Несомненно. О вещах, не требующих доказательств

Теперь задайте себе вопрос: откуда вы это знаете?

Не в смысле «кто вам сказал» – это мы выясним позже. В смысле: какова природа вашей уверенности? Видели ли вы своими глазами вращение Земли вокруг Солнца? Считали ли клетки? Были ли в Улан-Баторе и проверяли ли, что это действительно столица, а не, скажем, второй по величине город?

Ответ на большинство этих вопросов, вероятнее всего, будет отрицательным.

Здесь нет упрёка. Никто из нас не считал клетки в своём теле и не наблюдал вращение планет из космоса. Перед нами просто констатация примечательного обстоятельства: большая часть того, что мы называем «знанием», представляет собой карту территории, на которой мы никогда не были.

Альфред Коржибски, создатель общей семантики, сформулировал это изящно: карта – не территория. Слово «кошка» не мяукает и не царапается. Меню не утоляет голод. Описание – не вещь.

Но Коржибски говорил о языке и мышлении. Расширим метафору. Не только слова отличаются от вещей. Наши представления о мире – во всей их грандиозной сложности – тоже являются картой. Картой, составленной по большей части не нами.

Попробуем разделить всё, что вы «знаете», на категории – в зависимости от источника.

Первая категория: то, что вы наблюдали лично. Вода мокрая. Огонь горячий. Яблоко падает вниз, а не вверх. Ваша кошка мяукает по утрам, требуя еды. Эти знания непосредственны. Вы не верите в мокрость воды – вы её ощущали. Много раз. При разных обстоятельствах. Это территория, которую вы исследовали лично.

Вторая категория: то, что вам сообщили люди, которым вы доверяете и которых знаете лично. Ваша мать рассказала, что вы родились в определённом городе. Ваш друг описал свою поездку в Японию. Коллега объяснил, как работает новая система в офисе. Это уже карта – но карта, составленная знакомым картографом. Вы знаете его почерк, его склонность преувеличивать или преуменьшать, его компетентность в данном вопросе.

Третья категория: то, что вам сообщили люди, которых вы не знаете, но которым принято доверять. Учитель в школе. Автор учебника. Диктор новостей. Эксперт в телевизионной программе. Автор статьи в энциклопедии. Это карта, составленная анонимным картографом. Вы не знаете, насколько он компетентен, насколько честен, какие у него могут быть мотивы для искажения. Вы доверяете институту, который его уполномочил: школе, издательству, телеканалу, научному журналу.

Четвёртая категория: то, что «всем известно». У этого знания нет конкретного источника. Оно просто есть – как воздух, как гравитация. Земля круглая. Вселенной тринадцать миллиардов лет. Эволюция – факт. Вакцины безопасны. Изменение климата реально. Это даже не карта – это фон, на котором карта нарисована. Мы не помним, когда и от кого это узнали. Это было всегда.

Примечательно, что переход между категориями происходит незаметно. Ребёнок получает информацию от учителя – это третья категория. Через двадцать лет взрослый человек уже не помнит источника. Знание переместилось в четвёртую категорию. Оно стало «очевидным». «Всем известным». Частью фона.

Механизм забывания источника работает безотказно. Мы помним что, но забываем откуда. И это забвение превращает веру в иллюзию знания.

Попробуйте проделать небольшое упражнение – из тех, что можно выполнить за чашкой чая, не вставая с кресла. Возьмите лист бумаги. Напишите двадцать утверждений, которые вы считаете истинными. Любых – от бытовых до космологических. Затем рядом с каждым отметьте категорию: первая, вторая, третья или четвёртая.

Результат, вероятнее всего, окажется несколько обескураживающим.

Большинство людей, впервые проделывающих это упражнение, обнаруживают, что первая категория подозрительно пуста. Там оказываются вещи вроде «кофе по утрам горячий» и «моя собака лает на почтальона». Всё остальное – от географии до физики, от истории до биологии – распределяется между третьей и четвёртой категориями. Вторая категория – знания от знакомых людей – тоже оказывается скромной: друзья и родственники редко обсуждают возраст вселенной или механизм фотосинтеза.

