Смерть в саду с камелиями

– Что случилось?

– Эвелин исчезла, – коротко ответил Джеймс.

Майкл подошёл к двери оранжереи и прислушался. Потом припал ухом к стеклу.

– Там кто-то есть. Я слышу дыхание.

Он отступил и разбежался – плечо со всего размаху ударило в стеклянную панель рядом с замком. Звон разбитого стекла оглушительно отразился эхом по дому. Майкл протянул руку внутрь, повернул задвижку и распахнул дверь.

Туман хлынул из оранжереи в холл, неся с собой запах цветов и чего-то ещё – острого, металлического.

Сад камелий был пуст. Ни души. Только белые и розовые лепестки колыхались в утреннем ветерке, проникавшем сквозь разбитое стекло. Но у пруда, в центре оранжереи, на мокрой дорожке лежал предмет – чёрный шёлковый шарф леди Эвелин. Тот самый, который она носила накануне вечером.

Мисс Финч подняла шарф. На концах виднелись тёмные пятна.

– Кровь? – спросил Джеймс, подходя ближе.

– Нет. Сок камелии. Но… – она перевернула шарф. – Смотрите.

На изнаночной стороне, почти незаметно, был вышит крошечный символ – китайский иероглиф, означающий «молчание».

– Это работа леди Маргарет, – прошептала мисс Финч. – Мать вышивала такие символы на все вещи семьи. Говорила, что это обереги. Но этот… этот символ она вышивала только на вещах тех, кто знал слишком много.

Майкл тем временем осматривал пруд. Вода была чёрной, неподвижной. Но у края он заметил что-то блестящее.

– Ключ, – сказал он, вытаскивая из воды латунный ключ с выгравированной буквой «Э». – Ключ от спальни Эвелин. Зачем он здесь?

– Возможно, его бросили туда, чтобы замедлить нас, – предположил Джеймс. – Чтобы мы не сразу поняли, что она исчезла.

– Или чтобы указать путь, – возразила мисс Финч. – Посмотрите на расположение ключа. Он лежит точно на линии, соединяющей пруд с западной стеной. Там, где растёт больной куст.

Она направилась к западной стене. Остальные последовали за ней.

У куста камелии с пожелтевшими листьями мисс Финч остановилась и опустилась на колени. Её пальцы осторожно раздвинули нижние ветви.

– Здесь кто-то копал. Недавно. Почва взрыхлена.

Она начала отгребать землю руками. Сначала показался уголок белой ткани – носовой платок с монограммой «Э.М.». Затем – что-то твёрдое. Маленькая жестяная шкатулка, покрытая ржавчиной.

Майкл взял шкатулку и открыл её. Внутри лежали три предмета:

1. Фотография 1923 года – та самая, которую леди Эвелин доставала из тайника накануне. Только на этой копии кто-то чёрной тушью зачеркнул лицо Майкла.

2. Записка на пожелтевшей бумаге, написанная дрожащим почерком леди Эвелин: «Если вы читаете это, значит, цикл начался. Простите меня. Я должна вернуть долг камелиям».

3. И последнее – браслет. Золотой, в форме змеи, с глазами из рубинов. Тот самый браслет, о котором говорил Майкл – браслет, который якобы был на руке той, кто отравлял камелии в ночь 1923 года.

– Но это же ваш браслет, тётя Эвелин! – воскликнул Джеймс. – Я видел его на ней на прошлой неделе!

– Не мой, – тихо сказала мисс Финч, взяв браслет в руки. – Посмотрите на застёжку. Она новая. А само золото… слишком блестящее для вещи сорокалетней давности. Это подделка. Кто-то изготовил её специально.

– Зачем? – спросил Майкл.

– Чтобы обвинить Эвелин в том, чего она не совершала. Как когда-то обвинили вас.

В этот момент из дома донёсся крик миссис Бентли:

– Миледи! Миледи вернулась!

Все бросились к дому.

Леди Эвелин стояла в холле, одетая в то же платье, что и накануне, но босиком, с мокрыми до колен юбками. Её волосы были растрёпаны, лицо бледно, как мел. В руках она сжимала маленький горшок с камелией – редким экземпляром с белыми лепестками и алыми крапинками по краям.

– Эвелин! Где вы были? – бросился к ней Джеймс.

Она подняла на него пустые глаза.

– В саду. Я… я не помню. Проснулась и шла. Шла к камелиям. Они звали меня.

– Кто звал? – спросила мисс Финч, подходя ближе.

– Цветы. Они шептали моё имя. Говорили: «Приди. Заверши цикл».

Майкл взял её за плечи.

– Эвелин, с тобой говорит кто-то живой. Не цветы. Кто-то использует их как ширму. Кто был с тобой этой ночью?

