Индекс пресыщения. Православные рассказы

Индекс пресыщения

Православные рассказы

Алексей Королевский

Иллюстратор ChatGPT

© Алексей Королевский, 2026

© ChatGPT, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0069-0780-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НАВИГАЦИЯ ПО КРОВИ

«История о человеке, привыкшем доверять только цифрам и чертежам, который через старую метрическую книгу и историю затопленного села обретает не просто предков, но и Того, Кто всё это время держал их всех в Своей руке.»

Никандр не любил старину. Старина пахла пылью, распадом и иррациональностью. В его жизни, выверенной до миллиметра, как чертеж несущей конструкции вантового моста, не было места сентиментальности. Он работал главным инженером в крупном логистическом холдинге, проектировал маршруты, оптимизировал потоки и считал, что любую проблему можно решить правильным алгоритмом. Ему было сорок три года, он был холост, подтянут и стерилен в своих привязанностях.

Когда умерла тетка Ираида, единственная родственница, с которой он поддерживал вялую связь в виде поздравительных сообщений, Никандр воспринял это как очередную логистическую задачу. Похороны, оформление документов, продажа старой квартиры на окраине. Всё прошло гладко, пока он не наткнулся на коробку из-под обуви, перевязанную бечевкой. На крышке химическим карандашом было выведено: «Для Ника. Не выбрасывать».

Внутри не было ни денег, ни драгоценностей. Только стопка пожелтевших бумаг и толстая, обтянутая потрескавшейся кожей книга с медными уголками. Метрическая книга церкви села Белый Яр за 1912—1918 годы.

Никандр хотел сдать находку в макулатуру или музей, но что-то его остановило. Может быть, странное ощущение тепла, исходящее от обложки, словно кожа хранила температуру чьих-то рук. Вечером, под холодным светом галогеновой лампы в своем лофте, он открыл первую страницу.

Почерк писавшего был каллиграфическим, летящим, с нажимом, выдававшим характер твердый, но милосердный. «Родился… Крещен… Восприемники…». Имена, имена, имена. Потоки людей, давно ставших землей. Никандр листал страницы, испытывая странное головокружение, будто смотрел в колодец. На полях, нарушая строгий регламент консистории, дьякон – а подпись везде стояла одна: «диакон Созонт» – делал пометки.

«День был солнечный, стрижи низко летали. Младенец кричал громко, быть ему певчим».

«Венчались в метель. Господи, укрой их от житейских бурь».

«Отпевали раба Божия Протаса. Тихо ушел, как свеча догорела».

Никандр нашел свою фамилию ближе к концу. 1916 год. Запись о рождении его деда. Но поразило его не это. В конце книги, где страницы стали шершавыми и серыми, почерк Созонта изменился. Он стал торопливым, сбивчивым.

«Приходили из уезда. Требовали ключи и опись серебра. Сказал, что серебро у нас одно – души человеческие. Грозили».

Последняя запись датировалась ноябрем восемнадцатого. Она была короткой, чернила расплылись, словно от капли воды: «Если кто прочтет сие через годы – помолись о нас. Мы не исчезли, мы ушли в основание. Кровь не водица, она – путь к Небу».

Никандр закрыл книгу. Впервые в жизни его безупречная логика дала сбой. Он полез в интернет. Село Белый Яр. Статус: упразднено. Причина: затопление при строительстве ГЭС в пятидесятые годы. Теперь там было водохранилище. Огромная масса воды, скрывшая под собой дома, сады и ту самую церковь, где служил диакон Созонт.

Следующие две недели прошли как в тумане. Никандр плохо спал. Ему снилась темная вода, сквозь которую пробивался свет лампад. Он нашел в архивах справку: Созонт был арестован, следы затерялись в пересыльных лагерях. Но в метрической книге он остался живым – хранителем памяти целого села, которое стерли с лица земли ради электричества.

– Зачем мне это? – спрашивал себя Никандр, глядя на свое отражение в зеркале лифта. – Я современный человек. Это просто генетика. Совпадение кодов.

Но код не давал покоя. В субботу он сел во внедорожник и поехал на север. Пятьсот километров. Навигатор вел его через леса, где асфальт сменялся грунтовкой, а потом и вовсе исчезал под снегом. Он выехал к берегу водохранилища уже в сумерках. Огромное ледяное поле уходило за горизонт. Ветер здесь был колючим, злым.