Закономерность устойчива: чем грандиознее утверждение, тем дальше оно от первой категории. Мелкие, скромные факты мы знаем непосредственно. Вода мокрая – первая категория. Возраст вселенной – четвёртая.

Можно возразить: а разве это плохо? Разве не так устроено человеческое познание? Мы стоим на плечах гигантов. Мы используем накопленное знание предыдущих поколений. Один человек не может проверить всё – поэтому мы распределяем бремя проверки между специалистами.

Возражение совершенно справедливое. Распределённое познание – не порок. Отметим лишь, что оно – распределённое. То есть основанное на доверии. Мы верим, что специалисты проверили. Мы верим, что институты контролируют качество проверки. Мы верим, что система работает.

Вера – прекрасная вещь. Ничего дурного в ней нет. Полезно лишь отличать веру от знания.

Когда вы говорите «я знаю, что вода мокрая» – это знание. Вы проверяли. Многократно.

Когда вы говорите «я знаю, что вселенной тринадцать миллиардов лет» – это вера. Вы верите людям, которые, по вашему мнению, это проверяли. Вы верите методам, которые они использовали. Вы верите институтам, которые их контролируют.

Возможно, эта вера полностью обоснована. Возможно, специалисты компетентны, методы надёжны, институты честны. Здесь нет утверждения об обратном.

Обратим внимание лишь на природу этой уверенности. Это не наблюдение – это доверие. Не территория – карта. Не знание – убеждение.

Различие может показаться педантичным. Какая разница, как называть – знанием или убеждением, – если результат один? Разница, впрочем, есть. Знание не требует защиты. Если кто-то скажет вам, что вода сухая, вы не почувствуете угрозы. Вы предложите ему потрогать воду. Убеждение – требует. Если кто-то усомнится в возрасте вселенной, возникнет дискомфорт. Появится желание защитить свою позицию, найти аргументы, сослаться на авторитеты.

Это хороший диагностический тест. Если сомнение вызывает раздражение – перед вами, вероятнее всего, убеждение, а не знание. Знание спокойно. Знание не нуждается в защите. Знание можно продемонстрировать.

Попробуйте провести эксперимент. Скажите вслух: «Возможно, вода не мокрая». Вы почувствуете абсурдность утверждения, возможно – лёгкое веселье. Никакого дискомфорта.

Теперь скажите: «Возможно, общепринятая хронология истории ошибочна». Или: «Возможно, современная космология неверна в своих основаниях». Отметьте свою реакцию. Если появилось напряжение, желание возразить, внутренний голос, перечисляющий аргументы в защиту, – вы обнаружили убеждение. Не знание – веру, которая маскируется под знание.

Это не означает, что убеждения ложны. Речь лишь о приглашении называть вещи своими именами. Честность с самим собой – первый шаг к эпистемологической ясности.

Карта – не территория. Но мы живём по картам. И карты составлены не нами.

Встаёт вопрос о надёжности картографов. Но об этом – в следующем разделе.

2.2. Иерархия достоверности

Итак, мы установили, что большая часть наших «знаний» – это карты, составленные другими. Естественно спросить: все ли карты одинаково надёжны?

Очевидно, нет. Карта, нарисованная человеком, который лично исследовал территорию, отличается от карты, срисованной с другой карты, которая, в свою очередь, была составлена по рассказам путешественника, пересказанным его внуком. С каждым звеном цепи вероятность искажения возрастает. Это не конспирология – это теория информации. Каждая передача вносит шум.

Попробуем выстроить иерархию достоверности – от наиболее надёжного к наименее.

На вершине находится непосредственный опыт. Вы видите яблоко. Вы берёте его в руку. Вы чувствуете его вес, текстуру кожуры, запах. Вы откусываете – и ощущаете вкус. Это знание первого порядка. Оно может быть ошибочным – галлюцинации существуют, органы чувств несовершенны, – но это наименее опосредованное знание, доступное человеку. Вы не верите в яблоко. Вы его переживаете.

Ступенью ниже – свидетельство человека, которого вы знаете и которому доверяете. Ваш друг рассказывает, что видел яблоко. Вы знаете этого человека. Вы знаете, склонен ли он преувеличивать, часто ли ошибается, есть ли у него причины вас обманывать. Вы можете задать уточняющие вопросы: какое яблоко? где? когда? Это знание второго порядка. Оно менее надёжно, чем ваш собственный опыт, но вы контролируете источник.

