Век прожить – не поле перейти

– Ну, я думал, он начнёт ругаться, – спокойно произнёс Степан. – А вместо этого тепло поздоровался. Как будто между нами ничего и не было. Видно, наша встреча в Симек не прошла даром. Должно быть, понял: нельзя вечно издеваться над людьми.

Но слова мужа не принесли Татьяне облегчения. Хоть она и убедилась, что между Степаном и Миххой не случилось новой стычки, тревога не отпускала её сердце.

– Ах, господи, Степан, не верь ему, пожалуйста! Старайся держаться от него подальше. Время покажет, что у него на уме, – взмолилась она.

– Ничего, Татьяна… Волков бояться – в лес не ходить. Не позволю себя оскорблять! – твёрдо ответил Степан.

Когда Татьяна распахнула ворота, Степан завёл коня во двор.

– Скоро овса дам, много, – пообещал он коню. – Хоть ешь, хоть катайся.

Машук тут же улёгся на траву и начал перекатываться с боку на бок, будто в точности понял приказ хозяина.

– Молодец, молодец! Сила у тебя есть, – с тёплой улыбкой произнёс Степан, наблюдая за конём.

Машук вскочил, повернул шею к хозяину и громко заржал.

– Овёс дать? – добродушно усмехнулся Степан. – Машук овса просит!

– Сейчас! – Татьяна поспешила к амбару.

– Машук! Иди сюда! – позвала она, высыпая овёс прямо на пол.

Степан присел на лестницу перед сенями, развязал лапти и принялся выстукивать ими о столб, выбивая налипшую землю.

– Налей кваса, – попросил он.

– Пиво есть, – напомнила Татьяна. В их доме издавна соблюдалась традиция: по случаю окончания сева или молотьбы жена готовила пиво – в память о предках.

– Позже, за ужином. Давай пока квас, – ответил Степан.

– Сейчас зачерпну, – согласилась Татьяна и торопливо направилась в сени.

Ожидая квас, Степан взял кусок палки и принялся сбивать землю, налипшую на пахотное железо.

Вскоре Татьяна вернулась с кружкой кваса и войлочными чунями.

– Степан, – ласково позвала она, – иди квас пить! Сначала надень эти шерстяные калоши. Что толку, если пожилой человек ходит босиком? Земля холодная.

Она поставила чуни перед мужем.

– Эх ты, старуха, смотришь на меня чаще, чем в молодости, – шутливо отозвался Степан.

– В молодости тебе присмотр и не нужен был. Ты был силён. А сейчас, в старости, хочу, чтобы не замёрз, не заболел, – с нежной заботой произнесла Татьяна.

– Я ещё в силе, – с гордостью ответил Степан, принимая чашу с квасом.

– В доме и пиво есть… – вновь напомнила жена.

– Пиво потом выпьем. Чего торопиться?

– Пора бы… Баня готова.

– Баня? Очень хорошо – кости попарить. Ты у меня молодец. Без слов понимаешь, что мне нужно, – похвалил он.

Глаза Татьяны засияли от радости.

– Иди, пока не стемнело.

– Успею.

Степан поднёс чашу к губам, прошептал: «Господи, не оставь», – слегка подул на квас и выпил до дна. Протёр ладонью усы и бороду, вернул жене пустую чашу.

– Ещё будешь?

– Пока хватит. Когда выйду из бани, выпью. Сама топила?

– Максим с кумой.

В этот момент с улицы донёсся звонкий крик:

– Крестный! Пойдём в баню!

– Вон, кажется, Оська пошёл в баню. Дай-ка чистое бельё, и я пойду, – обратился к жене Степан.

– Сейчас принесу! – поспешила в сени Татьяна.

– Крестный, пойдём в баню! – снова позвал Оська.

– Иду, иду! – откликнулся Степан. – Ты один?

– Один.

– А отец где?

– Отец ещё не вернулся с пашни. Спешу зайти в баню, пока его нет.

Татьяна вынесла бельё.

– Веник положила в воду в корыто, – предупредила она.