На берегу стоял одинокий вагончик с трубой, из которой шел дым. Рядом – поклонный крест. Никандр вышел из машины. Тишина здесь была не такой, как в его звукоизолированной квартире. Она была плотной, звенящей.

Дверь вагончика скрипнула. На порог вышел старик в стеганой жилетке поверх подрясника. Седая борода, цепкие, молодые глаза.

– Заблудился, мил человек? Или ищешь чего? – голос был хрипловатым, но спокойным.

– Я… – Никандр замялся. – Я, кажется, родственников ищу. Точнее, место, где они жили.

Старик кивнул, будто ждал его.

– Многие ищут. Вода память прячет надежно, но сердце – оно ведь глубже любого дна. Заходи, чаем напою. Я отец Амфилохий. Служу здесь, присматриваю за «подводным флотом» Господним.

Внутри вагончика пахло травами и ладаном. На стене висела карта водохранилища, где красными точками были отмечены затопленные храмы.

– Белый Яр? – переспросил отец Амфилохий, наливая кипяток в эмалированную кружку. – Знаю. Там храм Архангела Михаила был. Крепкий, каменный. Говорят, когда воду пускали, он до последнего стоял, колокольня только из воды торчала, пока ледоход не снес.

Никандр достал из сумки метрическую книгу. Священник надел очки, перевязанные синей изолентой, и долго, благоговейно гладил обложку.

– Живая… – прошептал он. – Созонт писал. Слышал я о нем. Молитвенник был. Люди говорили, он, когда красные пришли, не за себя боялся, а за то, что детей крестить некому будет.

– Он мой прадед, – глухо сказал Никандр. – Я ничего о нем не знал. Я вообще… неверующий.

Отец Амфилохий поднял на него глаза. В них не было осуждения, только легкая улыбка.

– Неверующий, говоришь? А проехал полтысячи верст ради старой тетрадки. Кровь, брат, она умнее головы. Твой прадед за тебя молился, когда тебя еще и в проекте не было. А молитва – она не радиоволна, она не затухает. Она ждет, пока приемник заработает.

– Какой приемник?

– Душа твоя. Вот ты сейчас здесь сидишь. Почему? Потому что Созонт в восемнадцатом году написал эти строки. Он тебе письмо отправил через век. А ты получил.

Никандр вышел на улицу. Ночь уже накрыла ледяную пустыню. Где-то там, внизу, под метрами черной воды и ила, стояли стены, слышавшие голос его предка. Стены, впитавшие молитвы о «венчающихся в метель» и «уходящих тихо». Он вдруг остро, до боли в груди, осознал, что он не одинок. Что он – не просто случайный набор атомов, а звено в цепи, которую пытались разорвать, но не смогли.

Он представил Созонта – вероятно, худого, в потертом стихаре, который пишет при свете огарка, зная, что завтра за ним придут. Пишет не для отчета, а для Вечности. И для него, Никандра.

Ветер стих. Никандр посмотрел на звездное небо – такое чистое, какое бывает только вдали от городов. Ему показалось, что небо и лед – это две страницы одной книги, и он сейчас стоит между ними, как закладка.

– Отец Амфилохий, – позвал он, не оборачиваясь. Священник стоял на крыльце.

– Да?

– А что нужно, чтобы… чтобы ответить? На это письмо.

– Для начала – просто согласиться, – ответил священник, подходя и становясь рядом. – Согласиться с тем, что ты не сирота в этом мире. Что у тебя есть Отец. И что ты вернулся домой.

Никандр снял дорогую перчатку и коснулся рукой холодного поручня. Холод обжег, но это был живой холод, настоящий.

– Я хочу креститься, – сказал он. Слова дались удивительно легко, словно они всегда лежали у него на языке, просто он забывал их произнести.

– Дело доброе, – серьезно кивнул отец Амфилохий. – Завтра воскресенье. Литургия будет в соседнем селе, тут недалеко. Поедем. А пока давай-ка книгу посмотрим. Там на полях, может, еще что важное написано. Навигация, брат, дело тонкое.

Никандр улыбнулся – впервые за долгое время искренне, без иронии. Он чувствовал, как внутри него перестраиваются сложные, запутанные маршруты, выпрямляясь в одну, ясную и светлую дорогу. Лед под ногами казался теперь не крышкой гроба, а прозрачным стеклом, сквозь которое на него смотрели с любовью и надеждой.

Навигация по крови привела его в порт приписки.