Она моргнула, и в её глазах мелькнуло осознание.

– Я… я видела тень. У пруда. Женскую тень в белом платье. Она держала в руках вазу – такую же, как твоя, Майкл. И говорила… говорила на китайском. Я не понимала слов, но поняла смысл: «Третья жертва должна пасть до рассвета».

– Третья? – переспросил Джеймс. – Но если первая – Майкл в 1923-м, вторая – леди Маргарет в 1924-м… то третья…

– Третья – я, – закончила леди Эвелин. – Или… нет. – Она вдруг схватила мисс Финч за руку. – Агата! Ты в опасности! Она говорила «третья жертва» – но не имела в виду меня. Она имела в виду тебя. Дочь Маргарет. Последнюю наследницу.

Мисс Финч не дрогнула.

– Я знаю.

– Вы знали? – изумился Джеймс.

– Я знала с того момента, как увидела статуэтку прошлой ночью. Дата 12 октября 1923 года – это не только ночь исчезновения Майкла. Это ещё и день рождения моей матери. И день, когда сэр Реджинальд привёз её из Китая.

Она подошла к леди Эвелин и взяла из её рук горшок с камелией.

– А это… это не просто цветок. Это камелия розовая с мутацией «санквина». Её сок ядовит. И именно её лепестки использовались для отравления моей матери.

– Но кто…, кто всё это устроил? – спросил Майкл, оглядывая лица присутствующих. – Кто мог знать все детали? Кто мог подделать браслет, изготовить статуэтку, подбросить шкатулку?

Мисс Финч медленно повернулась к двери кухни, где в тени стояла миссис Ходжсон. Горничная держала в руках поднос с чаем, но её пальцы так крепко сжимали ручку, что костяшки побелели.

– Тот, кто был здесь с самого начала, – сказала мисс Финч. – Тот, кто служил в доме ещё до 1923 года. Тот, кто видел всё собственными глазами. И тот, кто молчал сорок три года, чтобы защитить кого-то.

Миссис Ходжсон не отрицала. Она лишь опустила поднос на стол и подняла глаза.

– Я не убивала никого, – сказала она тихо. – Но я знаю, кто это сделал. И я знаю, почему камелии снова покрылись пятнами.

– Говори, – потребовал Майкл.

– Не здесь, – ответила горничная. – Не в доме. Там, где всё началось. В старой беседке у дальнего края сада. Там лежит то, что сэр Реджинальд велел мне закопать в ночь дождя 1923 года.

Она повернулась и направилась к выходу из оранжереи. Её чёрное платье колыхалось в утреннем тумане, будто тень, ведущая их к разгадке.

Леди Эвелин сделала шаг вслед за ней, но мисс Финч остановила хозяйку, положив руку ей на плечо.

– Останьтесь здесь, Эвелин. Вы слишком слабы. И… – она понизила голос, – я не уверена, что миссис Ходжсон ведёт нас к правде. Возможно, она ведёт нас в ловушку.

За окном туман начал редеть, открывая холмы в первых лучах солнца. Но в саду камелий тени сгустились – длинные, искажённые, почти человеческие.

И в тишине, нарушаемой лишь пением птиц, каждый из присутствующих понял одно: ночь прошла, но опасность только начиналась. Цикл требовал завершения. И третья жертва ещё не пала.

Глава 7. Белая камелия с пятном румян

Старая беседка стояла у самого края поместья, там, где сад переходил в дикую поросль холмов. Построенная ещё в эпоху королевы Виктории из тёмного кедра, она покосилась на одну сторону, будто устав от бремени прошлого. Крыша, некогда покрытая черепицей, теперь была усыпана мхом и плющом, а сквозь щели в полу пробивались побеги дикого шиповника. Воздух здесь пах прелой листвой, сыростью и чем-то ещё – сладковатым, почти приторным ароматом увядающих цветов.

Миссис Ходжсон шла впереди, её чёрное платье колыхалось в утреннем ветерке, поднимавшемся с долины. За ней следовали Майкл, Джеймс и мисс Финч. Леди Эвелин осталась в доме под присмотром доктора Прайса – её состояние после ночной прогулки вызывало опасения.

– Здесь, – остановилась горничная у входа в беседку. Её голос был тихим, почти шёпотом. – Именно здесь сэр Реджинальд велел мне закопать вещь. Ночью. Под дождём. Он держал в руках маленькую шкатулку из чёрного дерева и говорил: «Если кто-то спросит – ты ничего не видела. Ничего не знала. Иначе камелии заберут и тебя».

– Что было в шкатулке? – спросил Майкл, его голос дрогнул несмотря на попытку сохранить спокойствие.

