Верни меня домой

— А если всё-таки перебёг? А если всё-таки погиб? Как ты одна с Гришкой справишься? Пацан всё-таки!

Тут я с тестем согласен. Пускай уезжают. Что бы тесть с тёщей про меня теперь не думали, с ними Маше будет легче. Я уж точно не вернусь, а ей надо поднимать сына, в одиночку это будет тяжело.

Но Маруся качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает

— Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться!

Тесть вскакивает с места, машет на Марусю рукой, что-то ещё ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу. Маша остаётся одна, я присаживаюсь на табурет напротив неё. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10, смотрит в одну точку. И всё-таки она красивая даже сейчас!

Зря она отказалась ехать с отцом. Я бы всё понял, если бы она оставила дом и уехала вместе с сыном к родителям. Кирилл Матвеич прав в том, что ей будет тяжело одной с Гришкой. И дело даже не в людях, не в их пересудах, но в том, что пацан растёт. Сейчас он ещё маленький, ничего не понимает, матери в рот смотрит, но что будет потом? Маруська немногословная, мягкая. Гришка, это всегда чувствовалось, за словом в карман лезть не будет. Сорванцом растёт. Без мужской руки и совета может распоясаться или попасть в дурную компанию. Начнёт ещё куролесить и грубить матери!

А может ничего плохого не будет. Может сын вырастет добрым малым, будет помогать матери. Это в нём тоже есть. Да и тесть в любом случае будет им помогать. Чего бы не думал обо мне, но это его дочь и внук. А как закончится война, вернутся с фронта её братья. Тоже в беде не оставят. Да и Маруся молодая ещё, вот закончится война, и найдёт себе кого-нибудь. В любом случае, о них с Гришкой позаботятся. Возможно, даже лучше, чем смог бы я.

Помню, мама рассказывала, что те, кого любили мы и те, кто любил нас при жизни, навсегда остаются в сердце и памяти. Мама говорила, что некоторые из них даже становятся нашими ангелами-хранителями. Может у меня тоже получится стать хранителем для своего сына, а? Может получиться остаться невидимым, незримым при них? Чем-то вроде ангела-хранителя? Надо будет спросить у кого-нибудь в Межвременье.

Маша отнимает руки от лица, встаёт с табуретки и идёт в комнату. Подходит к столу, достаёт свёрток, где мы храним все документы и достаёт мою фотографию. Проводит пальцами по фотографии, шмыгает носом

— Вот так-то, Васенька! Одна фотография осталась. — срывающимся шёпотом говорит Машка, — а я даже не знаю, где ты пропал или погиб! Не пишут!

Как бы мне хотелось сейчас прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо, но я боюсь её напугать. Вдруг она из тех, кто чувствует...призраков. Поэтому я просто смотрю на неё и мысленно говорю: "Прости меня, прости меня, прости меня".

Ветер вдруг порывисто бьёт в ставни, тухнет стоящая на столе свеча. Маша испуганно вскидывает голову и озирается по сторонам, будто кого-то ищет.

Я чувствую, что должен идти. Пора. Однажды мы встретимся снова, и я скажу им: "Простите, что погиб так рано. Прости, Гришка, что я не выполнил своего обещания вернуться домой. Прости, Маруся, что тебе пришлось воспитывать сына в одиночку". Однажды мы встретимся снова, и я обниму их крепко-крепко. Однажды мы снова будем все вместе, но пусть это будет как можно позже. Я хочу, чтобы они жили как можно дольше. Я хочу, чтобы они были счастливы.

— Прощай, Маша! — шепчу, и в следующий момент меня будто затягивает невидимая воронка.

Глава 3

Как хорошо, тихо и спокойно и на реке Надежды, и в мыслях! Слушаю тихий плеск воды и трели соловьёв. Чудно! Поздняя осень наступила и в родной деревне, и там, где я погиб. Там первые заморозки, промёрзшая земля, скоро выпадет первый снег. Здесь же поют соловьи и вода не замёрзшая, как летом. И это конец октября. Чудно!

