Верни меня домой

— А если всё-таки перебёг? А если всё-таки погиб? Как ты одна с Гришкой справишься? Пацан всё-таки!

Тут я с тестем согласен. Пускай уезжают. Что бы тесть с тёщей про меня теперь не думали, с ними Маше будет легче. Я уж точно не вернусь, а ей надо поднимать сына, в одиночку это будет тяжело.

Но Маруся качает головой, платком вытирает слёзы и отвечает

— Нет, тять. Когда-нибудь война закончится. Представляешь, Вася вернётся, а окна заколочены, дом стоит пустой и заброшенный. Это дом его родителей, мы должны остаться!

Тесть вскакивает с места, машет на Марусю рукой, что-то ещё ворчит, надевает телогрейку и выходит на улицу. Маша остаётся одна, я присаживаюсь на табурет напротив неё. Маша в чёрном платке, вся бледная и разом постаревшая лет на 10, смотрит в одну точку. И всё-таки она красивая даже сейчас!

Зря она отказалась ехать с отцом. Я бы всё понял, если бы она оставила дом и уехала вместе с сыном к родителям. Кирилл Матвеич прав в том, что ей будет тяжело одной с Гришкой. И дело даже не в людях, не в их пересудах, но в том, что пацан растёт. Сейчас он ещё маленький, ничего не понимает, матери в рот смотрит, но что будет потом? Маруська немногословная, мягкая. Гришка, это всегда чувствовалось, за словом в карман лезть не будет. Сорванцом растёт. Без мужской руки и совета может распоясаться или попасть в дурную компанию. Начнёт ещё куролесить и грубить матери!

А может ничего плохого не будет. Может сын вырастет добрым малым, будет помогать матери. Это в нём тоже есть. Да и тесть в любом случае будет им помогать. Чего бы не думал обо мне, но это его дочь и внук. А как закончится война, вернутся с фронта её братья. Тоже в беде не оставят. Да и Маруся молодая ещё, вот закончится война, и найдёт себе кого-нибудь. В любом случае, о них с Гришкой позаботятся. Возможно, даже лучше, чем смог бы я.

Помню, мама рассказывала, что те, кого любили мы и те, кто любил нас при жизни, навсегда остаются в сердце и памяти. Мама говорила, что некоторые из них даже становятся нашими ангелами-хранителями. Может у меня тоже получится стать хранителем для своего сына, а? Может получиться остаться невидимым, незримым при них? Чем-то вроде ангела-хранителя? Надо будет спросить у кого-нибудь в Межвременье.

Маша отнимает руки от лица, встаёт с табуретки и идёт в комнату. Подходит к столу, достаёт свёрток, где мы храним все документы и достаёт мою фотографию. Проводит пальцами по фотографии, шмыгает носом

— Вот так-то, Васенька! Одна фотография осталась. — срывающимся шёпотом говорит Машка, — а я даже не знаю, где ты пропал или погиб! Не пишут!

Как бы мне хотелось сейчас прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо, но я боюсь её напугать. Вдруг она из тех, кто чувствует...призраков. Поэтому я просто смотрю на неё и мысленно говорю: "Прости меня, прости меня, прости меня".

Ветер вдруг порывисто бьёт в ставни, тухнет стоящая на столе свеча. Маша испуганно вскидывает голову и озирается по сторонам, будто кого-то ищет.

Я чувствую, что должен идти. Пора. Однажды мы встретимся снова, и я скажу им: "Простите, что погиб так рано. Прости, Гришка, что я не выполнил своего обещания вернуться домой. Прости, Маруся, что тебе пришлось воспитывать сына в одиночку". Однажды мы встретимся снова, и я обниму их крепко-крепко. Однажды мы снова будем все вместе, но пусть это будет как можно позже. Я хочу, чтобы они жили как можно дольше. Я хочу, чтобы они были счастливы.

— Прощай, Маша! — шепчу, и в следующий момент меня будто затягивает невидимая воронка.