– Я не видела. Он закопал её сам, под центральной доской пола. А потом… потом пришла леди Маргарет. Она кричала на него. Говорила, что это убьёт ребёнка. Сэра Реджинальд ответил: «Лучше один ребёнок, чем позор всего рода».

Мисс Финч шагнула вперёд.

– О каком ребёнке шла речь? О моей матери?

– Нет, – горничная покачала головой. – О другом. О ребёнке леди Кэтрин. Первого ребёнка сэра Реджинальда. Родившемся в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Официально – мертворождённый. Неофициально… – она замолчала, глядя на мисс Финч. – Неофициально – живой мальчик. Спрятали его в деревне. А миру объявили, что ребёнок умер при родах.

– Почему? – спросила мисс Финч.

– Потому что мать мальчика… не была леди Кэтрин. За месяц до родов леди Кэтрин подменили. Привезли китаянку из экспедиции сэра Реджинальда. Та самая девушка, которую он привёз вместе с камелиями. Её звали Ли Мэй. Она родила сына. А настоящую леди Кэтрин… – миссис Ходжсон опустила глаза, – её тело нашли в пруду оранжереи через неделю. Официально – самоубийство. Но я видела пятна на её шее. Не от воды. От рук.

Джеймс побледнел.

– Вы говорите, что мой прадед убил свою жену?

– Я говорю, что он сделал всё, чтобы сохранить тайну. И камелии стали его соучастниками. Он поливал их особым составом – соком камелий розовых с добавлением медных солей. Говорил, что это «укрепляет дух цветка». Но на самом деле… это делало лепестки ядовитыми. Их нельзя было использовать в чай. Но в ту ночь 1923 года кто-то заварил чай именно из этих лепестков. Для Артура.

– И вы думаете, это сделал Майкл? – спросила мисс Финч.

– Нет. Я видела, кто это сделал. – Миссис Ходжсон подняла глаза на Майкла. – Это была леди Маргарет. Сестра Артура. Она ненавидела его за то, что он отказался признать сына Ли Мэй наследником. Говорила, что настоящая кровь Эшерли течёт в жилах того мальчика, а не в жилах Артура, рождённого от «мертвой» матери.

Майкл отступил на шаг.

– Но… но Маргарет любила Артура. Она всегда защищала его.

– Защищала публично. Ненавидела втайне. А в ту ночь… в ту ночь она вышла в сад и налила яд в корни камелий. Я видела это из окна кухни. Но я молчала. Потому что сэр Реджинальд пообещал мне золото, если я сохраню тайну. А когда Майкл вышел в сад и нашёл флакон… я поняла, что его обвинят. Но я ничего не сказала. Я позволила ему исчезнуть.

Тишина повисла над беседкой, нарушаемая лишь шелестом листьев. Майкл смотрел на горничную с выражением не столько гнева, сколько глубокой усталости.

– Сорок три года, – прошептал он. – Сорок три года я жил изгнанником за чужое преступление.

– Но Маргарет умерла в двадцать четвёртом, – вмешалась мисс Финч. – Отравленная тем же ядом. Кто это сделал?

– Артур, – ответила миссис Ходжсон без тени сомнения. – Он узнал правду незадолго до её смерти. От самого сэра Реджинальда на смертном одре. И он отомстил. Медленно. Капля за каплей в её чай. Как она хотела отравить его.

– А мать? – спросила мисс Финч, и в её голосе впервые прозвучала личная боль. – Моя мать… она знала?

– Она знала всё. Она была дочерью Ли Мэй. Та самая «горничная», о которой ходили слухи. Сэр Реджинальд признал её в своём завещании, но при одном условии: она никогда не должна была раскрывать тайну о брате. О настоящем наследнике Эшерли-холла.

Мисс Финч замерла.

– О каком брате?

– О тебе, Агата. Ты не дочь Маргарет. Ты её племянница. Дочь Ли Мэй и сэра Реджинальда. А брат твой… брат твой жив. Его зовут Томас. Он работает садовником в этом поместье уже тридцать лет.

Все обернулись к входу в беседку.

На пороге стоял мистер Фелпс. Его лицо, обычно спокойное и замкнутое, было искажено смесью страха и облегчения. В руках он держал маленький горшок с белой камелией – той самой, что цвела у западной стены оранжереи. Но теперь, в утреннем свете, на одном из лепестков виднелось пятно – не бурое, не коричневое, а нежно-розовое, почти как румяна.

– Я слышал всё, – сказал он тихо. – С самого начала. Миссис Ходжсон права. Я – сын Ли Мэй. Настоящий наследник Эшерли. Но я никогда не хотел этого дома. Я хотел лишь одного – чтобы правда вышла наружу.