Моя свеча погасла, как только я снова оказался в лодке. Я подул на фитилёк, чтобы снова зажечь свечу, но она только зашипела и обожгла ладонь. Немного подумав, перегибаюсь через бортик лодки и опускаю её в воду. И она, и другие свечи мигом исчезают из вида. Вместе с этой свечой исчезли все волнения о моей семье и о прошлой жизни. Проводник прав: к чему тревожиться, если я всё равно уже погиб? Ничего не изменишь — я должен отпустить своих живых, иначе будет тяжело и им, и мне.

Провожатый говорил, что я смогу попрощаться с живыми, и я попрощался. А как же другие мёртвые? Яже скоро их увижу? Или не увижу? Не только мама, но и другие. За год до войны умерла наша меньшая дочь Глашенька, да и отец уже давно там. Почему я о них не спросил Провожатого? Может потому что не знал о смерти матери, может потому что ещё не до конца понял, что погиб. По крайней мере, на земле.

Я так глубоко задумался о встрече с близкими, что не заметил, как лодка остановилась, и вокруг стало тихо-тихо. И соловьи не поют, и даже вода больше не плещется. Вдруг сзади, в месте, где я проплыл пару минут назад, слышится громкий всплеск, будто большая рыба шлёпнула по воде хвостом. Затем что-то сильно ударяет в дно лодки. Она начинает сильно качаться, и я чуть не выпадаю за борт. Что это было? Может, большая рыба? Внимательно осматриваю поверхность реки, но никого и ничего не вижу.

На меня накатывает страх — будто вот сейчас из воды вынырнет нечто тёмное и склизкое, утащит меня на самое дно. Берусь за вёсла трясущимися руками и гребу изо всех сил, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу, но лодка не спешит поддаваться.

— Сынок! Васенька! Василий! Постой! — слышу позади себя знакомый голос. Тот самый голос, который я слышал, блуждая в тумане. Голос, который я помню с детства.

Вздрагиваю, хочу обернуться, но вспоминаю слова провожатого, что оборачиваться нельзя ни в коем случае. Здесь же не может быть мамы? Как бы она здесь оказалась?Снова берусь за вёсла и с трудом плыву дальше, потому что лодка движется еле-еле.

— Ваася, куда же ты?! — причитает тот же женский голос. — Ты оставишь меня здесь одну?!

Голос кажется мне странным. Вроде и мамин, а вроде и нет. Очень хочется обернуться, но я лишь с двойной силой налегаю на вёсла. Если бы было 4 руки, я бы ими подгребал. Но кажется, меня сносит течением. Лодку сносит то влево, то вправо, то слегка назад. Лодку по-прежнему качает туда-сюда.

— Васька, я не так тебя воспитывала! — уже визжит голос.

Я не должен оборачиваться. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Что-то здесь не так, в этом голосе. Голос родной, а слова чужие. Мама бы никогда так не сказала. Это на неё не похоже. Я пытаюсь его не слушать. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Вдруг откуда-то с берега слышится свист, как от снаряда. Потом над моей головой пролетают три огненных шара и плюхаются в воду позади меня. Голос затихает.

Открываю глаза. Солнце ещё не поднялось, но вокруг уже светлеет. Я вижу, как лодка дробит мелкие волны перед собой. Впереди проглядывает узкая песчаная полоска берега и такой же мостик, как на другом берегу реки Надежды. На нём стоят двое мужчин с факелами и пристально вглядываются в водную гладь, машут мне руками. Я привстаю и тоже машу рукой. Снова гребу вёслами, но лодка не спешит плыть быстрее.

— Помогитееее! — кричу людям на берегу. — Лодка встала!

— На дне должна быть верёвка! Кинь её сюда! — кричит в ответ человек.