НИЖНЯЯ НОТА БЫТИЯ

«История о человеке, привыкшем маскировать неприглядную реальность изысканными ароматами, который через преодоление брезгливости и служение отверженным открывает для себя, что истинное благоухание духа невозможно синтезировать в лаборатории.»

Куприян жил в мире, где воздух стоил денег. В прямом смысле. Он был ольфакторным дизайнером – архитектором запахов для пространств, где бедность и старость были законодательно запрещены негласным кодексом успеха. Торговые центры, холлы пятизвездочных отелей, закрытые клубы – везде, где появлялся Куприян со своим кейсом пробников, исчезал запах реальности. На смену ему приходили «Белый чай с бергамотом», «Кожа и сандал» или «Морозный инжир».

Его нос был совершенным инструментом, откалиброванным на улавливание малейшего диссонанса. Куприян ненавидел метро, дешевые столовые и запах мокрой шерсти. Он жил в стерильной квартире на двадцатом этаже, где система фильтрации создавала атмосферу высокогорного луга. Люди для него делились на ноты: верхние – легкие и приятные, но быстро улетучивающиеся; и базовые – тяжелые, мускусные, от которых хотелось отмыться.

– Нам нужно что-то более… человечное, – сказал заказчик, владелец сети частных клиник. – Пациенты нервничают. Нужен запах доверия. Сможете синтезировать доверие, Куприян?

Куприян усмехнулся. Он мог синтезировать даже запах счастья, если бюджет позволял. Но «доверие» не выходило. Все формулы отдавали то ванильной фальшью, то стерильным бинтом.

В поисках «органической теплоты» он решил прогуляться по старому району города, подальше от делового центра. Был ноябрь, промозглый и серый. Ветер нес запах прелой листвы и выхлопных газов. Куприян морщился, пряча нос в кашемировый шарф. Он свернул в арку, пытаясь срезать путь к парковке, и наткнулся на них.

У глухой стены кирпичного гаража стояла очередь. Люди в раздутых пуховиках, в шапках, натянутых на брови, переминались с ноги на ногу. Пахло так, что у Куприяна перехватило дыхание: немытым телом, дешевым табаком, перегаром, гноящимися ранами и бедой. Этот букет ударил в его чувствительные рецепторы, как кувалда. Он хотел развернуться и бежать, но путь преградил микроавтобус с надписью «Ангар милосердия».

Из машины выгружали баки с супом. Энергичная женщина в ярком жилете командовала процессом.

– Марта, там бинтов не хватит! – крикнул кто-то из глубины фургона.

– Порвем простыни! – отозвалась она и, заметив застывшего Куприяна, вдруг рявкнула: – Мужчина! Не стойте столбом. Помогите бак донести, спины у всех сорваны.

Куприян хотел сказать, что он здесь случайно, что его руки застрахованы, что его пальто стоит как этот микробус. Но властный тон Марты и десятки глаз, устремленных на него, сработали гипнотически. Он шагнул вперед, подхватил липкую ручку тяжелого термоса и потащил.

Запах стал невыносимым. Это была сама эссенция страдания, которую он всю жизнь пытался заглушить своими «Морозными инжирами».

– Ставь сюда, – скомандовала Марта. – Ты новенький? Откуда узнал про точку?

– Я… я просто мимо шел, – пробормотал Куприян, доставая платок, чтобы вытереть руки. Платок пах лавандой. Здесь это казалось кощунством.

– Мимо, значит. Ну, раз пришел, не уходи. На раздаче людей нет. Бери половник.

Он остался. Не из жалости, а из какого-то странного ступора, смешанного с профессиональным любопытством исследователя, попавшего в эпицентр катастрофы. Он разливал горячую кашу, стараясь не смотреть на руки, которые тянулись за тарелками – черные, распухшие, с обломанными ногтями.

К концу часа к нему подошел старик. У него была густая, спутанная борода и ясные, пугающе детские глаза. От него пахло особенно тяжело – застарелой болезнью.

– Благодарствую, добрый человек, – сказал старик, принимая тарелку. – Меня Агап зовут. А тебя как величать?

– Куприян.

– Куприян… Киприан, значит. Волхв бывший. Сильное имя. Ты нос-то не вороти, Куприян. Запах – он ведь не снаружи, он изнутри идет.

Куприян вздрогнул. Старик словно прочитал его мысли.