– Ладно, – кивнул Степан, сунул бельё под мышку и вышел со двора.

По дороге он окинул парня пристальным взглядом.

– Говорят, в ночном ты лошадей загоняешь, – заметил он.

Оська удивлённо вскинул глаза:

– Кто это сказал?

– Слышал, – уклончиво ответил Степан.

– Враньё это, крестный! Я вашего коня не то что гонять – заставить быстро шагать не могу!

– Поэтому толстый он, – рассмеялся Степан.

– Толстый? – с обидой переспросил парень.

– Ладно, не обижайся, я пошутил, – смягчился Степан. Они спустились к роднику. – Ты иди в баню, раздевайся, я веники принесу.

Два веника лежали в корыте, прижатые камнем. Степан поднял их и направился к бане. Оська уже разделся и сидел на большом камне перед входом.

Степан снял рубашку и штаны.

– Айда, зайдём, веники опробуем!

Они вошли в баню. Оська от жары присел на корточки.

– Ай, ай, уши щиплет!

– Что за баня, если не щиплет? – весело усмехнулся Степан. – Сейчас жар поддам, чтобы пот выступил по всей спине.

Он зачерпнул воду ковшом и, приговаривая, плеснул на раскалённые камни. Затем повторил – ещё раз полил воду.

– Ой, жарко… – простонал парень.

– Эй, ты, слабак! Жениться собрался, а не можешь терпеть жар, – подбодрил его Степан.

– Нет, не хочу я жениться, – воспринял слова крестного всерьёз Оська. Зачерпнув ладонью родниковую воду из ведра, мальчик освежил лицо.

Степан взял веники с камня, слегка прогнул их.

– Как шёлковые. Будешь париться?

– Нет, крестный, сперва сам парься.

– Жары боишься?

Черпая воду из чаши, он поливал пол и протирал веником, наполняя баню душистым паром.

– Чтобы горечь ушла, а сладость осталась… – приговаривал он.

Ударив веником по полке, произнёс:

– Дедушка… Родители… Родственники… Дети… Все… Заходите и вы в нашу баню…

Степан взобрался на полок и с размахом хлестнул себя двумя вениками по животу. Воздух, коснувшись разгорячённой кожи, закружился вокруг тела – то обжигая, то отступая. Степан всё громче вскрикивал:

– Ой! У-ух! Ооой!

Оська рассмеялся.

– А-а? Жарко?

– Я не из-за того, что жарко… Наслаждаюсь вкусной баней, – ответил Степан и поддал ещё жара. Горячий воздух, ударившись о потолок, хлынул вниз.

Парень не выдержал – на четвереньках открыл дверь и выскочил наружу. Степан поддал ещё пару и продолжил париться с новой силой. Руки от жара окунал в холодную воду, затем снова брался за веники. Наконец, соскочив с полка, он выбежал наружу, сел на траву перед баней и, подняв ведро с холодной водой, опрокинул его себе на голову.

– У-у… Вот это баня! – выдохнул он с наслаждением. – Ну, теперь твоя очередь, Оська. Давай, попарю тебя.

– Слишком жарко там сейчас, крестный. Пусть немного остынет.

– Да что ж, что жарко! Самая сладость там сейчас.

– Баня сладкая? Там жарко!

– Ничего страшного. Воды сейчас плеснём и остудим, – хихикнул Степан.

– Ааа, ты опять пару хочешь поддать?!

– Сколько тебя уговаривать? – вздохнул Степан. – Отец скоро вернётся с поля, а тебе пора в ночное. Давай, попарю тебя, и выйдешь из бани.

– Только не парь сильно… – умолял парень.

– Эх ты, слабак! Тебя же не бить собрались, – усмехнулся крестный.

Оська сдался. Они вернулись в баню. Степан, держа веник над горячим камнем, слегка потряс его и взял чашу для черпания воды.

– Ай, крестный! Не давай пар! – взмолился крестник.

– Не бойся, я тепла не дам, – снова пошутил Степан. Зачерпнул ковш воды и плеснул на камень.