Глава 3

Как хорошо, тихо и спокойно и на реке Надежды, и в мыслях! Слушаю тихий плеск воды и трели соловьёв. Чудно! Поздняя осень наступила и в родной деревне, и там, где я погиб. Там первые заморозки, промёрзшая земля, скоро выпадет первый снег. Здесь же поют соловьи и вода не замёрзшая, как летом. И это конец октября. Чудно!

Моя свеча погасла, как только я снова оказался в лодке. Я подул на фитилёк, чтобы снова зажечь свечу, но она только зашипела и обожгла ладонь. Немного подумав, перегибаюсь через бортик лодки и опускаю её в воду. И она, и другие свечи мигом исчезают из вида. Вместе с этой свечой исчезли все волнения о моей семье и о прошлой жизни. Проводник прав: к чему тревожиться, если я всё равно уже погиб? Ничего не изменишь — я должен отпустить своих живых, иначе будет тяжело и им, и мне.

Провожатый говорил, что я смогу попрощаться с живыми, и я попрощался. А как же другие мёртвые? Яже скоро их увижу? Или не увижу? Не только мама, но и другие. За год до войны умерла наша меньшая дочь Глашенька, да и отец уже давно там. Почему я о них не спросил Провожатого? Может потому что не знал о смерти матери, может потому что ещё не до конца понял, что погиб. По крайней мере, на земле.

Я так глубоко задумался о встрече с близкими, что не заметил, как лодка остановилась, и вокруг стало тихо-тихо. И соловьи не поют, и даже вода больше не плещется. Вдруг сзади, в месте, где я проплыл пару минут назад, слышится громкий всплеск, будто большая рыба шлёпнула по воде хвостом. Затем что-то сильно ударяет в дно лодки. Она начинает сильно качаться, и я чуть не выпадаю за борт. Что это было? Может, большая рыба? Внимательно осматриваю поверхность реки, но никого и ничего не вижу.

На меня накатывает страх — будто вот сейчас из воды вынырнет нечто тёмное и склизкое, утащит меня на самое дно. Берусь за вёсла трясущимися руками и гребу изо всех сил, чтобы как можно быстрее оказаться на берегу, но лодка не спешит поддаваться.

— Сынок! Васенька! Василий! Постой! — слышу позади себя знакомый голос. Тот самый голос, который я слышал, блуждая в тумане. Голос, который я помню с детства.

Вздрагиваю, хочу обернуться, но вспоминаю слова провожатого, что оборачиваться нельзя ни в коем случае. Здесь же не может быть мамы? Как бы она здесь оказалась?Снова берусь за вёсла и с трудом плыву дальше, потому что лодка движется еле-еле.

— Ваася, куда же ты?! — причитает тот же женский голос. — Ты оставишь меня здесь одну?!

Голос кажется мне странным. Вроде и мамин, а вроде и нет. Очень хочется обернуться, но я лишь с двойной силой налегаю на вёсла. Если бы было 4 руки, я бы ими подгребал. Но кажется, меня сносит течением. Лодку сносит то влево, то вправо, то слегка назад. Лодку по-прежнему качает туда-сюда.

— Васька, я не так тебя воспитывала! — уже визжит голос.

Я не должен оборачиваться. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Что-то здесь не так, в этом голосе. Голос родной, а слова чужие. Мама бы никогда так не сказала. Это на неё не похоже. Я пытаюсь его не слушать. Я не должен оборачиваться. Я не должен...Вдруг откуда-то с берега слышится свист, как от снаряда. Потом над моей головой пролетают три огненных шара и плюхаются в воду позади меня. Голос затихает.

Открываю глаза. Солнце ещё не поднялось, но вокруг уже светлеет. Я вижу, как лодка дробит мелкие волны перед собой. Впереди проглядывает узкая песчаная полоска берега и такой же мостик, как на другом берегу реки Надежды. На нём стоят двое мужчин с факелами и пристально вглядываются в водную гладь, машут мне руками. Я привстаю и тоже машу рукой. Снова гребу вёслами, но лодка не спешит плыть быстрее.