– У меня профессиональное обоняние, – сухо сказал он. – Я чувствую всё острее других.

– Острее, говоришь? – Агап улыбнулся, обнажив редкие зубы. – А ты попробуй не носом чуять, а сердцем. У сердца ноздрей нет, оно смрада не боится.

На следующей неделе Куприян вернулся. Он сказал себе, что это полевое исследование. Что ему нужно найти «антитезу» этому запаху, чтобы создать идеальный аромат чистоты.

Марта определила его в санитарный модуль – палатку с душевыми и перевязкой. Это был ад для ольфакторного дизайнера. Здесь нужно было снимать с людей одежду, которая вросла в кожу, состригать колтуны, обрабатывать трофические язвы.

– Надевай респиратор, – бросил ему волонтер-студент. – Иначе вывернет.

Куприян надел. Но запах просачивался даже через фильтры. Он стоял над Агапом, который пришел помыться. Старик с трудом стягивал с себя лохмотья. Его ноги были покрыты коркой грязи и струпьями. Куприяна мутило. Вся его эстетическая натура бунтовала. «Зачем это? – кричало всё внутри. – Это биомусор, это нельзя отмыть, это нужно утилизировать или спрятать!»

В палатку вошел священник. Невысокий, седой, в черном подряснике, на который был накинут белый медицинский халат. Это был отец Иосиф. Куприян видел его пару раз – он приезжал исповедовать и причащать тех, кто просил.

Отец Иосиф подошел к Агапу, который стыдливо пытался прикрыть язвы на ногах остатками штанов.

– Ну что, брат Агап, давай-ка мы тебя в порядок приведем, – голос священника звучал буднично и весело. Он не надел ни перчаток, ни маски. Он просто опустился на колени перед стариком и начал осторожно разматывать присохшие бинты.

Куприян замер. Он ждал, что священник поморщится. Что задержит дыхание. Но отец Иосиф дышал ровно. Он разговаривал с Агапом о погоде, о каком-то общем знакомом, и его руки были спокойны и нежны.

– Отче, – тихо спросил Куприян, когда Агапа увели в душевую кабину. – Как вы… как вы это выносите? Этот запах?

Отец Иосиф поднял на него глаза. В них не было геройства, только усталость и теплая ирония.

– А чем здесь пахнет, Куприян?

– Гниением. Распадом. Смертью.

– Да? – священник вытер руки полотенцем. – А я чувствую другое. Здесь пахнет полем битвы. Тяжелой битвы за образ Божий. Когда икону находят в грязи, она ведь тоже пахнет землей и сыростью. Но мы целуем её, не вытирая. Потому что под грязью – Лик.

Он помолчал и добавил:

– Знаешь, в древности говорили, что грех смердит. Мы все смердим, Куприян. Гордыня пахнет хуже, чем гноящаяся нога Агапа. Просто мы научились поливать гордыню дорогими духами.

Эти слова ударили Куприяна сильнее, чем зловоние в палатке. Он вспомнил свои «ароматы успеха», свои попытки замаскировать пустоту ванилью. Он всю жизнь боролся с последствиями, не видя причины.

В тот вечер он впервые снял респиратор. Он взял губку и помог Агапу отмыть спину. Теплая вода, запах дешевого хозяйственного мыла, пар. И вдруг сквозь этот пар проступило что-то еще. Запах чистого, живого человеческого тела. Младенчески беззащитный запах отмытой кожи.

Это была та самая «базовая нота», которую он не мог найти в лаборатории. Нота смирения.

Прошло три месяца. Куприян не бросил работу, но его композиции изменились. Заказчики недоумевали: из его ароматов исчезла глянцевая сладость, появилась какая-то строгая, почти суровая глубина.

В воскресенье утром он стоял в храме. Отец Иосиф совершал каждение. Дым ладана плыл над головами, смешиваясь с запахом восковых свечей, лампадного масла и… людей. Здесь было много разных людей. Бабушки в старых пальто, молодые семьи, работяги. И где-то в углу, у иконы Николая Чудотворца, стоял Агап – чистый, в аккуратной куртке, которую нашла ему Марта.

Куприян вдохнул этот воздух. Раньше он разложил бы его на формулу: C10H16 (терпены ладана) плюс альдегиды пота, плюс парафин. Теперь он чувствовал цельность.