Я беру верёвку, замахиваюсь и кидаю на берег. Конец верёвки немного не долетает до берега и часовой спрыгивает в воду. Хватает верёвку, выползает обратно на мостик, тянет верёвку на себя. Лодка качается, но не поддаётся. Верёвку подхватывает второй часовой. Они вместе тянут верёвку, я подгребаю вёслами. Лодка трогается с места.

Когда лодка причаливает, меня почему-то всего трясёт, как от озноба. Ноги настолько ослабли и озябли, что я не могу встать и взобраться на мостик. Один из часовых спрыгивает ко мне и помогает выбраться из лодки. Второй стоит на мостике и держит факел.

Взбираемся на берег. Наконец, я могу разглядеть лица обоих часовых. Они очень похожи между собой: оба чернявые и кареглазые. Только у одного взгляд добрый, со смешинкой и лицо круглое, в его чертах ещё есть что-то детское, — это он помог мне выбраться из лодки. Второй заматеревший. У него взгляд прямой, серьёзный, даже настороженный.

— Василий Агафонов! — по очереди жму им руки.

— Михаил! Можно просто Миша,— улыбается тот, кто помог выбраться из лодки. — А это мой брат Степан!

— Добро пожаловать в Межвременье! — говорит Степан. Он чуть улыбается, но глаза его остаются серьёзными и слегка настороженными. То и дело смотрит на реку. — Беспамятные выли, может ещё кто-то приплывёт, а потом поедем. Ты пока можешь покемарить у костра. Отдохнуть с дороги!

— Спасибо! — улыбаюсь я. — Да вроде я не сильно устал.

— Это сейчас тебе так кажется, вот когда приедем в расположение! — начинает Михаил.

— Папаськааааа! Па-па-ськаааа! — вдруг кричит детский голосок со стороны реки. — Папааааська, помогиии!

Сердце моё пропускает удар, я не выдерживаю и, наконец, оборачиваюсь на реку. Часовые тоже. Прямо посреди реки плывёт маленький островок. На этом самом островке стоит маленькая девочка в белом платьице, держит в руках игрушку. Рядом стоит женщина в чёрном платке в большой цветочек и держит малышку за руку. Моя дочь Глашенька и моя мать. Вижу и то, как сзади на них плывёт туман. Клубится, будто тянет руки.

— Папаааська! — кричит Глашенька. — Помогии, Васяяя! — вторит ей мать и отчаянно машет руками. Глашенька трёт кулачками глазки. Они отплывают на плоту всё дальше от меня. Туда, где темно, туманно и страшно.

Только сейчас понимаю, что поступил свински. Даже не обернулся, хотя они так звали меня! Это же мои родные люди! Мои мать и дочь! Они сейчас уплывут! Их заберёт туман. Какой же я был малодушный!

Я делаю шаг в воду, догнать лодку, но дорогу преграждает Михаил. Степан, тем временем, достаёт ружьё и целится прямо в плот. Я бросаюсь на Степана, хочу вырвать у него ружьё, но меня останавливает Мишка.

Степан три раза палит прямо по тому месту, где проплывают мои мать и дочь, слышится визг. Я, наконец, вырываюсь из хватки Миши, подбегаю к Степану и одним ударом вышибаю ружьё. Он, видимо, не ожидал, что я на него прыгну и не успевает защититься. Я беру его за шиворот и начинаю трясти.

— Что ты сделал?! Что ты сделал, я тебя спрашиваю? Это мои мать и дочка, Глашенька! — кричу я. — Что ты с ними сделал?!

Степан, наконец, приходит в себя и со всей силы отталкивает меня, я плюхаюсь на песок. Снова встаю и иду на Степана.

— Да успокойся ты, полоумный! — говорит он. — Это иллюзия!

— Какая иллюзия?! Это мои мать и дочь! — говорю, наступая на него.

— Ну иди сюда! — усмехается Степан. — Иди! Ударь! И посмотри, что будет дальше.

Между нами встаёт Миша.