— Помогитееее! — кричу людям на берегу. — Лодка встала!

— На дне должна быть верёвка! Кинь её сюда! — кричит в ответ человек.

Я беру верёвку, замахиваюсь и кидаю на берег. Конец верёвки немного не долетает до берега, и часовой спрыгивает в воду. Хватает верёвку, выползает обратно на мостик, тянет верёвку на себя. Лодка качается, но не поддаётся. Верёвку подхватывает второй часовой. Они вместе тянут верёвку, я подгребаю вёслами. Лодка трогается с места.

Когда лодка причаливает, меня почему-то всего трясёт, как от озноба. Ноги настолько ослабли и озябли, что я не могу встать и взобраться на мостик. Один из часовых спрыгивает ко мне и помогает выбраться из лодки. Второй стоит на мостике и держит факел.

Взбираемся на берег. Наконец, я могу разглядеть лица обоих часовых. Они очень похожи между собой: оба чернявые и кареглазые. Только у одного взгляд добрый, со смешинкой, и лицо круглое, в его чертах ещё есть что-то детское, — это он помог мне выбраться из лодки. Второй заматеревший. У него взгляд прямой, серьёзный, даже настороженный.

— Василий Агафонов! — по очереди жму им руки.

— Михаил! Можно просто Миша, — улыбается тот, кто помог выбраться из лодки. — А это мой брат Степан!

— Добро пожаловать в Межвременье! — говорит Степан. Он чуть улыбается, но глаза его остаются серьёзными и слегка настороженными. То и дело смотрит на реку. — Беспамятные выли, может, ещё кто-то приплывёт, а потом поедем. Ты пока можешь покемарить у костра. Отдохнуть с дороги!

— Спасибо! — улыбаюсь я. — Да вроде я не сильно устал.

— Это сейчас тебе так кажется, вот когда приедем в расположение! — начинает Михаил.

— Папаськааааа! Па-па-ськаааа! — вдруг кричит детский голосок со стороны реки. — Папааааська, помогиии!

Сердце моё пропускает удар, я не выдерживаю и, наконец, оборачиваюсь на реку. Часовые тоже. Прямо посреди реки плывёт маленький островок. На этом самом островке стоит маленькая девочка в белом платьице, держит в руках игрушку. Рядом стоит женщина в чёрном платке в большой цветочек и держит малышку за руку. Моя дочь Глашенька и моя мать. Вижу и то, как сзади на них плывёт туман. Клубится, будто тянет руки.

— Папаааська! — кричит Глашенька. — Помогии, Васяяя! — вторит ей мать и отчаянно машет руками. Глашенька трёт кулачками глазки. Они отплывают на плоту всё дальше от меня. Туда, где темно, туманно и страшно.

Только сейчас понимаю, что поступил свински. Даже не обернулся, хотя они так звали меня! Это же мои родные люди! Мои мать и дочь! Они сейчас уплывут! Их заберёт туман. Какой же я был малодушный!

Я делаю шаг в воду, чтобы догнать лодку, но дорогу преграждает Михаил. Степан тем временем достаёт ружьё и целится прямо в плот. Я бросаюсь на Степана, хочу вырвать у него ружьё, но меня останавливает Мишка.

Степан три раза палит прямо по тому месту, где проплывают мои мать и дочь, слышится визг. Я, наконец, вырываюсь из хватки Миши, подбегаю к Степану и одним ударом выбиваю ружьё. Он, видимо, не ожидал, что я на него прыгну, и не успевает защититься. Я беру его за шиворот и начинаю трясти.

— Что ты сделал?! Что ты сделал, я тебя спрашиваю? Это мои мать и дочка, Глашенька! — кричу я. — Что ты с ними сделал?!

Степан, наконец, приходит в себя и со всей силы отталкивает меня, я плюхаюсь на песок. Снова встаю и иду на Степана.

— Да успокойся ты, полоумный! — говорит он. — Это иллюзия!

— Какая иллюзия?! Это мои мать и дочь! — говорю, наступая на него.