Ещё ниже – свидетельство незнакомого человека, которому принято доверять в силу его статуса. Учёный публикует статью о яблоках. Журналист пишет репортаж. Автор учебника описывает свойства яблок. Вы не знаете этих людей лично. Вы доверяете институтам, которые их аккредитовали: университету, редакции, издательству. Это знание третьего порядка. Вы верите не человеку – вы верите системе, которая, по вашему мнению, проверяет людей.

На нижней ступени – «общеизвестное». Яблоки полезны. Или вредны – в зависимости от текущего консенсуса. Источник неизвестен. Проверка невозможна – не потому что трудна, а потому что некого проверять. Это знание четвёртого порядка. Оно существует как атмосферное давление – повсюду и ниоткуда.

Заметим: с каждой ступенью вниз меняется не только надёжность, но и характер возможной ошибки. На первом уровне вы можете обмануться сами – галлюцинация, оптическая иллюзия, ошибка восприятия. На втором – вас может обмануть знакомый, сознательно или нет. На третьем – цепь посредников удлиняется: автор мог ошибиться, редактор – не заметить, институт – не проверить. На четвёртом уровне цепь становится невидимой. Ошибка, если она есть, растворена в воздухе. Её невозможно локализовать, а значит – невозможно исправить.

Если расположить человеческие знания на этой шкале, обнаруживается занятная закономерность. Скромные, бытовые утверждения концентрируются наверху. Вода мокрая – первый порядок, проверяется мгновенно. Хлеб в соседней булочной свежий – второй порядок, сосед рассказал, можно переспросить. Грандиозные утверждения концентрируются внизу. Возраст вселенной – тринадцать целых восемь десятых миллиарда лет. Расстояние до Андромеды – два с половиной миллиона световых лет. Температура в центре Солнца – пятнадцать миллионов градусов.

Кто это проверял?

Вопрос не риторический. Он буквальный. Кто – конкретно, с именем и фамилией – измерил температуру в центре Солнца? Как он туда добрался? Какой термометр использовал?

Ответ, разумеется, известен: никто не измерял температуру в центре Солнца непосредственно. Это расчётная величина, полученная из моделей, которые основаны на теориях, которые выведены из наблюдений, которые интерпретированы согласно парадигме. Каждое звено этой цепи добавляет неопределённость. Но финальная цифра – пятнадцать миллионов градусов – звучит с уверенностью непосредственного наблюдения.

Или возьмём состав звёзд. Нам сообщают, что звёзды состоят преимущественно из водорода и гелия. Откуда это известно? Из спектрального анализа – метода, основанного на том, что каждый элемент при нагревании излучает свет определённых длин волн. Метод изящен и, вероятно, надёжен. Но заметьте структуру знания: мы верим, что спектральный анализ работает так, как описано. Мы верим, что приборы калиброваны правильно. Мы верим, что интерпретация спектров корректна. Мы верим, что физика на расстоянии миллионов световых лет работает так же, как в земной лаборатории. Каждое «мы верим» – звено цепи. Цепь может быть прочной. Но это цепь, а не непосредственное наблюдение.

Здесь нет утверждения, что расчёт ошибочен. Отмечается лишь дистанция между утверждением и его основанием. Между картой и территорией, на которую не ступала нога картографа.

Обнаруживается парадокс. Чем грандиознее утверждение – тем дальше оно от проверки. Чем значительнее претензия – тем длиннее цепь посредников. Чем громче заявление – тем тише его эмпирический фундамент.

Скромное утверждение «этот конкретный хлеб чёрствый» проверяется за секунду. Грандиозное утверждение «вселенная возникла из сингулярности» не проверяется никем из живущих – и, вероятно, никем из тех, кто когда-либо будет жить. Оно принимается на веру. На веру в длинную цепь учёных, институтов, методов, теорий и интерпретаций.

Вера эта может быть полностью обоснованной. Цепь может быть надёжной на каждом звене. Утверждать обратное было бы опрометчиво.