— Да успокойтесь вы! — кричит он. — Ты что его задоришь? — говорит Степану. — Сам же знаешь, что это иллюзия!

— И что теперь? — возмущается Степан. — Спокойно стоять и ждать, пока он меня чем-нибудь огреет по голове?!

Миша машет на него рукой и говорит мне.

— С ними ничего не будет. Это иллюзия! Смотри, что будет дальше.

Мы смотрим на воду. Дымка рассеивается, туман отступает. На плоту, вместо моих матери и дочери, сидят двое старых знакомых. Это те самые рогатые, которые чуть не схватили меня в Безвременье. Они замечают, что я смотрю на них. Один грозит кулаком и ухмыляется. Другой посмеивается и машет рукой на прощание. Степан снова палит по ним ружьём, но они только смеются и скрываются в тумане.

Мы садимся у костра. Степан по одну сторону, ближе к реке. Я по другую сторону. Мишка посередине. Видимо боится, что я снова ринусь в воду или на Степана.

— Видишь, это были не настоящие, люди, Вась! — говорит Миша и хлопает меня по плечу. — Это всё иллюзии Лукавых. Врезал бы Стёпке, они бы только обрадовались

— Прости, Стёп! — говорю я. — Я думал, их здесь не будет. Думал, что река от всего ограждает

— Им везде ход есть! — устало вздыхает Стёпа. — Просто чем дальше от Безвременья, тем слабее их силы. Поэтому они пытаются сбить с верной дороги, пытаются увести с собой туда, где у них хватит на нас сил.

— И вы их не боитесь?

— Как видишь, у нас есть оружие. Да и мы уже давно в Межвременье, поэтому нам они уже ничего не могут сделать. Новеньких таскают, поэтому мы дежурим.

— А мои мать и дочь...когда я их увижу по-настоящему?

Миша и Стёпа переглядываются между собой.

— Тут...понимаешь...как бы тебе сказать. Воот в чём загвоздка. Ну...эээ. — мнётся Миша.

— Мы ещё долго не увидим своих родных, Вась! — твёрдо говорит Степан, глядя мне в глаза.

— Почему? — удивляюсь я

— Мы в Межвременьи, между Безвременьем и Бессмертием! Тени в Безвременье, усопшие в Бессмертии, а мы не там, и не там. Мы погибли в бою, защищая Родину, и нам простили всё плохое, что было в жизни. Но при этом нас не похоронили, как положено, поэтому мы тут.

— Всё равно не понимаю! — мотаю головой я. — Я же умер, так? — Миша кивает головой. — Мать умерла позапрошлой ночью, значит она тоже должна быть здесь? И дочка...и отец!

— Мы от них отличаемся! — вздыхает Степан. — Мы ещё должны служить, они — нет. Они умерли в своих постелях — мы нет. Их похоронили как положено — нас нет. Между нами и ими туман Безвременья, который не пропустят нас на ту сторону.

— Но я же попрощался с живыми, даже видел их, почему нельзя повидаться с другими мёртвыми?

— Таковы правила! — жёстко отвечает Степан. — Не нам объяснять, что почему и зачем. Ты просто должен смириться, как и мы! — говорит он и уходит на мостик широким шагом.

Я молча смотрю на костёр. Миша всё так же сидит рядом со мной и тоже молчит, мешая угли палкой. Я даже не могу понять, что чувствую. Все надежды рухнули одна за другой. А чего я, собственно ожидал? Да ничего не ожидал, потому что не думал, что смерть придёт так быстро. Я никогда не думал, что умру в 27 лет. Не верил ни в рай, ни в ад. Ни в Бога, ни в чёрта, а тут вон как получилось! Это, наверное, даже справедливо. То, что я ещё долго не увижу родных. То, что я попал в Межвременье. Был подростком — пытался сжечь книги бабушки. Ох и получил я тогда от отца! Став взрослым, запрещал матери ходить в церковь. Когда увидел, что она тайно положила образок мне за подкладку, очень сильно рассердился. Даже хотел отправить ей гневное письмо и отослать образок ей. Потом подумал, какие проблемы могут быть и у меня, и у неё. Оставил образок себе. Даже фрицы его не смогли найти!

