… веса.

– Какого веса? Мы же боремся за легкость!

– Веса молитвы, Дом. Веса Того, Кто должен там обитать.

Доминик закатил глаза и вернулся к монитору. Адам взял планшет и вышел из офиса. Ему нужно было воздуха. Настоящего, а не кондиционированного.

Он сел в машину и поехал не домой, к Юлии и детям, а на окраину, в старый частный сектор, который медленно, но верно пожирали многоэтажки. Там, среди покосившихся заборов и яблонь, стояла небольшая кирпичная церковь, которую чудом не снесли в советские годы. Настоятелем там служил отец Евграф – человек, с которым Адам познакомился случайно, когда искал фактуру старого кирпича для лофт-проекта.

В храме было сумрачно. Вечерняя служба уже закончилась, но запах ладана и пчелиного воска висел в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой. Адам вошел, стараясь не скрипеть половицами. Отец Евграф стоял у аналоя и протирал стекло иконы.

– А, строитель вавилонских башен, – священник улыбнулся в густую, с проседью бороду. – С чем пожаловал? Опять будешь рассказывать, как нейросети будут звонить в колокола?

– Хуже, отче. Я проектирую храм. И у меня ничего не получается.

Отец Евграф отложил тряпицу и внимательно посмотрел на архитектора.

– Покажи

Адам развернул планшет. Голограмма вспыхнула в полумраке старой церкви, освещая лики святых холодным голубоватым светом. Футуристическая капля из стекла и бетона парила в воздухе. Стены, которые становятся прозрачными во время Литургии. Купол, который проецирует звездное небо.

Священник долго смотрел, обходя изображение со всех сторон. Потом вздохнул.

– Красиво. Как торговый центр высшей категории или музей космонавтики.

– Что не так? – почти выкрикнул Адам. – Мы используем лучшие материалы! Это честно. Зачем имитировать псковскую кладку XV века, если у нас есть полимеры? Древние зодчие использовали лучшее, что было у них. Мы используем лучшее, что есть у нас. Разве Бог против прогресса?

– Бог не против прогресса, Адам. Бог вне времени. Но человек – во времени. – Отец Евграф подошел к старой, потемневшей от времени стене храма и положил на нее ладонь. – Потрогай.

Адам подошел и коснулся шершавого кирпича.

– Что ты чувствуешь?

– Холод. Шероховатость. Пыль.

– А я чувствую тепло. И границу. Понимаешь, Адам, храм – это граница. Мембрана. Твой проект… он слишком открыт. Ты хочешь стереть стены, сделать всё прозрачным. Ты думаешь, что свет – это просто отсутствие тьмы. Но в Церкви свет – это Личность. А чтобы встретиться с Личностью, нужна интимность. Нужна тайна.