Примечательно лишь, что уверенность, с которой произносятся грандиозные утверждения, не соответствует их эпистемологическому статусу. Мы говорим «вселенной тринадцать миллиардов лет» с той же интонацией, с которой говорим «вода мокрая». Но второе – знание. Первое – вера.

Есть и ещё одно обстоятельство, заслуживающее внимания. Грандиозные утверждения не только дальше от проверки – они ещё и труднее поддаются опровержению. Если кто-то скажет вам, что хлеб в булочной свежий, а вы обнаружите, что он чёрствый – вы легко опровергнете утверждение. Если кто-то скажет, что возраст вселенной – не тринадцать миллиардов лет, а, скажем, шесть тысяч – как вы это проверите? Вы сошлётесь на авторитеты. На институты. На консенсус. На тех же посредников, которые сообщили вам первоначальную цифру.

Карл Поппер, которого мы ещё вспомним, считал критерием научности фальсифицируемость – возможность опровержения. Утверждение научно, если можно представить наблюдение, которое его опровергнет. Стоит применить этот критерий к грандиозным утверждениям о возрасте вселенной или температуре звёзд. Какое наблюдение могло бы их опровергнуть – для вас лично? Не для учёного с доступом к телескопам и суперкомпьютерам. Для вас.

Вероятный ответ: никакое. Вы примете на веру любое уточнение, которое придёт из тех же источников. Если завтра объявят, что возраст вселенной – не тринадцать миллиардов лет, а четырнадцать, – вы примете и это. Не потому что проверили. Потому что доверяете.

Более того: если бы некий учёный-одиночка заявил, что возраст вселенной – шесть тысяч лет или шестьсот миллиардов, – вы бы отвергли его утверждение. Не потому что проверили. Потому что оно противоречит консенсусу. Ваш критерий истины – не собственное наблюдение, а соответствие тому, что говорят авторитетные источники. Это совершенно рациональная стратегия в мире, где личная проверка невозможна. Но это стратегия веры, а не знания.

Повторим: доверие может быть обоснованным. Институты могут работать честно. Учёные могут быть компетентны. Методы могут быть надёжны.

Речь лишь о том, чтобы осознать природу этой уверенности. Это не знание в строгом смысле слова. Это вера. Вера, возможно, хорошо обоснованная – но вера.

И здесь обнаруживается ещё одна асимметрия. Когда речь идёт о бытовых утверждениях, мы легко признаём неопределённость. «Кажется, в холодильнике было молоко, но я не уверен». «По-моему, соседа зовут Иван, хотя могу ошибаться». Признание незнания не вызывает дискомфорта. Но когда речь заходит о грандиозных утверждениях – о возрасте вселенной, о происхождении жизни, о механизмах сознания – признать «я не знаю, я просто доверяю тем, кто, как мне сказали, знает» оказывается почти невозможным. Это ощущается как капитуляция, как признание невежества, как выход из круга образованных людей.

Между тем именно это и было бы честным описанием ситуации. Но честность, как мы увидим, имеет свою цену.

Почему же мы так уверены в непроверяемом? Почему вера в далёкие утверждения ощущается как знание? Почему сомнение в грандиозном вызывает больший дискомфорт, чем сомнение в бытовом?

На эти вопросы мы попробуем ответить в следующем разделе. Пока же – констатация. Существует обратная зависимость между грандиозностью утверждения и возможностью его личной проверки. Чем больше претензия – тем дальше она от опыта. Чем значительнее карта – тем меньше картограф видел территорию.

Совпадение, не иначе.

2.3. Эпистемологическая скромность

Сократ, если верить Платону, утверждал, что знает только то, что ничего не знает. За эту фразу его почитают как одного из мудрейших людей в истории. Дельфийский оракул назвал его мудрейшим из греков – и Сократ, по его собственным словам, долго не мог понять почему. Пока не осознал: он мудрее других не потому, что знает больше, а потому, что знает о своём незнании. Другие не знают – и не знают, что не знают. Он не знает – но хотя бы это понимает.

Две с половиной тысячи лет спустя фраза Сократа остаётся образцом интеллектуальной честности. Её цитируют в философских трактатах и на университетских лекциях. Ею украшают стены библиотек.

