Верни меня домой

— А если всё-таки перебёг? А если всё-таки погиб? Как ты одна с Гришкой справишься? Пацан всё-таки!

Тут я с тестем согласен. Пускай уезжают. Что бы тесть с тёщей про меня теперь не думали, с ними Маше будет легче. Я уж точно не вернусь, а ей надо поднимать сына, в одиночку это будет тяжело.

Но Маруся качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает

— Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться!

Тесть вскакивает с места, машет на Марусю рукой, что-то ещё ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу. Маша остаётся одна, я присаживаюсь на табурет напротив неё. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10, смотрит в одну точку. И всё-таки она красивая даже сейчас!

Зря она отказалась ехать с отцом. Я бы всё понял, если бы она оставила дом и уехала вместе с сыном к родителям. Кирилл Матвеич прав в том, что ей будет тяжело одной с Гришкой. И дело даже не в людях, не в их пересудах, но в том, что пацан растёт. Сейчас он ещё маленький, ничего не понимает, матери в рот смотрит, но что будет потом? Маруська немногословная, мягкая. Гришка, это всегда чувствовалось, за словом в карман лезть не будет. Сорванцом растёт. Без мужской руки и совета может распоясаться или попасть в дурную компанию. Начнёт ещё куролесить и грубить матери!

А может ничего плохого не будет. Может сын вырастет добрым малым, будет помогать матери. Это в нём тоже есть. Да и тесть в любом случае будет им помогать. Чего бы не думал обо мне, но это его дочь и внук. А как закончится война, вернутся с фронта её братья. Тоже в беде не оставят. Да и Маруся молодая ещё, вот закончится война, и найдёт себе кого-нибудь. В любом случае, о них с Гришкой позаботятся. Возможно, даже лучше, чем смог бы я.

Помню, мама рассказывала, что те, кого любили мы и те, кто любил нас при жизни, навсегда остаются в сердце и памяти. Мама говорила, что некоторые из них даже становятся нашими ангелами-хранителями. Может у меня тоже получится стать хранителем для своего сына, а? Может получиться остаться невидимым, незримым при них? Чем-то вроде ангела-хранителя? Надо будет спросить у кого-нибудь в Межвременье.

Маша отнимает руки от лица, встаёт с табуретки и идёт в комнату. Подходит к столу, достаёт свёрток, где мы храним все документы и достаёт мою фотографию. Проводит пальцами по фотографии, шмыгает носом

— Вот так-то, Васенька! Одна фотография осталась. — срывающимся шёпотом говорит Машка, — а я даже не знаю, где ты пропал или погиб! Не пишут!

Как бы мне хотелось сейчас прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо, но я боюсь её напугать. Вдруг она из тех, кто чувствует...призраков. Поэтому я просто смотрю на неё и мысленно говорю: "Прости меня, прости меня, прости меня".

Ветер вдруг порывисто бьёт в ставни, тухнет стоящая на столе свеча. Маша испуганно вскидывает голову и озирается по сторонам, будто кого-то ищет.

Я чувствую, что должен идти. Пора. Однажды мы встретимся снова, и я скажу им: "Простите, что погиб так рано. Прости, Гришка, что я не выполнил своего обещания вернуться домой. Прости, Маруся, что тебе пришлось воспитывать сына в одиночку". Однажды мы встретимся снова, и я обниму их крепко-крепко. Однажды мы снова будем все вместе, но пусть это будет как можно позже. Я хочу, чтобы они жили как можно дольше. Я хочу, чтобы они были счастливы.

— Прощай, Маша! — шепчу, и в следующий момент меня будто затягивает невидимая воронка.

Глава 3

Уважаемые читатели! Простите, что пришлось долго ждать! Я наводила порядок в главах 1 и 2. Переписывала главы 3 и 4, потому что у меня никак не получалась цельная красивая картинка! Эта книга мне очень дорога и я хочу, чтобы она была качественной! Спасибо, что ждёте и читаете дальше!

Как хорошо, тихо и спокойно и на реке Надежды, и в мыслях! Слушаю тихий плеск воды и трели соловьёв. Чудно! Поздняя осень наступила и в родной деревне, и там, где я погиб. Там первые заморозки, промёрзшая земля, скоро выпадет первый снег. Здесь же поют соловьи и вода не замёрзшая, как летом. И это конец октября. Чудно!