— Ну иди сюда! — усмехается Степан. — Иди! Ударь! И посмотри, что будет дальше.

Между нами встаёт Миша.

— Да успокойтесь вы! — кричит он. — Ты что, его задоришь? — говорит Степану. — Сам же знаешь, что это иллюзия!

— И что теперь? — возмущается Степан. — Спокойно стоять и ждать, пока он меня чем-нибудь огреет по голове?!

Миша машет на него рукой и говорит мне:

— С ними ничего не будет. Это иллюзия! Смотри, что будет дальше.

Мы смотрим на воду. Дымка рассеивается, туман отступает. На плоту, вместо моих матери и дочери, сидят двое старых знакомых. Это те самые рогатые, которые чуть не схватили меня в Безвременье. Они замечают, что я смотрю на них. Один грозит кулаком и ухмыляется. Другой посмеивается и машет рукой на прощание. Степан снова палит по ним ружьём, но они только смеются и скрываются в тумане.

Мы садимся у костра. Степан по одну сторону, ближе к реке. Я по другую сторону. Мишка посередине. Видимо, боится, что я снова ринусь в воду или на Степана.

— Видишь, это были не настоящие люди, Вась! — говорит Миша и хлопает меня по плечу. — Это всё иллюзии Лукавых. Врезал бы Стёпке, они бы только обрадовались.

— Прости, Стёп! — говорю я. — Я думал, их здесь не будет. Думал, что река от всего ограждает.

— Им везде ход есть! — устало вздыхает Стёпа. — Просто чем дальше от Безвременья, тем слабее их силы. Поэтому они пытаются сбить с верной дороги, пытаются увести с собой туда, где у них хватит на нас сил.

— А мои мать и дочь... когда я их увижу по-настоящему?

Миша и Стёпа переглядываются между собой.

— Тут... понимаешь... как бы тебе сказать. Вот в чём загвоздка. Ну... эээ, — мнётся Миша.

— Мы ещё долго не увидим своих родных, Вась! — твёрдо говорит Степан, глядя мне в глаза.

— Почему? — удивляюсь я.

— Мы в Межвременье, между Безвременьем и Бессмертием! Тени в Безвременье, усопшие в Бессмертии, а мы ни там и ни там. Мы погибли в бою, защищая Родину, и нам простили всё плохое, что было в жизни. Но при этом нас не похоронили, как положено, поэтому мы тут.

— Всё равно не понимаю! — мотаю головой я. — Я же умер, так? — Миша кивает головой. — Мать умерла позапрошлой ночью, значит, она тоже должна быть здесь? И дочка... и отец!

— Мы от них отличаемся! — вздыхает Степан. — Мы ещё должны служить, они — нет. Они умерли в своих постелях, мы — нет. Их похоронили как положено, нас — нет. Между нами и ими туман Безвременья, который не пропустит нас на ту сторону.

— Но я же попрощался с живыми, даже видел их, почему нельзя повидаться с другими мёртвыми?

— Таковы правила! — жёстко отвечает Степан. — Не нам объяснять, что, почему и зачем. Ты просто должен смириться, как и мы! — говорит он и уходит на мостик широким шагом.

Я молча смотрю на костёр. Миша всё так же сидит рядом со мной и тоже молчит, мешая угли палкой. Я даже не могу понять, что чувствую. Все надежды рухнули одна за другой. А чего я, собственно, ожидал? Да ничего не ожидал, потому что не думал, что смерть придёт так быстро. Я никогда не думал, что умру в 27 лет. Не верил ни в рай, ни в ад. Ни в Бога, ни в чёрта, а тут вон как получилось! Это, наверное, даже справедливо. То, что я ещё долго не увижу родных. То, что я попал в Межвременье. Был подростком — пытался сжечь книги бабушки. Ох и получил я тогда от отца! Став взрослым, запрещал матери ходить в церковь. Когда увидел, что она тайно положила образок мне за подкладку, очень сильно рассердился. Даже хотел отправить ей гневное письмо и отослать образок обратно. Потом подумал, какие проблемы могут быть и у меня, и у неё. Оставил образок себе. Даже фрицы его не смогли найти!