– Хватит, хватит, крестный! – испугался Оська, что тот добавит ещё жара.

– Слезь на пол.

Оська послушно опустился на пол и лёг лицом вниз. Степан крепко сжал в обеих руках два веника.

– Господи, помилуй… Пусть плохое уйдёт, а хорошее останется!.. – прошептал он, поднял веники и, глубоко вдохнув горячий воздух, легонько хлестнул парнишку по спине.

– Жжёт невыносимо! – вскрикнул Оська.

Степан невольно улыбнулся, вспомнив, как сам в молодости боялся бани, вздрагивал от каждого удара веником.

– Давай, ложись. Я только протру тебя, не бойся, – успокоил он.

Мальчик вытянулся на полу. Степан зачерпнул воды, пролил её сквозь веник – прохладные капли, словно дождь, оросили спину Оськи.

– Хорошо? – спросил Степан.

– Ай, хорошо, крестный! – с облегчением и радостью воскликнул Оська.

Степан сдержал обещание: больше не хлестал, а лишь бережно протирал спину веником, разгоняя жар и даря приятную прохладу.

– Ну, хватит, – наконец произнёс он и вылил на голову мальчика пригоршню свежей воды.

В этот миг за дверью раздался бодрый голос Максима:

– Баня да будет вкусна!

– Пусть будет как ты говоришь! – откликнулся Степан. – Оська, скорее ополоснись и выходи. Вон отец вернулся, коней надо в ночное отогнать, – поторопил он мальчика.

– Я сейчас, крестный! – отозвался Оська.

Он подошёл к каменному котлу, смешал горячую воду с прохладной из ведра, вылил себе на голову и выскочил из бани.

– Вышел? – спросил Максим. – Парился хоть?

– Парился, – с гордостью ответил мальчик.

– Одевайся и беги домой. Младшие уже собираются ложиться спать. Смотри, хорошо смотри за лошадьми, не засни – могут на рассаду выйти. Можешь пораньше вернуться: завтра опять сеять, – напомнил отец.

– Ладно, папа! – весело откликнулся Оська, и, наскоро натянув штаны и набросив на разгоряченную спину чистую рубаху, бросился домой.

Глава 3

После встречи со Степаном Михха вернулся домой, снедаемый яростью. Ворота распахнулись от мощного пинка; ещё один – и они с грохотом захлопнулись. Две крупные собаки выбежали навстречу хозяину, преданно улеглись у его ног, ожидая ласки. Но Михха, не сдерживая кипящего внутри гнева, швырнул багор к амбару, замер посреди двора, а затем – ударил одну из собак ногой.

Пес, жалобно взвизгнув, зазвенел цепями и юркнул под амбар. Михха постоял ещё мгновение, тяжело дыша, словно загнанная лошадь, потом опустился на землю перед амбаром.

«Что предпринять? Как заставить его унижаться передо мной?» – мысли роились в его голове, словно разъярённый рой пчёл.

Наконец в глазах Миххи вспыхнул хищный блеск; он обернулся к сараю и громко выкрикнул:

– Эй!

Спустя некоторое время из тёмной глубины сарая донеслось невнятное:

– Эх-хе!

– Поторопись! – голос Миххи стал жёстче.

Вскоре на двор вышел мужчина среднего роста, но мощного телосложения. Он протер рукой глаза и широко зевнул:

– Уже вечер? А мне казалось, что только рассвело…

Михха резко оборвал его, услышав, как хлопнула дверь. В сенях зазвучали шаги, и во двор вышла молодая женщина лет двадцати четырёх. На ней было белоснежное батистовое платье, а бледно-розовый платок обрамлял свежее, здоровое лицо. Она взглянула на Михху и улыбнулась, перебирая пряди на конце косы:

– Ах, Михха…

– Что-то случилось? – притворно ласково осведомился он.

Лукерья покачалась на каблуках, снова улыбнулась и смущённо уставилась на кончик своей туфельки:

– Тебе не стыдно? Уже трое суток тебя дома не было… А теперь вернулся – и опять в дом не заходишь…

Михха едва сдерживал раздражение, слушая её нежный голос. Он терпеть не мог, когда его отвлекали от дел. Но присутствие чужака сдерживало его от грубого ответа.