Хор пел «Херувимскую». Куприян закрыл глаза. Он понял, что ладан в церкви нужен не для того, чтобы скрыть запах толпы, как он думал раньше. Ладан – это молитва, которая, поднимаясь вверх, преображает тяжелый воздух земных скорбей в дыхание вечности.

Он подошел к Чаше. От отца Иосифа пахло не дорогим парфюмом, а тем самым ладаном и немного – тем самым хозяйственным мылом из санитарной палатки. И хлебом. И вином.

– Причащается раб Божий Киприан, – произнес священник.

Куприян принял Святые Дары. Вкус был реальным. Самым реальным из всего, что он знал. Впервые в жизни он не анализировал послевкусие. Он просто знал, что этот момент ничем не пахнет, потому что он выше любого чувства. Это была тишина, в которой растворились все искусственные ароматы мира.

Выйдя из храма, он глубоко вдохнул морозный воздух. Пахло снегом и дымом из печных труб частного сектора. Пахло жизнью, которую не нужно исправлять, а нужно просто любить.

МЕЛИОРАЦИЯ ПУСТОТЫ

«История о том, как одинокий старик в „каменном мешке“ спального района начал тихую битву с энтропией и равнодушием. Превращая мертвую землю под окнами многоэтажки в сад, он невольно возделывает и души соседей, доказывая, что смирение – это не слабость, а великая созидательная сила.»

Двор напоминал дно гигантского бетонного колодца. Двадцатипятиэтажные башни, облицованные дешевым вентфасадом цвета пасмурного неба, сходились здесь углами, оставляя внизу клочок земли, на который солнце попадало лишь на час в полдень. Эту территорию давно поделили между собой стихийная парковка, ржавые мусорные контейнеры и вездесущая серая пыль, покрывавшая мир тонким слоем безнадежности.

Анисим Петрович смотрел на этот пейзаж с балкона третьего этажа и чувствовал, как внутри него самого разрастается такая же серая пустыня. Всю жизнь он проработал лесничим в тверских лесах, знал язык мхов и характер корабельных сосен, а на старости лет, овдовев, оказался «эвакуирован» дочерью в этот город. Дочь, Ангелина, была женщиной стремительной, современной и вечно занятой. Она любила отца деятельной, сухой любовью: купила ему ортопедический матрас, забила холодильник йогуртами и умчалась покорять карьерные вершины, оставив старика наедине с гулом лифтов и чужими голосами за стеной.

– Пап, ну чего ты киснешь? – говорила она по видеосвязи. – Тут же цивилизация. Поликлиника рядом, магазин в доме. Живи и радуйся.

Анисим молчал. Ему было тесно. Не квартире тесно, а душе. Здесь земля была закатана в асфальт, как покойник в цинк. Ему казалось, что он слышит, как она задыхается там, внизу.

В один из дней, когда осенняя хмарь особенно давила на виски, Анисим Петрович спустился во двор. В руках у него была старая саперная лопатка, которую он нашел в кладовке зятя, и полиэтиленовый пакет. Он подошел к проплешине у подъезда – пятачку вытоптанной глины, перемешанной с окурками и щебнем. Именно сюда обычно загонял свой огромный черный внедорожник сосед со второго этажа, мрачный бородач по имени Спартак.

Старик перекрестился, прошептал: «Господи, благослови начало», и вонзил лопатку в твердую, как камень, корку. Глина поддавалась неохотно. Она была мертвой, спрессованной колесами. Анисим работал медленно, методично выбирая из земли куски кирпича, осколки стекла, пластиковые крышки. Проходившие мимо жильцы косились на него с опаской. В современном городе человек, копающийся в земле без униформы коммунальщика, вызывает подозрение.

– Дед, ты чего тут клад ищешь? – хохотнул пробегавший мимо подросток Емельян, вечно уткнувшийся в телефон.

– Душу ищу, Емелюшка, – тихо ответил Анисим, не разгибая спины. – Землицу освобождаю. Ей дышать надо.

Емельян фыркнул и убежал, а Анисим продолжил. К вечеру у него ныла поясница, но на душе стало чуть светлее. Он вскопал квадрат метр на метр. На следующий день он принес из лесопарка, до которого нужно было ехать три остановки на автобусе, два тяжелых ведра с настоящей, живой землей. Он возил эту землю тайком, как контрабанду, понемногу подсыпая её в мертвую глину двора.