Моя свеча погасла, как только я снова оказался в лодке. Я подул на фитилёк, чтобы снова зажечь свечу, но она только зашипела и обожгла ладонь. Немного подумав, перегибаюсь через бортик лодки и опускаю её в воду. И она, и другие свечи мигом исчезают из вида. Вместе с этой свечой исчезли все волнения о моей семье и о прошлой жизни. Проводник прав: к чему тревожиться, если я всё равно уже погиб? Ничего не изменишь — я должен отпустить своих живых, иначе будет тяжело и им, и мне.

Провожатый говорил, что я смогу попрощаться с живыми, и я попрощался. А как же другие мёртвые? Яже скоро их увижу? Или не увижу? Не только мама, но и другие. За год до войны умерла наша меньшая дочь Глашенька, да и отец уже давно там. Почему я о них не спросил Провожатого? Может потому что не знал о смерти матери, может потому что ещё не до конца понял, что погиб. По крайней мере, на земле.

Я так сильно об этом задумался, что не заметил, как лодка остановилась, и вокруг стало тихо-тихо. И соловьи не поют, и даже вода больше не плещется. Вдруг сзади, в месте, где я проплыл пару минут назад, слышится громкий всплеск, будто большая рыба шлёпнула по воде хвостом. Затем что-то сильно ударяет в дно лодки. Она начинает сильно качаться, и я чуть не выпадаю за борт. Что это было? Может, большая рыба? Внимательно осматриваю поверхность реки, но никого и ничего не вижу.

На меня накатывает страх — будто вот сейчас из воды вынырнет нечто тёмное и склизкое, утащит меня на самое дно. Берусь за вёсла трясущимися руками и гребу изо всех сил, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу, но лодка не спешит поддаваться.

— Сынок! Васенька! Василий! Постой! — слышу позади себя знакомый голос. Тот самый голос, который я слышал, блуждая в тумане. Голос, который я помню с детства.

Вздрагиваю, хочу обернуться, но вспоминаю слова провожатого, что оборачиваться нельзя ни в коем случае. Здесь же не может быть мамы? Как бы она здесь оказалась?Снова берусь за вёсла и с трудом плыву дальше, потому что лодка движется еле-еле.

— Ваася, куда же ты?! — причитает тот же женский голос. — Ты оставишь меня здесь одну?!

Голос кажется мне странным. Вроде и мамин, а вроде и нет. Очень хочется обернуться, но я лишь с двойной силой налегаю на вёсла. Если бы было 4 руки, я бы ими подгребал. Но кажется, меня сносит течением. Лодку сносит то влево, то вправо, то слегка назад. Лодку по-прежнему качает туда-сюда.

— Васька, я не так тебя воспитывала! — уже визжит голос.

Я не должен оборачиваться. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Что-то здесь не так, в этом голосе. Голос родной, а слова чужие. Мама бы никогда так не сказала. Это на неё не похоже. Я пытаюсь его не слушать. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Вдруг откуда-то с берега слышится свист, как от снаряда. Потом над моей головой пролетают три огненных шара и плюхаются в воду позади меня. Голос затихает.

Открываю глаза. Солнце ещё не поднялось, но вокруг уже светлеет. Я вижу, как лодка дробит мелкие волны перед собой. Впереди проглядывает песчаная полоска берега и такой же мостик, как на другом берегу реки Надежды. На нём стоят двое мужчин с факелами и пристально вглядываются в водную гладь, машут мне руками. Я привстаю и тоже машу рукой. Снова гребу вёслами, но лодка не спешит плыть быстрее.

— Помогитееее! — кричу людям на берегу. — Лодка встала!

— На дне должна быть верёвка! Кинь её сюда! — кричит в ответ человек.

Я беру верёвку, замахиваюсь и кидаю на берег. Конец верёвки немного не долетает до берега и часовой спрыгивает в воду. Хватает верёвку, выползает обратно на мостик, тянет верёвку на себя. Лодка качается, но не поддаётся. Верёвку подхватывает второй часовой. Они вместе тянут верёвку, я подгребаю вёслами. Лодка трогается с места.

Когда лодка причаливает, меня почему-то всего трясёт, как от озноба. Ноги настолько ослабли и озябли, что я не могу встать и взобраться на мостик. Один из часовых спрыгивает ко мне и помогает выбраться из лодки. Второй стоит на мостике и держит факел.

Взбираемся на берег. Наконец, я могу разглядеть лица обоих часовых. Они очень похожи между собой: оба чернявые и кареглазые. Только у одного взгляд добрый, со смешинкой и лицо круглое, в его чертах ещё есть что-то детское. У второго взгляд прямой, серьёзный , даже настороженный.

— Василий Семёнов! — по очереди жму им руки.