Чем больше я думаю о маме, тем ниже опускается моя голова. В носу щипает то ли от близости костра, то ли от чего-то другого. Теперь вот даже с мамой проститься не могу. Сказать последние спасибо и прощай.

Меня легонько трогают за плечо. Поднимаю голову. Это Мишка на меня пристально смотрит. Может быть, он даже о чём-то спрашивал, но я не слышал.

— О чём задумался Вась? — спрашивает он. — Если думаешь о Стёпке, не обращай на него внимания! — продолжает Мишка. — Не хотели тебе говорить, да пришлось — не будем же мы тебе врать.

— Да ничего страшного, я не обижаюсь. Если кого и надо винить, то себя! — поднимаю на него взгляд и снова опускаю к костру.

— Зачем винить себя? — искренне удивляется Мишка.

— Ну, я при жизни не верил ни в Бога, ни в чёрта. Ни в ад, ни в рай. Бабушкины книжки пытался сжечь. Маму в церкву не пускал. Она мне образок положила, а я хотел послать обратно. Может только из-за этого образка я здесь, а не в Безвременье. И матери спасибо сказать не могу. И когда ещё смогу?!

— Не всё так плохо, как ты думаешь! — шепчет Мишка, двигаясь ближе ко мне. и с опаской глядя на мостик, на спину Степана. — Если живые найдут нас и похоронят, как положено, то мы вернёмся домой, будем с остальными...будем по ту сторону!

— А туман? Вы же говорили, он не пропустит? — от волнения я случайно повышаю голос.

— Тише ты! — шипит он. — Я сам точно не знаю, но говорят, тебя могут провести через него твои живые.

— Как? — удивляюсь я.

— Не знаю. Говорят, мы можем посылать им какие-то знаки.

Я только усмехаюсь — знаки? Какие ещё знаки?! Наверное, Яша придумал всё это, чтобы меня успокоить или отвлечь от тяжёлых мыслей. Ничего не говорю — вдруг он обидится.

С мостика возвращается Степан. — Ну что, никого не видать? — беззаботно спрашивает Миша

— Не видать! — чешет затылок Степан. — Может чего случилось и лодка задерживается? Подождём ещё, может приплывёт...

— Солнце уже встаёт! — возражает Яша. — Никого нет! Отдохнуть охота!

— А если приплывёт? Старший по головке не погладит, сам знаешь!

— Нехай сам тут сидит! Солнце встало, смена закончилась, отдохнуть охота! 300 человек за ночь встретили и проводили в Расположение!

— 300 человек? — удивляюсь я и перевожу взгляд на Мишку. — Это за один день?

— За одну ночь! — хмыкает Мишка. — А что ты удивляешься? Это только с нашей части Межвременья. Фронт большой. Фрицы прут и прут, чёрта им в душу! — вздыхает Мишка. — Наши отступают, погибают в окружении и в боях. Далеко не всех успевают похоронить по-человечески.

— 300 человек...И где они все помещаются? — удивляюсь я.

— В Расположении! — мечтательно улыбается Яша. — Это наш дом. Расположение такое большое, что всё не обойдёшь. 300 человек — только с нашей части. Эх, сейчас я бы уже покемарил..

— Надо подождать ещё! — возражает Стёпа.

— А Василий что? Одного отправим в Расположение? Я тебя тут одного не оставлю!

Степан молча переводит взгляд с Миши на меня, потом обратно. Задумчиво трёт подбородок, глядя на реку и тяжело вздыхает.

— Ладно! Поехали! — буркает он. — Василию действительно надо отдохнуть. Да и нам с тобой тоже!

Миша вскакивает со своего места, выводит откуда-то из-за деревьев трёх лошадей. Мы тушим костёр, садимся на лошадей и отправляемся в путь. Надеюсь, Расположение будет последней точкой в моём путешествии.