Чем больше я думаю о маме, тем ниже опускается моя голова. В носу щипает то ли от близости костра, то ли от чего-то другого. Теперь вот даже с мамой проститься не могу. Сказать последние «спасибо» и «прощай».

Меня легонько трогают за плечо. Поднимаю голову. Это Мишка на меня пристально смотрит. Может быть, он даже о чём-то спрашивал, но я не слышал.

— О чём задумался, Вась? — спрашивает он. — Если думаешь о Стёпке, не обращай на него внимания! — продолжает Мишка. — Не хотели тебе говорить, да пришлось — не будем же мы тебе врать.

— Да ничего страшного, я не обижаюсь. Если кого и надо винить, то себя! — поднимаю на него взгляд и снова опускаю к костру.

— Зачем винить себя? — искренне удивляется Мишка.

— Ну, я при жизни не верил ни в Бога, ни в чёрта. Ни в ад, ни в рай. Бабушкины книжки пытался сжечь. Маму в церковь не пускал. Она мне образок положила, а я хотел послать обратно. Может, только из-за этого образка я здесь, а не в Безвременье. И матери спасибо сказать не могу. И когда ещё смогу?!

— Не всё так плохо, как ты думаешь! — шепчет Мишка, двигаясь ближе ко мне и с опаской глядя на мостик, на спину Степана. — Если живые найдут нас и похоронят как положено, то мы вернёмся домой, будем с остальными... будем по ту сторону!

— А туман? Вы же говорили, он не пропустит? — от волнения я случайно повышаю голос.

— Тише ты! — шипит он. — Я сам точно не знаю, но говорят, тебя могут провести через него твои живые.

— Как? — удивляюсь я.

— Не знаю. Говорят, мы можем посылать им какие-то знаки.

Я только усмехаюсь — знаки? Какие ещё знаки?! Наверное, Яша придумал всё это, чтобы меня успокоить или отвлечь от тяжёлых мыслей. Ничего не говорю — вдруг он обидится.

С мостика возвращается Степан. — Ну что, никого не видать? — беззаботно спрашивает Миша.

— Не видать! — чешет затылок Степан. — Может, чего случилось и лодка задерживается? Подождём ещё, может, приплывёт...

— Солнце уже встаёт! — возражает Яша. — Никого нет! Отдохнуть охота!

— А если приплывёт? Старший по головке не погладит, сам знаешь!

— Нехай сам тут сидит! Солнце встало, смена закончилась, отдохнуть охота! 300 человек за ночь встретили и проводили в Расположение!

— 300 человек? — удивляюсь я и перевожу взгляд на Мишку. — Это за один день?

— За одну ночь! — хмыкает Мишка. — А что ты удивляешься? Это только с нашей части Межвременья. Фронт большой. Фрицы прут и прут, чёрта им в душу! — вздыхает Мишка. — Наши отступают, погибают в окружении и в боях. Далеко не всех успевают похоронить по-человечески.

— 300 человек... И где они все помещаются? — удивляюсь я.

— В Расположении! — мечтательно улыбается Яша. — Это наш дом. Расположение такое большое, что всё не обойдёшь. 300 человек — только с нашей части. Эх, сейчас я бы уже покемарил..

— Надо подождать ещё! — возражает Стёпа.

— А Василий что? Одного отправим в расположение? Я тебя тут одного не оставлю!

Степан молча переводит взгляд с Миши на меня, потом обратно. Задумчиво трёт подбородок, глядя на реку, и тяжело вздыхает.

— Ладно! Поехали! — буркает он. — Василию действительно надо отдохнуть. Да и нам с тобой тоже!

Миша вскакивает со своего места, выводит откуда-то из-за деревьев трёх лошадей. Мы тушим костёр, садимся на лошадей и отправляемся в путь. Надеюсь, расположение будет последней точкой в моём путешествии.