– Соскучилась?

– Да, соскучилась, – Лукерья вновь кокетливо покосилась на свой каблук, словно завлекая мужа.

– Терпела три ночи – потерпи ещё немного, – отшутился Михха.

– Смотри, чтоб недолго… – с этими словами Лукерья взмахнула длинными ресницами и скрылась в доме.

Михха раздражённо хлопнул себя по бедру:

– Слышал?

– Что? – не понял Филипп.

– Соскучилась!

– А-а…

– Она соскучилась. Для неё ничего другого и не существует. Ей безразлично, чем занят муж, как он живёт. Нет, Филипп, ты в этом смысле счастливее всех… Ты свободен, как коршун. К тебе никто не липнет. Сегодня ты здесь, завтра – на другом краю света. Сыт, пьян… Женщины есть.

– Я не хочу об этом говорить, Михаил Петрович. Во рту пересохло.

– Перебрал?

– Да… встретил друзей…

– Понимаю, понимаю… Со мной и то бывает.

Михха с силой ударил ногой в дверь сеней. Тут же появилась Лукерья.

– Вынеси! – приказал он.

– Что вынести?

– Не поняла?

Михха пристально следил за реакцией собеседника, опасаясь, что тот начнёт распространять слухи о семейных делах. Но, увидев, как Филипп беззаботно сосёт трубку, успокоился.

– Иди сюда. Сядь рядом! – властно произнёс он.

Филипп не спеша вынул трубку изо рта и сплюнул в сторону.

– Сядь! – повторил Михха.

Филипп присел чуть поодаль.

– Для тебя есть дело.

– Что нужно сделать?

– Дело небольшое. Но выполнить надо сегодня.

– Если смогу – сделаю. Почему бы и нет?

– «Если смогу»? – Михха нахмурился.

Хлопанье дверей прервало их разговор. Они замолчали, дожидаясь, пока Лукерья выйдет из сеней. Увидев, что она несёт вино, оба удовлетворённо крякнули.

– Ах, Михха, – ласково окликнула Лукерья, – почему в избу не заходите? У нас ведь есть стол. И еда готова. Пили бы пиво с мёдом…

– Мы не из тех, кто выбирает, где пить. Мы как бурлаки, да, Филипп? – полушутливо бросил Михха.

– Мне всё равно, – согласился тот.

Михха решил смягчить тон, чтобы не обидеть жену:

– Не сердись, Лукерья, что мы здесь решили выпить. Потом зайдем в избу..

Он взял из её рук рюмку с вином и, заметив, что Лукерья всё ещё смотрит на него, резко выдохнул:

– Иди уже!

Она молча скрылась в сенях.

– Ну, за успех твоего дела!

– Я ещё даже не знаю, что предстоит… Но давай, как ты говоришь.

Филипп наполнил рюмку, выпил и опрокинул её.

– Теперь можно и о деле поговорить.

Михха снова налил.

– Если дают – надо брать, – хрипло произнёс Филипп. Вторую рюмку он выпил медленно, затем вытер губы рукавом.

– Жить можно.

Михха опустошил свою рюмку, отставил бутылку и повалился на землю.

– Ты знаешь, кто такой Степан?

Филипп напрягся. В памяти всплыл кулак Степана и конь Миххи, оседающий в дорожную пыль.

– А-а… знаю, – выдохнул он.

– Его надо уничтожить… – прошипел Михха сквозь зубы.

– Убить? – быстро спросил Филипп, почувствовав облегчение: убийство он считал делом простым.

– Убить может и дурак, – отрезал Михха. – Тот, кто умирает мгновенно – мало страдает. Нужно, чтобы он жил, испытывая боль.

Филипп непонимающе уставился на него.

– Может, поджечь? – предположил он. Поджигать солому в тёмную ночь, когда все спят, он считал детской забавой.