— Я Михаил! — улыбается тот, кто помог выбраться из лодки. — А это мой брат Степан!

— Добро пожаловать в Межвременье! — говорит Степан. Чуть улыбается, но глаза его остаются серьёзными и слегка настороженными.

— Папаськааааа! Па-па-ськаааа! — вдруг кричит детский голосок со стороны реки. — Папааааська, помогиии!

Сердце моё пропускает удар, я не выдерживаю и, наконец, оборачиваюсь на реку. Часовые тоже. Прямо посреди реки плывёт маленький островок. На этом самом островке стоит маленькая девочка в белом платьице, держит в руках игрушку. Рядом стоит женщина в чёрном платке в большой цветочек и держит малышку за руку. Моя дочь Глашенька и моя мать. Вижу и то, как сзади на них плывёт туман. Клубится, будто тянет руки.

— Помогии, Васяяя! — кричит мать с островка и отчаянно машет руками. Глашенька трёт кулачками глазки. Они отплывают на плоту всё дальше от меня. Туда, где темно, туманно и страшно.

Это же мои родные люди! Мои мать и дочь! Они сейчас уплывут! Их заберёт туман. Какой же я был малодушный! Я делаю шаг в воду, догнать лодку, но дорогу преграждает Михаил.

Степан, тем временем, достаёт ружьё и три раза палит прямо по тому месту, где проплывают мои мать и дочь, слышится визг. Я бросаюсь на Степана, хочу вырвать у него ружьё, но меня останавливает Мишка.

— Это мать и дочка, Глашенька! — кричу я. — Что он с ними сделал?!

— Успокойся, Вась! — С ними ничего не будет. Это иллюзия! Смотри, что будет дальше.

Дымка рассеивается, туман отступает. На плоту, вместо моих матери и дочери, сидят двое старых знакомых. Это те самые рогатые, которые чуть не схватили меня в Безвременье. Они замечают, что я смотрю на них. Один грозит кулаком и ухмыляется. Другой посмеивается и машет рукой на прощание. Степан снова палит по ним ружьём, но они только смеются и скрываются в тумане.

— Видишь, это были не настоящие, люди, Вась! — говорит Миша и хлопает меня по плечу. — Это всё иллюзии Лукавых. Врезал бы Стёпке, они бы только обрадовались

— Прости, Стёп! — говорю я. — Я думал, их здесь не будет. Думал, что река от всего ограждает

— Им везде ход есть! — вздыхает Миша. — Просто чем дальше от Безвременья, тем слабее их силы. Поэтому они пытаются сбить с верной дороги, пытаются увести с собой туда, где у них хватит на нас сил.

— И вам не страшно было вот так всю ночь сидеть?

— Нам они уже не страшны. У нас больше сил. А вот Новеньких таскают...

— Это значит, моих мать и дочь тоже утащили туда?

— Почему?

— Лукавые были в их обличье

— Нет, твои же умерли в своих постелях, их же похоронили, как положено. Отпели?

Я киваю головой

— Значит им точно ничего не грозит! — улыбается Мишка

— Хорошо! — улыбаюсь я. — А когда я смогу их увидеть?

— Кого?

— Ну мать с дочкой!

Миша и Степан переглядываются между собой.

— Тут...понимаешь...как бы тебе сказать. Воот в чём загвоздка. Ну...эээ. — мнётся Мишка.

— Мы ещё долго не увидим своих родных, Вась! — твёрдо говорит Степан, глядя мне в глаза. Почему не можем увидеть родных, не мне тебе объяснять.— Они не как мы. Мы не как они. Они умерли в своих постелях, и похоронили их как положено. Мы же теперь - трава степная на земле без креста и могилы.

— Почему? — удивляюсь я

— Мы в Межвременьи, между Безвременьем и Бессмертием! Тени в Безвременье, усопшие в Бессмертии, а мы не там, и не там. Мы погибли в бою, защищая Родину, и нам простили всё плохое, что было в жизни. Но при этом нас не похоронили, как положено, поэтому мы тут.

— Всё равно не понимаю! — мотаю головой я. — Я же умер, так? — Миша кивает головой. — Мать умерла позапрошлой ночью, значит она тоже должна быть здесь? И дочка...и отец!

— Мы от них отличаемся! — прикрикивает Степан. — Мы ещё должны служить, они — нет. Они умерли в своих постелях — мы нет. Их похоронили как положено — нас нет. Между нами и ими туманы Безвременья. Они нас не пропустят на ту сторону.

— Но я же попрощался с живыми, даже видел их, почему нельзя повидаться с другими мёртвыми?