Глава 4.1

Мы идём гуськом, держа коней под уздцы. Впереди Степан, за ним я, замыкающий Мишка. Подъём кажется бесконечным, даже говорить не хочется. У Степана конь крупный, коричневый в белую крапинку, с широким шрамом на лбу. Видно, много повидал боёв. У Мишки конь гнедой, беспокойный. Постоянно норовит укусить соседей. У меня конь белый, с белой гривой. Степенный и спокойный.

По краям дороги зелёное поле, всё в цветах и одуванчиках. На травинках роса, которую с удовольствием пьют кони. Фыркают и хлопают ушами. После долгой ночи они, наконец, получили свободу. Хорошо как здесь! Привольно! И никаких следов войны. Дышать и не надышаться этим воздухом. Слабый ветерок колышет рубаху и волосы.

Конь подо мной нетерпеливо ёрзает. Я чуть отпускаю узды и пришпориваю его. Мы буквально летим над землёй галопом. Всё быстрее, быстрее и быстрее. Я прикрываю глаза и снова вспоминаю прошлое. Чудится, будто вокруг снова взрывы снарядов и крики комдива: "В атаку, братцы! В атаку!". Мне кажется, мы снова идём в штыковую. Вот уж и ружьё наготове.

— Э-ге-гееей! — кричу я и наклоняюсь ближе к седлу.

— Э-ге-гееей! — отвечают мне Стёпа и Миша.

Открываю глаза, чтобы посмотреть, где они и понимаю, что они сильно отстают. Натягиваю узды и притормаживаю коня. Меня догоняет Мишка.

— Ты куда так рванул? — спрашивает, переводя дыхание.

— Сам не знаю! — жму плечами. — Так хорошо стало, не представляешь!

— А мы думали, ты от нас удрать захотел! — говорит Стёпа, подъезжая с другой стороны.

— Куда? — спрашиваю я.

— А кто ж тебя знает! — жмёт плечами он. — Но после такого забега надо дать коням отдохнуть. Они хоть и как мы, но отдыхать должны.

Конь в очередной раз останавливается, чтобы защипнуть травки. Я, поддаваясь внезапному порыву, соскакиваю со своего коня. Ноги босые, поэтому я чувствую ступнями каждую травинку, холодную из-за росы. Мишка со Стёпой тоже пошли пешком.

Солнце показалось полностью и ветерок исчез. Стало жарко. Душно. Кажется, что по лицу течёт пот. Подношу ладонь ко лбу, чтобы вытереть его. Там ничего нет. Правильно, откуда у мёртвого пот? Я смотрю в это голубое небо, чувствую землю под собой и не могу поверить, что я не живой. Как это не живой, когда всё ощущаешь, как прежде!

— Припозднились мы, ох припозднились! — говорит Мишка. — Сейчас бы уже десятый сон видели!

— Десятый сон? — спрашиваю. — Солнце же встаёт?

— В Межвременье почти всё, как на земле, но спим мы днём, а вечером просыпаемся!

— Почему?

— Ночью боле чем днём надо охранять своё место! — говорит Стёпа. — Нести службу. Ночью люди переходят в Межвременье. Ночью боле хитрят лукавые. Сам всё поймёшь, когда увидишь!

— Даааа! — отвечает Миша, зевая. — Поэтому и говорю, поздно мы. Всё равно никто не приплыл.

— Будя ворчать! — фыркает Степан. — Вон уже и Расположение виднеется!

И правда поле заканчивается. Впереди виднеется поселение. Первым в глаза бросается золотистый купол высокой белокаменной церкви. Деревянные домики. Из труб поднимается дым.

Когда подъезжаем ближе, вижу невысокий, но длинный забор. Ему не видно края. Кажется, что он обоими своими концами упирается в поле. Он настолько низкий, что видно, как по ту сторону ходит туда-сюда часовой.