Михха покачал головой:

– Поджог причиняет большой вред, но мне это не по душе. Представь, Филипп: огонь горит лишь день, а потом остаётся лишь пепел и уголь. Кому нужны зола и уголь? То же и с сгоревшим человеком. У того, кто остался голым, угасает жизненная сила…

Филипп растерянно посмотрел на Михху мутными глазами:

– Что же ты ещё придумаешь…

Михха наклонился к нему ещё ближе:

– Надо разрезать его жизнь на части. Чтобы он валялся у меня под ногами, как червь. Понял? – Он впился взглядом в глаза Филиппа, ожидая ответа. От его тяжёлого дыхания у того помутилось в голове.

– Хозяин… Я не понял, что надо сделать, – признался Филипп.

– Что делать? Вот что: у него есть конь, толстый, как бочка…

Филипп невольно отпрянул. Он знал: кража лошади – дело серьёзное. Если его поймают, живым он не уйдёт.

– Ты что, испугался? – удивился Михха. – Ну, Филипп, не ожидал от тебя. Ты, который не боится самого дьявола, испугался Степана? Значит, настал конец света. Я тебя, как самого близкого друга, кормлю, прикрываю перед чиновниками. И чем ты мне отплатил?

– Знаешь, Михаил Петрович… – начал Филипп, но махнул рукой, показывая, что разговор окончен.

– Завтра Степан должен остаться без лошади.

– Хорошо, хозяин…

– Сегодня надо сделать. Чтобы всё было готово к моему возвращению с Волги. Понял? Если справишься – жаловаться на меня не придётся. Моё слово крепко.

Михха поднялся:

– Давай зайдем, перекусим и выпьем!

И они скрылись в сенях.

Глава 4

Первым предвестником утра стала ласточка. Едва небо тронули робкие лучи рассвета, она выпорхнула из гнезда, приютившегося в углу сарая. Расправив крылья, птица облетела дом, а затем опустилась на ветку орешника, чьи ветви словно шатром накрывали крышу. И тут же залилась звонкой песней, радостно приветствуя новый день.

Её трели разбудили петуха. Он взмахнул крыльями, вытянул шею и огласил округу громогласным «ку-ка-ре-ку!». Эхо подхватило крик, и вскоре соседние петухи подхватили перекличку – каждый на свой лад, наполняя утро пёстрой мелодией.

– О господи! – вздрогнула Татьяна, пробудившись от сна.

– Что случилось? – приподнялся на локте Степан.

– Сон приснился… – тихо проговорила она. – Будто с луга привезли два воза сена. Один – наш конь привёз, другой – лошадь кума Максима. А трава такая яркая, зелёная… Непонятно, зачем привезли – ведь ещё не высохла…

– Зелёная трава – к горю, – помрачнел Степан.

– Не дай бог зла… – перекрестилась Татьяна. В душе шевельнулась мысль: позвать мужа в церковь прямо сейчас. Но тут же сама себя одернула: «Всё равно не пойдёт».

Между супругами давно тлела тихая размолвка: церковь. Татьяна не пропускала ни одной службы, а Степан появлялся лишь по особым случаям – на венчании, крещении или отпевании. Он не питал симпатии к священству и считал, что молиться можно где угодно. Но, не желая ссориться с женой, старался не обострять тему.

– Не стоит ломать голову над каждым сном, – мягко сказал он, выбираясь из полога. – Вон петухи кричат – пора вставать.

Утро встретило его щедрой благодатью: пение птиц, тёплый воздух, пронизанный солнечным светом. Степан замер посреди двора, вслушиваясь в звуки пробуждающейся природы. Взгляд невольно упал на ласточкино гнездо под крышей сарая. В народе говорили: эта птица селится лишь в домах добрых людей. Степан с гордостью подумал, что никогда не обманывал и не причинял зла, жил в ладу с соседями. Ласточка напомнила ему юность: бывало, возвращался домой уставшим и засыпал на лестнице перед сенями, убаюканный её песней.

– Степан, иди умойся! – ласково позвала Татьяна, выйдя во двор с кувшином и полотенцем.