При этом попробуйте произнести её в современном публичном пространстве – и наблюдайте за реакцией.

Представьте эксперта в телевизионной студии. Ведущий задаёт вопрос о сложной проблеме – экономической, медицинской, климатической. Эксперт отвечает: «Я не знаю. Это сложный вопрос, и я не уверен в ответе». Что произойдёт? Вероятнее всего, этого эксперта больше не пригласят. Его заменят кем-то, кто знает. Или, точнее, кто производит впечатление знающего.

Сократа чтут за признание незнания – посмертно. Современного эксперта за то же самое наказывают – при жизни. Занятная эволюция отношения к честности.

Откуда взялась эта асимметрия? Почему «я не знаю» превратилось из признака мудрости в признак некомпетентности?

Ответ, вероятно, связан с функцией эксперта в современном обществе. Эксперт существует не для того, чтобы искать истину, – для этого есть учёные. Эксперт существует для того, чтобы транслировать уверенность. Его задача – превратить сложное в простое, неопределённое в определённое, вопрос в ответ. Публика не хочет слышать «возможно» и «вероятно». Публика хочет слышать «точно» и «безусловно».

Публику здесь не в чем упрекнуть. Неопределённость некомфортна. Человек, принимающий решения – а мы все принимаем решения каждый день, – нуждается в ориентирах. Если врач скажет «я не знаю, поможет ли вам это лекарство», пациент почувствует тревогу. Если финансовый консультант скажет «я не знаю, вырастут ли акции», клиент уйдёт к другому консультанту. Уверенность продаётся лучше, чем честность.

Так складывается система стимулов. Эксперт, демонстрирующий уверенность, получает внимание, приглашения, гонорары, статус. Эксперт, признающий незнание, получает забвение. Естественный отбор работает безотказно: выживают уверенные. Не обязательно знающие – уверенные.

Механизм самоподдерживающийся. Публика привыкает к уверенным экспертам и начинает воспринимать уверенность как признак компетентности. Неуверенный эксперт кажется подозрительным: «Если он специалист, почему сомневается?». Круг замыкается. Уверенность порождает доверие, доверие вознаграждает уверенность, вознаграждение закрепляет поведение.

При этом связь между уверенностью и правотой остаётся непроверенной. Уверенно ошибающийся эксперт выглядит убедительнее, чем осторожно правый. Интонация важнее содержания. Форма важнее сути.

Автор далёк от мысли утверждать, что все эксперты некомпетентны. Многие из них, без сомнения, обладают глубокими знаниями в своих областях. Отмечается лишь, что система отбора экспертов оптимизирована не на знание, а на демонстрацию знания. Это разные вещи.

Знание допускает неопределённость. Настоящий специалист понимает границы своей компетенции, области, где его уверенность обоснована, и области, где она – лишь предположение. Демонстрация знания неопределённости не допускает. Она требует чёткости, определённости, безапелляционности. «Наука доказала». «Эксперты установили». «Сомнений нет».

Заметим побочный эффект. Когда эксперт транслирует уверенность, слушатель заражается этой уверенностью. Он не просто узнаёт информацию – он перенимает эмоциональный тон. «Эксперт был уверен – значит, и я могу быть уверен». Так посредническое знание третьего и четвёртого порядка приобретает эмоциональную окраску знания первого порядка. Человек, никогда не видевший доказательств, чувствует себя так, будто видел их своими глазами.

Эффект усиливается повторением. Одного уверенного эксперта можно проигнорировать. Когда все эксперты уверены, сомнение становится почти невозможным. Консенсус уверенных создаёт атмосферу несомненности. Дышащий этой атмосферой забывает, что уверенность экспертов – не то же самое, что его собственное знание. Чужая уверенность становится его уверенностью. Заёмное принимается за собственное.

Здесь нет обвинения в обмане – по крайней мере, не всегда. Перед нами механизм. Механизм, который превращает веру в иллюзию знания.

Есть и социальный аспект. Признание незнания в современном обществе – это потеря статуса. Образованный человек должен знать. Не знать – стыдно. Сказать «я не знаю» в компании – значит расписаться в невежестве, выпасть из круга посвящённых.