Первый конфликт случился через неделю. Спартак, вернувшись ночью с работы, по привычке хотел заехать на «свое» место у подъезда, но обнаружил там аккуратно огороженный колышками квадрат, внутри которого сидели выкопанные где-то кустики папоротника и бледные хосты.

Спартак вышел из машины, хлопнув дверью так, что задрожали стекла на первых этажах. Он подошел к грядке, пнул колышек и заорал в темноту окон:

– Кто тут ландшафтным дизайном занимается?! Я сейчас этот гербарий на колеса намотаю!

Анисим не спал. Он слышал этот крик, и сердце его сжалось – не от страха, а от жалости к этому крикливому, большому человеку, которому некуда поставить свою железную коробку. Старик начал молиться. Не о том, чтобы Спартак ушел, а о том, чтобы Господь умягчил его сердце. Утром Анисим вышел восстанавливать порушенное. Папоротник был сломан, оградка смята. Он молча, без злобы, выпрямил колышки, подвязал сломанный стебель бинтиком и полил землю.

Так началась их тихая война. Спартак парковался впритык к клумбе, выхлопная труба дымила прямо в листья хостам. Анисим каждое утро смывал копоть с листьев влажной тряпочкой, как умывают лицо больному ребенку. Он сажал новые цветы – неприхотливые, тенелюбивые: бадан, астильбу, бруннеру. Он покупал их на пенсию, отказывая себе в лишнем куске сыра.

Однажды в воскресенье Анисим Петрович поехал в храм на окраине. Служил отец Дамаскин – священник строгий, но проницательный. На исповеди Анисим покаялся:

– Грешен, отче. Унываю я. Сажаю сад, а его топчут. И гнев подступает, хочется выйти и накричать. А ведь знаю, что зло злом не победить.

Отец Дамаскин накрыл его епитрахилью и сказал:

– Ты, Анисим, не цветы сажаешь. Ты любовь прививаешь к дичку. А это дело долгое, кровавое иногда. Ты не жди результата. Ты просто делай. Камень вода точит, а сердце – милость. Если сад твой выживет – хорошо. А если в душе того человека хоть трещинка появится, через которую свет зайдет – вот это будет настоящий урожай.

Анисим вернулся домой окрыленный. Он решил расширить сад. Теперь он копал уже вдоль всего дома. Соседи, видя упорство старика, разделились на два лагеря. Одни крутили пальцем у виска, называя его «городским сумасшедшим», другие начали робко здороваться. Ангелина, приехав навестить отца, сначала ругалась:

– Папа, тебе нельзя тяжести таскать! Надорвешься! Зачем тебе это надо? Вон, коммунальщики пусть сажают.

– Они по инструкции сажают, Ангелушка, – улыбался Анисим. – А я по любви. Разница большая.

Зима выдалась снежная. Анисим каждый день выходил с лопатой, но теперь не копать, а укрывать свои «питомцев» снегом, чтобы не вымерзли. Спартак по-прежнему ставил машину рядом, но на саму клумбу больше не заезжал – то ли боялся повредить бампер о колышки, которые Анисим заменил на основательные камни, то ли что-то еще его сдерживало.

Перелом случился в марте, когда снег начал сходить, обнажая черную, грязную землю. Анисим слег. Давление скакнуло так, что врачи скорой запретили даже вставать. Он лежал в своей комнате, глядя в потолок, и душа его болела о саде. Там сейчас, под ледяной коркой, задыхались первоцветы, которые он высадил осенью. Там нужно было отвести талую воду, убрать мусор, который накидали за зиму из окон.

Три дня он не появлялся во дворе. На четвертый день, превозмогая слабость, он подполз к окну. И замер.

Внизу, на его участке, кто-то копошился. Фигура была крупная, в дорогой куртке. Человек неумело, но старательно орудовал лопатой, прорывая канавку для отвода воды. Рядом стоял Емельян и держал большой мешок для мусора, куда мужчина кидал прошлогодние бутылки.

Это был Спартак. Тот самый Спартак, что грозился намотать папоротники на колеса.

Анисим прижался лбом к холодному стеклу и заплакал. Слезы текли по морщинам, горячие и светлые. Он видел, как Спартак остановился, вытер пот со лба, что-то сказал мальчишке, и тот, улыбнувшись, побежал к подъезду. Через минуту они вернулись с какой-то коробкой. Спартак достал из нее садового гнома – нелепого, яркого, в красном колпаке – и торжественно водрузил его посреди клумбы, рядом с пробивающимися ростками крокусов.