— Таковы правила! — жёстко отвечает Степан. — Не нам объяснять, что почему и зачем. Ты просто должен смириться, как и мы! — говорит он и уходит на мостик широким шагом.

Я сижу, молча глядя на костёр. Я даже не могу понять, что чувствую. Все надежды рухнули одна за другой. А чего я, собственно ожидал? Да ничего не ожидал, потому что не думал, что смерть придёт так быстро.

— Ты прости его! — говорит Мишка. — Не хотели тебе говорить, да пришлось. Ещё такая смена тяжёлая была — больше 300 человек встретили и проводили в Расположение. Ещё и лукавые донимают, сам понимаешь...

— 300 человек? — удивляюсь я и перевожу взгляд на Мишку.

— Ну да! 300 человек! А что ты удивляешься? Это только с нашей части Межвременья. А фронт большой. Фрицы прут и прут, чёрта им в душу! — вздыхает Мишка. — Наши отступают, погибают в окружении и в боях. Далеко не всех успевают похоронить по-человечески.

— 300 человек без вести пропавших...И что, бежать не пытаются?

— Куда бежать? — смеётся Мишка. — В Безвременье что ли? По мне уж лучше так...лучше в Межвременье. — Мы хотя бы можем повидать живых, хотя бы раз в год.

— Но они-то не вечные! — возражаю я. — Точнее не всегда будут среди живых, и что тогда?

— Не всё так плохо, как ты думаешь! — шепчет Мишка, двигаясь ближе ко мне и с опаской глядя на мостик, на спину Степана. — Если живые найдут нас и похоронят, как положено, то мы вернёмся домой!

— А туман?

— Тише ты! — шипит он. — Сам не знаю, просто слышал. Но я тебе ничего не говорил!

Я усмехаюсь и киваю головой. С мостика возвращается Степан.

— Ну что, никого не видать? — беззаботно спрашивает Мишка?

— Не видать! — чешет затылок Степан. — И чего тени тогда выли?

— Скучно им там наверное! — отвечает Мишка. — Никого за ночь не поймали, по крайней мере, у нас, вот и беснуются!

— Не знаю...может чего случилось и лодка задерживается?

— Сколько времени уже прошло, как Василий приплыл! Солнце уже встало. Если нет лодки, значит не приплывёт никто больше. Давайте собираться!

— А если приплывёт? Старший по головке не погладит?

— Нехай сам тут сидит! Солнце встало, смена закончилась, отдохнуть охота! Да и Василию тем более! Да Вась?

— Угу-м! — отвечаю я.

Глава 4

Я думал, что расположение — это неприступный дот или неприступная каменная крепость с высокими выротами, пушками и часовыми с ружьями наперевес. Вместо этого вижу обычное село с деревянными домиками. Деревушка окружена невысоким деревянным забором. На КПП стоит один-единственный зевающий часовой.

На улицах, несмотря на то, что уже день, никого нет. Тишина.

— Это точно расположение? — спрашиваю Мишку.

— Точно! — усмехается он. — А что ты так недоверчиво смотришь?

— Забор какой-то хилый, да и на улице никого нет!

— Лукавые через этот хилый забор и лапу просунуть не могут — их сразу кипятком обжигает. А то, что на улицах никого нет — так ещё не вечер! Сейчас все разошлись по домам после ночного дежурства, новенькие тоже все уже отдыхают. — Вот мы и пришли!

Заходим в дом. Кухня с печкой и жилая комната. Разделены занавеской. В комнате сидят двое — долговязый белокурый пацан лет 19 и мужчина в летах с усами.

— Располагайся! — говорит Мишка. — Это твои соседи!

— Родион Максимыч! — представляется усатый. — Можно просто дядь Родион!

— Алексей! — улыбается пацан. — Садитесь, мы вот чай пьём!

— Здесь пирогов маминых не хватает! Такие пироги яблочные печёт, объедение! Надеюсь, я скоро её увижу.

Я поперхнулся чаем. На глазах выступили слёзы.

Ложимся спать. Алексей по-прежнему вдохновенно рассказывает о сестре, о матери, об отце и остальных своих родственниках. Я делаю вид, что сплю, сон меня не берёт. Почему часовые рассказали мне о том, что я не встречусь с родными? Почему не рассказали этому пацану? Я вижу, как у него растёт надежда. И как потом её разрушить? Почему молчит его дядька? Я по глазам понял, что он всё знает. Кто расскажет пацану правду?

Когда просыпаюсь, на улице уже темно. Алексей уже нетерпеливо мнётся у дверей.