Он умылся, перекрестился, обратив взор на восток. В этот момент донеслись звон колокольчиков, возгласы детей и стук копыт – возвращался ночной табун. Степан поспешил к воротам, высматривая крестника Оську. Мимо пронеслись мальчишки верхом, но среди них не было Оськи.

«Почему он сегодня опоздал? Раньше всегда возвращался первым…» – тревога сжала сердце.

Вскоре показалась вторая группа всадников – и снова без Оськи. Степан почувствовал, как внутри растёт ледяной ком беспокойства.

– Где Оська?! – не сдержал он волнения, когда ребята приблизились.

– Коня искал! Вашего коня искал! – раздались в ответ голоса. Мальчишки умчались дальше, оставив Степана в тишине, нарушаемой лишь мычанием коровы и блеянием ягнёнка. Две женщины с пустыми вёдрами торопливо направились к колодцу.

Степан всё стоял у ворот, вглядываясь в дорогу. Мысли метались:

«Время пахать… Может, конь вышел на посевы, и его забрала охрана?»

Наконец он решил зайти к Максиму – ближайшему соседу и лучшему другу.

Дом Максима выглядел беднее: вместо амбара – низенькая сторожка, вместо сарая – навес, куда даже корова не могла зайти. Сам хозяин, моложе Степана годами, казался старше из-за худобы и сутулости. Характер у него был вспыльчивый, речь – резкая.

Максим, готовясь к севу, ругал сына:

– Негодяй, проспал, что ли?! Вечером велел вернуться пораньше – сеять пора! Остальные уже дома, а его нет! Хорошо, что ты вчера посеял…

– Своё посеял… Хотел помочь Прохору, – ответил Степан.

Максим вспыхнул ещё сильнее, обвиняя сына в безответственности.

– Мерзавец! Пусть только вернётся – проучу как следует!

– Пустяки, кум, – успокоил его Степан. – Он ещё мал. Вспомни, и мы в его годы засыпали в ночном, а лошади уходили на посевы.

– Верно! – хлопнул себя по лбу Максим. – Подлец уснул, а коня забрал охранник. Сейчас найду и приведу!

Он уже рванулся к выходу, но Степан остановил его:

– Погоди, кум. Ты готовься к севу. За лошадьми сам схожу.

Оставшись один, Максим вдруг вспомнил о штрафе за потоптанные посевы. «Двадцать копеек… Где их взять? Охранник двух лошадей просто так не отдаст…» Гнев вспыхнул вновь – он ворвался в дом, накричал на жену и детей. Выбежал во двор – и заметался из стороны в сторону:

– Где двадцать копеек достать?!

В этот момент к воротам подошёл Оська, ведя коня за поводья. Максим бросился к нему:

– Обоих коней привёл?

Мальчик, не поднимая глаз, тихо ответил:

– Нет…

– Что ты наделал?! Сколько раз говорил вернуться пораньше! Потерял коня крёстного?!

– Я не спал… – повторил Оська.

– Ха! Не спал?! Где тогда конь? Наверное, ушёл на посевы, и сторож забрал! Где мне деньги взять на штраф?! – Максим замахнулся и ударил сына по лицу.

Слезы хлынули из глаз мальчика. Боль от побоев была ничем по сравнению с обидой из-за того, что отец ему не поверил. Он знал: конь не у сторожа. Он действительно не спал всю ночь.

Максим занёс руку для нового удара, но вернувшийся ни с чем Степан вмешался:

– Боже мой, кум! Зачем бьёшь ребёнка?!

– Как не бить?! Врёт, что не спал, врёт, что конь не у сторожа! А где деньги взять – не знает!

– Бесполезно переживать, кум. У сторожа моего коня нет. Оська говорит, всю ночь ходил по полям – ни одной лошади на посевах не встретил.

Слова Степана ошеломили Максима.

– Я же говорил, что конь не у сторожа… – всхлипнул Оська.

– Успокойся, Оська, – мягко сказал Степан. – Кум, где бы конь ни был, найдётся. Ты иди сеять.

Обратившись к мальчику, он спросил:

– Где вы остановили табун?