Глава 4

По краям дороги зелёное поле, всё в цветах и одуванчиках. На травинках роса, которую с удовольствием пьют кони. Фыркают и хлопают ушами. После долгой ночи они, наконец, получили свободу. Хорошо как здесь! Привольно! И никаких следов войны. Слабый ветерок колышет рубаху и волосы. Дышать и не надышаться этим воздухом.

Пока едем, солнце поднимается полностью и ветерок исчез. Стало жарко. Душно. Кажется, что по лицу течёт пот. Подношу ладонь ко лбу, чтобы вытереть его. Там ничего нет. Правильно, откуда у мёртвого пот? Я смотрю в это голубое небо, чувствую землю под собой и не могу поверить, что я не живой. Как это не живой, когда всё ощущаешь, как прежде!

— Ну вот! — улыбается Мишка. — Почти добрались!

— Как? — спрашиваю. — Ничего не вижу!

— Посмотри вперёд! — говорит Стёпа.

Впереди виднеется низкий деревянный забор и обычные деревенские домики. Из труб поднимается пар и уходит высоко в небо. Больше ничего не видно.

— Это и есть Расположение? — удивляюсь я

— Ну да! — усмехается он. — А что ты ожидал увидеть?

— Ну не знаю! — отвечаю я. — Это же обычная деревня! Я представлял ДОТы, ДЗОТы, хотя бы пушки и смотровые вышки.

— Зачем нам это всё? — удивляется Мишка.

— Как же зачем. Разве этот маленький заборчик защитит от Лукавых?

— Напрасно беспокоишься! — хлопает меня по плечу Степан. — Лукавые через него даже лапу просунуть не могут — их сразу как кипятком обжигает.

— Да ну! — отвечаю я. — Они...и чтобы чего-то испугались?!

— Сам увидишь! — говорят мои провожатые в один голос.

— Главное, если встретишь, то не разговаривай! — говорит Мишка.

— И если будут молоть чушь про твоих живых — не связывайся. Заболтают так, что выманят за забор. А там и сам знаешь... — добавляет Степан.

— Какое ж это тогда безопасное место? — усмехаюсь я.

— Всё зависит от человека! — поднимает палец вверх Мишка. — Сам о безопасности не подумаешь, никто тебя не спасёт. И не должен спасать...

Чем ближе мы подъезжаем к воротам, тем больше удивляюсь. Забору не видно края. Кажется, что он обоими своими концами упирается в поле. Он настолько низкий, что видно, как по ту сторону ходит туда-сюда часовой. "Ну ладно хоть ружьё есть!" — отмечаю я про себя. Ну не верю, чтоб это Расположение так плохо охранялось. Я же с этими лукавыми два раза уже встречался. Кажется, их ничего не пугает и не тревожит. Может ребята надо мной подтрунивают, кто их знает?!

Оглядываюсь назад. Гора не такая высокая и крутая, как оказывается. То, что внизу, притягивает взгляд. Берег, с которого мы поднялись. Тёмная-тёмная широкая река. Здесь светло, но такое чувство, что туда солнце вовсе не заглядывает. Внизу остался полумрак. Далеко за рекой виднеются белые туманы Безвременья. Чем дальше смотришь, тем страшней становится.

— Стой, кто идёт?! — говорит часовой, когда мы подъезжаем к воротам вплотную.

— Ковальковы Степан и Михаил! — невозмутимо отвечает Стёпа. — Прибыли с ночного дежурства!

— Вы поздно! — отвечает часовой, отпирая ворота. — Все уж отдыхать разошлись, даже товарищ Старший!

— Стёпа думал, что ещё кто-то приплывёт! — усмехается Мишка. — Ждали до последнего. Стёпа бы остался ещё, если б не новоприбывший.

— Будя болтать! — ворчит Степан. — Сам же говорил: "Спать хочу, спать хочу!"

— Вот и ладненько! — улыбается мне часовой. — Добро пожаловать в расположение! Я Афоня. А это Катерина — наша медсестра! — показывает куда-то за своё плечо.