Глава 4.2

Привет читателям! Решила выкладывать продолжение по маленьким посильным кусочкам, чтоб вы долго не ждали и видели изменения. Потом части будут соединяться и редактироваться. Всех благ!

— Стой, кто идёт?! — спрашивает часовой, когда мы подъезжаем к воротам.

— Ковальковы Степан и Михаил! — невозмутимо отвечает Стёпа. — Прибыли с ночного дежурства!

— Вы поздно! — отвечает часовой, отпирая ворота. — Все уж отдыхать разошлись, даже товарищ Старший!

— Стёпа думал, что ещё кто-то приплывёт! — усмехается Мишка. — Ждали до последнего. Стёпа бы остался ещё, если б не новоприбывший.

— Вот и ладненько! — улыбается мне часовой. — Добро пожаловать в расположение! Я Афоня. А это Катерина — наша медсестра! — показывает куда-то за своё плечо.

Только сейчас замечаю, что рядом с часовым стоит девушка в больничном халате. Она еле достаёт до его плеча. У неё длинная коса пшеничного цвета, большие голубые глаза и небольшая ямочка на щеке. На вид — не больше 19 лет.

— Ну, товарищ новоприбывший, подойдите ближе ко мне! — говорит Катерина. — Не стесняйтесь!

Несмотря на хрупкую и миловидную внешность, голосок у неё громкий и звонкий, даже командный. Неужели и вот такие вот девочки сюда попадают? Неужели и таких вот девчонок убивают ни за что и не про что. Этой девчонке жить бы ещё и жить!

Я стою столбом, Мишка подталкивает меня вперёд. Медсестричка хмыкает, достаёт из кармана что-то типа фонарика и светит им прямо мне в глаза. На удивление, они совсем не слезятся и не болят.

— Товарищ Агафонов, Василий Семёнович. Из новоприбывших! — представляет меня Михаил. — 27 лет. Видимых повреждений и странного поведения не наблюдалось! — важно говорит он. — А, только со Степаном чуть не подрались, но это ничего. Лукавые его иллюзией пытались приманить.

— Хорошо! — отвечает медсестра.

Убирает фонарик в карман, кивает мне и оборачивается к часовым.

— Норма! Новоприбывший может жить со всеми! Товарищ Агафонов, вы свободны.

— Василий, ваш дом 424. Улица 16! — обращается ко мне часовой. — Мих, проводишь новенького?

— Конечно! — улыбается Мишка. — Ты, Катерина, тоже отдыхать? — робко спрашивает Мишка и немного краснеет.

"Неужели влюблён?" — думаю, глядя на то, какими глазами он на неё смотрит.

— Если б отдыхать! У нас с Витальевной ещё обход! — чуть вздыхает Катя. — Ну ладно! Пока, мальчики! До встречи!

Мы с Мишкой тоже уходим, только в другую сторону. На улицах никого нет.

— Ну как тебе Расположение? — спрашивает Мишка.

— Не знаю! — жму плечами я. — Если честно, представлял всё по-другому! ДОТы, ДЗОТы, хотя бы пушки и смотровые вышки.

— Зачем нам это всё? — удивляется Мишка.

— Как же зачем. Разве этот маленький заборчик защищает от Лукавых?

— Напрасно беспокоишься! — усмехается Мишка. — Лукавые через него даже лапу просунуть не могут — их сразу как кипятком обжигает.

— Да ну! — отвечаю я. — Они...и чтобы чего-то испугались?!

— Сам увидишь! — улыбается Мишка. — Главное, если встретишь, то не разговаривай. И если будут молоть чушь про твоих живых — не связывайся. Заболтают так, что выманят за забор. А там и сам знаешь...

— Какое ж это тогда безопасное место? — усмехаюсь я.

— Всё зависит от человека! — поднимает палец вверх Мишка. — Сам о безопасности не подумаешь, никто тебя не спасёт. И не должен спасать...