Проведите эксперимент. В следующий раз, когда в разговоре зайдёт речь о чём-то, в чём вы не разбираетесь, – скажите честно: «Я не знаю». Отметьте реакцию собеседников. Отметьте собственные ощущения. Вероятнее всего, вы почувствуете дискомфорт. Желание добавить: «но я слышал, что…» или «говорят, что…». Желание продемонстрировать хоть какое-то знание – пусть даже заёмное.

Обратите внимание на это желание. Откуда оно? Почему молчание кажется невыносимым? Почему заёмное мнение предпочтительнее честного незнания? Эти вопросы стоят размышления. Они многое говорят о том, как устроено наше отношение к знанию – и к себе.

Заметим парадокс. Сократ, признававший незнание, почитается как мудрец. Современный человек, признающий незнание, воспринимается как невежда. Что изменилось?

Возможно, изменилась функция знания. Для Сократа знание было целью само по себе – путём к истине, добродетели, благой жизни. Для современного человека знание – инструмент. Инструмент карьеры, статуса, власти. Знающий получает преимущество. Незнающий проигрывает. В такой системе признание незнания – это не честность, а слабость. Не мудрость – уязвимость.

Возможно, изменилось количество «знания». Во времена Сократа человек мог претендовать на знание нескольких вещей – и признание незнания остального было естественным. Сегодня человеку предлагается знать всё: историю вселенной, механизмы эволюции, структуру атома, причины войн, законы экономики, принципы работы мозга. Образованный человек – человек с мнением по любому вопросу. Сказать «я не знаю» – значит провалить экзамен на образованность.

Или, возможно, изменилось отношение к авторитету. Сократ жил в культуре, где мудрость ценилась выше информированности. Мудрый человек – тот, кто понимает пределы понимания. Сегодня мы живём в культуре экспертизы, где ценится не мудрость, а компетентность. Компетентный человек – тот, кто знает ответы. Не вопросы – ответы.

Одна культура не лучше другой. Но в культуре экспертизы признание незнания становится социально дорогостоящим. И, как следствие, люди избегают его – даже когда оно было бы уместным. Даже когда оно было бы честным.

Эпистемологическая скромность – признание ограниченности собственного знания – была добродетелью. Она остаётся добродетелью в философских текстах. В повседневной жизни она стала слабостью.

Между тем именно эпистемологическая скромность отличает знание от веры. Тот, кто знает, может сказать: «Вот границы моего знания. За ними – неизвестность». Тот, кто верит, таких границ не видит. Для него всё, во что он верит, – «знание». А тот, кто сомневается в его вере, – «невежда».

Реабилитация права не знать назрела. Не как слабости – как честности. Не как невежества – как ясности относительно природы своих убеждений.

Это труднее, чем кажется. Признать, что большая часть того, что мы называем «знанием», – это вера, переданная посредниками, требует определённого мужества. Требует готовности выглядеть невеждой в глазах тех, кто путает уверенность со знанием. Требует отказа от комфорта, который даёт иллюзия понимания.

Но есть и награда. Тот, кто знает границы своего знания, не может быть обманут внутри этих границ. Его нельзя убедить в том, что он и так проверял. Его можно убедить только в том, что находится за пределами проверенного – и он это осознаёт. Эпистемологическая скромность – не слабость. Это защита.

Мы вернёмся к этой теме позже. Пока же – констатация: эпистемологическая скромность в современном мире – редкость. И это, возможно, не случайно.

Но есть ещё одно различие, которое стоит рассмотреть, прежде чем двигаться дальше. Различие между знанием «о чём-то» и знанием «как что-то делать». Между описанием и навыком. Между картой и умением по ней ориентироваться.

2.4. Чёрные дыры и протекающие краны

Образованный человек охотно объяснит вам природу чёрных дыр. Он расскажет об искривлении пространства-времени, о горизонте событий, о сингулярности в центре, о судьбе информации, пересекающей границу невозврата. Он может даже нарисовать схему и упомянуть имена Шварцшильда и Хокинга. Если вы спросите, откуда он это знает, он сошлётся на научно-популярные книги, документальные фильмы, статьи в уважаемых изданиях.