Только сейчас замечаю, что рядом с часовым стоит девушка в больничном халате. Она еле достаёт до его плеча. У девушки длинная коса пшеничного цвета, большие голубые глаза и небольшая ямочка на щеке. На вид — не больше 19 лет. Несмотря на хрупкую и миловидную внешность, голосок у неё громкий и звонкий, даже командный. Неужели и вот такие вот девочки сюда попадают? Неужели и таких вот девчонок убивают ни за что и не про что. Этой девчонке жить бы ещё и жить! Я стою столбом. Мишка подталкивает меня вперёд.

— Ну, товарищ новоприбывший, подойдите ближе ко мне! — говорит Катерина. — Я не кусаюсь!

Я, наконец, подхожу ближе. Медсестричка хмыкает, достаёт из кармана что-то типа фонарика и светит им прямо мне в глаза. На удивление, они совсем не слезятся и не болят.

— Имя, фамилия, отчество новоприбывшего? — спрашивает тем временем часовой. — Странности в поведении были?

— Товарищ Агафонов, Василий Семёнович. Из новоприбывших! — представляет меня Мишка. — 27 лет. Видимых повреждений и странного поведения не наблюдалось! — важно говорит он. — А, только со Степаном чуть не подрались, но это ничего. Лукавые его иллюзией пытались приманить.

— Хорошо! — отвечает медсестра. Убирает фонарик в карман, кивает мне и оборачивается к часовому. — Норма! Новоприбывший может жить со всеми! Товарищ Агафонов, вы свободны.

— Василий Семёнович, ваш дом 424. Улица 16! — обращается ко мне часовой. — Мих, проводишь новенького?

— Конечно! — улыбается Мишка. — Ты, Афоня, тоже отдыхать?

— Какой там! — хмыкает тот. — Только минут 15, как заступил.

Степан остаётся болтать с Афоней. Мы с Мишкой уходим в сторону домиков. Проходим мимо большой белокаменной церкви, идём по многочисленным деревенским улочкам. Издали поселение казалось мне меньше. Лают собаки, откуда-то издалека слышно ржание лошадей. Людей при этом нет совсем. Пусто и тихо. Тишину нарушают только наши шаги и шорох камней под ногами.

— Ну как тебе Расположение? — спрашивает Мишка.

— Слушай, Миш, а где народ весь? Где люди? Вы же говорили, сегодня больше трёхсот человек сюда проводили.

— Припозднились мы! — хмыкает Мишка. — В Межвременье почти всё, как на земле, но спим мы днём, а вечером просыпаемся!

— Почему?

— Ночью боле чем днём надо охранять своё место! — отвечает он. — Нести службу. Ночью люди переходят в Межвременье. Ночью боле хитрят лукавые. Днём эти места никому не интересны.

Наконец, подходим к невысокому деревянному домику. Он стоит в самом конце улицы, где-то в метре от забора. Сейчас за ним светло, трава зеленеет, солнышко светит, птички поют. Благодать! Даже не верится, что за забором опасность. Рядом с домом стоит цветущая яблоня. Аромат-то какой пьянящий.

Проходим в дом. За столом сидят двое мужчин. Один в летах, с пышными седыми усами. Второй молодой, волосы светло-русые, веснушки.

— Родион, Алексей, встречайте соседа! — улыбается Мишка.

Оба поднимаются, мы жмём друг другу руки.

— Василий Агафонов! — представляюсь — Родион Максимыч! — представляется усатый. — Можно просто дядь Родион

На середине реки уснул. Проснулся только здесь, дома. А вы Василий нормально дорогу перенесли?

— Нормально! — усмехаюсь я

— Знаете! — продолжает Алексей. — Вечером будет построение! Первое построение в Межвременье. А уж завтра, я надеюсь, нас проводят к родным, позволят с ними повидаться!

— А ты разве не повидался? — удивляюсь. — Ты уснул до этого?

— Нееет, вы не поняли! — мотает головой Алексей. — Моих мать и сеструху убили фашисты в первый день оккупации нашего села. Я так давно их не видел! Чувствую, как мою полуулыбку держать становится сложнее.