Он подошёл к мисс Финч и протянул ей горшок.

– Эта камелия… её посадила наша мать. Ли Мэй. Она привезла семена из Китая в своей одежде. Говорила, что белый цветок с пятном румян – символ невинной жертвы. Той, кого обвинили в грехе, которого она не совершала.

Мисс Финч взяла горшок. Её пальцы дрожали.

– Почему ты молчал все эти годы?

– Потому что сэр Реджинальд сделал мне то же, что и миссис Ходжсон – пообещал золото. Но я отказался от денег. Я остался здесь, чтобы следить за домом. Чтобы ждать момента, когда можно будет рассказать правду. И этот момент настал, когда пришли письма. Когда кто-то начал воспроизводить события той ночи.

– Кто прислал письма? – спросил Джеймс.

Мистер Фелпс и миссис Ходжсон обменялись взглядом.

– Не мы, – сказала горничная. – Мы хотели правды, но не через страх. Не через угрозы.

– Тогда кто? – настаивал Майкл.

В этот момент из-за угла беседки раздался мягкий, почти мелодичный голос:

– Я.

Все обернулись.

Из тени вышла миссис Бентли – повариха с лицом, похожим на тесто для пудинга. Но сейчас это лицо преобразилось: глаза горели внутренним огнём, спина была прямой, движения – грациозными. В руках она держала фарфоровую вазу – точную копию той, что привёз Майкл, только расписанную белыми камелиями с одним-единственным пятном румян на лепестке.

– Здравствуйте, брат, – сказала она, глядя на мистера Фелпса. – Сестра.

Мисс Финч побледнела.

– Вы… вы дочь Ли Мэй?

– Третья дочь. Младшая. Меня тоже спрятали. Отдали в приёмную семью в деревне. Я вернулась сюда пятнадцать лет назад – как повариха. Чтобы наблюдать. Чтобы ждать.

– Зачем письма? «Зачем пятна на камелиях?» – спросила мисс Финч.

– Чтобы завершить цикл, – ответила миссис Бентли. – Цикл лжи. Цикл молчания. Цикл смертей. Майкл невиновен – это правда. Маргарет убила Кэтрин – это правда. Артур отравил Маргарет – это правда. Но есть одна ложь, которую никто не раскрыл. Самая главная.

Она подошла ближе и поставила вазу на скамью беседки.

– Сэр Реджинальд не убивал Кэтрин. Её убила Ли Мэй. Из ревности. А сэр Реджинальд лишь скрыл это. Он создал легенду о самоубийстве, чтобы спасти честь семьи. Но Ли Мэй умерла с этой тайной в сердце. И я поклялась – её имя будет очищено. Даже если для этого придётся напугать вас всех до смерти.

– Вы рисковали жизнью Эвелин! – воскликнул Джеймс.

– Нет. Я никогда не причинила бы вреда леди Эвелин. Она единственная, кто был добр к моей матери. Той ночью Эвелин не выходила в сад – это была я. Я надела её халат, её туфли. Я создала иллюзию её исчезновения, чтобы вы наконец начали искать правду. А шарф с пятнами… я сама испачкала его соком камелий.

Майкл смотрел на неё с изумлением.

– Но зачем такие сложности? Почему не рассказать правду просто?

– Потому что правду не слышат, пока она не становится необходимостью. Вы все молчали сорок три года. Только страх заставил вас говорить.

Она повернулась к мисс Финч.

– Ты искала правду о матери. Теперь ты знаешь: она была не жертвой, а убийцей. Но она любила тебя. И она умерла с раскаянием.

Затем к мистеру Фелпсу:

– Ты молчал, чтобы защитить дом. Но дом строится не на тайнах, а на правде.

И наконец – к миссис Ходжсон:

– Ты молчала ради золота. Но золото не купит покой душе.

Горничная опустила голову.

– Я знаю.

Миссис Бентли подняла вазу и посмотрела на белую камелию с пятном румян.

– Этот цветок – символ моей матери. Белый – её невинность в глазах мира. Пятно румян – её грех в глазах бога. Но даже с пятном она была прекрасна. Как все мы – с нашими тайнами, ошибками, раскаяниями.

Она поставила вазу на землю у входа в беседку.

– Цикл завершён. Больше никто не умрёт. Больше никто не будет обвинён ложно. Правда вышла на свет – горькая, но честная.

В этот момент из-за холмов показалось солнце, и его лучи упали на белый лепесток с розовым пятном. Цветок вспыхнул внутренним светом – не ядовитым, не зловещим, а скорбным и прекрасным одновременно.

Мисс Финч подошла к брату и сестре. Она протянула руку мистеру Фелпсу – жест, которого не было между ними сорок три года.