– Спутали лошадей на пастбище, костёр зажгли. Ночью несколько раз проверял – обе ходили по дороге. Утром пошёл к ним: наш конь на месте, а вашего нет. Искал – не нашёл…

Максим замолчал, чувствуя вину за напрасные обвинения.

– Ладно, кум. Твой конь потерян моим сыном – надо исправить. Сам пойду искать! – решительно заявил он.

– Не надо, кум. Я сам найду. Мне не к спеху – вспашу и после обеда. Тебе сеять надо.

– Тогда возьми Оську. Вдвоём быстрее найдёте.

– Не мучай ребёнка. Пусть отдыхает. Вспомни, сколько раз мы сами возвращались без лошади? – Степан взял уздечку из рук мальчика и вышел.

Вокруг кипела сельская жизнь: мычали коровы, блеяли овцы, пастухи щёлкали кнутами. Степан встретил тех, кто шёл в поле.

«И стадо гонят, и сеять идут… А у меня нет коня», – с горечью подумал он и повернул домой.

– Где ты был? Где Машук? – спросила Татьяна, едва он вошёл в дом.

– Был у кума. Оська потерял нашего коня. Говорит, искал – не нашёл.

– Своего привёл? – уточнила Татьяна.

– Да.

– Странно… Куда же наш мог уйти?

– Может, в лес. Живот набил и спит под кустом. Ты же знаешь, как Машук любит поспать.

– Ладно. Пойдёшь пахать после полудня. Я в церковь.

– Иди. Найду коня и дождусь твоего возвращения, – сказал Степан, отрезал кусок хлеба и вышел.

Он шёл медленно, пытаясь отогнать тревожные мысли.

«Куда же он делся? Никогда раньше не убегал. Всегда рядом с лошадью Максима ходил. Может, на берег реки ушёл?»

Степан пересек поле и углубился в лес. Солнце, только что поднявшееся над деревьями, разливало тёплый свет. Песни жаворонков, красота природы понемногу рассеивали тревогу.

Остановившись, он прислушался. Тишина, лишь биение сердца в ушах.

– Машук!.. Ма-ашу-ук! – крикнул он. Лес на миг отозвался эхом, затем вновь затих. Лишь вдалеке кукушка прокуковала тринадцать раз – и смолкла. Лес погрузился в безмолвие, словно затаил дыхание.

«Неужели лишь тринадцать лет мне осталось?» – пронеслось в голове Степана, и от этой мысли по спине пробежал холодок.

Он тряхнул головой, отгоняя мрачное предзнаменование, и снова позвал:

– Машук! Ма-ашу-ук!

Спускаясь по пологой лесной опушке в долину, Степан ощущал, как тревога сжимает сердце всё сильнее. Перейдя вброд неширокую речку, он добрался до родника, что пробивался из глубины старого оврага.

Жажда дала о себе знать. Степан опустился на колени, сорвал пучок свежей травы, бросил его в прозрачную воду. Перекрестившись, трижды подул на поверхность и, припав губами к воде, сделал несколько глотков. Утерев бороду и усы, он поднялся, чувствуя, как прохлада родника на мгновение остужает тревогу.

Дальше путь лежал мимо лесных яблонь, что росли по краям пастбища. Деревья пробудили в нём воспоминания: когда-то они были юными саженцами, а теперь их стволы покрывала сеточка трещин, ветви теряли силу. Среди буйства цветущих трав виднелись сухие, безжизненные прутья. «Так и жизнь… идёт своим чередом», – подумал Степан, и эта мысль принесла странное, почти утешительное спокойствие.

Пройдя половину пути, он обернулся и замер: над местом ночного костра всё ещё вился тонкий дымок, словно призрак минувших событий.

– Машук! Ма-ашу-ук! – голос Степана разнёсся по лесу, но ответом была лишь тишина.

«В какую сторону идти?» – спросил он себя, и тут же вспомнил народную примету: «Да будет мир, счастье на правой стороне». Не раздумывая больше, он свернул в чащу, направившись на восток.