Смерть в саду с камелиями

– Майкл. – Её голос не дрогнул. – Прошло сорок три года.

– Для камелий это лишь одно цветение, – ответил он, и в его словах прозвучала та же фраза, что и в письме.

Он повернулся к остальным:

– Джеймс Монтгомери. Я видел твои фотографии в газетах – ты стал известным адвокатом. А это… – его взгляд остановился на мисс Финч. – Мисс Финч? Ботаник из Кента? Какое любопытное совпадение.

– Не совпадение, – спокойно ответила она. – Я приехала по приглашению леди Эвелин.

Майкл кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то настороженное. Он поставил ящик на столик у камина.

– Я привёз то, о чём говорил по телефону. То, что нашёл в старом сундуке в Нью-Йорке. Вещь, которая принадлежала сэру Реджинальду. – Он открыл крышку ящика. Внутри, на бархатной подушке, лежала фарфоровая ваза – точная копия той, что была изображена на портрете сэра Реджинальда в холле. Только эта ваза была расписана не белыми, а кроваво-красными камелиями.

– Китайский фарфор династии Цин, – сказал Майкл. – Но не совсем обычный. В глазури этой вазы… содержится секрет. Секрет, который унёс с собой наш дед. Секрет, из-за которого погиб человек в этом саду в 1923 году.

В холле воцарилась тишина. Даже часы на камине, казалось, замедлили свой ход.

Леди Эвелин смотрела на вазу, и в её глазах читалось не страх, а странное облегчение – будто она ждала этого момента десятилетиями.

– Расскажи, Майкл, – прошептала она. – Расскажи правду.

Но прежде, чем он успел открыть рот, дверь оранжереи со стороны сада распахнулась с грохотом, и на пороге появилась миссис Ходжсон. Её лицо было искажено ужасом, а в руках она держала сломанную ветку камелии – с белыми лепестками, усеянными свежими бурыми пятнами.

– Миледи… – задыхаясь, выдохнула она. – Кто-то… кто-то уже начал. Как в ту ночь. Кровь на камелиях…

Майкл Эшерли медленно повернулся к окну, за которым виднелся сад. Его лицо стало каменным.

– Нет, – сказал он тихо. – Это не кровь. Это яд. И кто-то только что использовал его снова.

В доме, где сорок три года царило молчание, впервые за десятилетия раздался звук, похожий на смех – короткий, безрадостный и полный предчувствия новой трагедии.

Глава 4. Сад камелий в закатном свете

Закат над холмами Девоншира в тот день был необычайным – небо окрасилось в оттенки персикового, розового и глубокого багрянца, будто само небо пыталось загладить напряжение, повисшее в воздухе после слов миссис Ходжсон. Солнце, склоняясь к западному хребту, бросало длинные тени через сад, и камелии в оранжерее превратились в причудливые силуэты: их восковые лепестки, обычно белые или нежно-розовые, теперь отливали медным светом, а бурые пятна на некоторых цветах казались почти чёрными – как капли чернил на пергаменте.

Майкл первым вышел в сад. Он не стал дожидаться разрешения хозяйки – просто взял фарфоровую вазу из ящика и направился к оранжерее. Леди Эвелин, после мгновенной паузы, последовала за ним. Джеймс и мисс Финч обменялись взглядом и двинулись следом. Миссис Ходжсон осталась в холле, её лицо было бледным, как известка.

Сад камелий занимал центральную часть оранжереи – пространство размером с небольшую гостиную, окружённое стеклянными стенами, сквозь которые проникал закатный свет. Кусты были расположены не хаотично, а по замысловатому плану, составленному ещё сэром Реджинальдом: белые камелии японские образовывали внешний круг, розовые сибирские – средний, а в самом центре, у небольшого пруда с чёрной водой, возвышался один-единственный куст с цветами цвета старой крови – камелия сетчатая, редчайший экземпляр, привезённый из гор Юньнань.

Майкл подошёл к центральному кусту и опустился на колени. Его пальцы, украшенные лишь простым серебряным перстнем, осторожно коснулись лепестка с бурым пятном.

– Церазин, – прошептал он. – Алкалоид, содержащийся в некоторых видах камелий при определённых условиях. Не ядовит сам по себе, но в сочетании с определёнными металлами… особенно с медью…

Он поднял взгляд на леди Эвелин.

– Ты помнишь ту ночь, Эвелин? Дождь хлынул внезапно. Мы все были в гостиной. Артур спорил с дедом о деньгах. А я вышел сюда – подышать воздухом. И увидел… увидел, как кто-то наливал что-то из маленького флакона в воду у корней этого самого куста.

– Кто? – голос Эвелин дрогнул впервые за весь день.

– Я не разглядел лица. Было темно. Но я видел руку – тонкую, женскую. И запястье с браслетом в виде змеи. Твоим браслетом, Эвелин.

Она отшатнулась, как от пощёчины.

– Мой браслет был в шкатулке! Я не выходила в сад той ночью!

– Тогда чей? – Майкл встал, и в его глазах вспыхнул огонь старой обиды. – На следующее утро Майкл Эшерли исчез. Нашли только его платок с пятнами этой самой жидкости. Все решили, что он пытался отравить Артура – чай заваривали именно из лепестков этих камелий. Но это была подстава. Кто-то знал о свойствах этого растения. Кто-то очень умный.

Мисс Финч, до этого молчавшая, подошла ближе к центральному кусту. Она достала из кармана увеличительное стекло и внимательно изучила пятно.

– Не церазин, – сказала она наконец. – Слишком тёмное. Церазин даёт желтовато-коричневые пятна. А это… это похоже на окисление. Медь в сочетании с кислотой. Возможно, уксусная эссенция с примесью медных солей.

Она подняла глаза на Майкла.

– Вы упомянули медь. А ваза, которую вы привезли… из какого материала её основание?

Майкл замер. Он открыл ящик, достал вазу и перевернул её. На дне, под бархатной подушкой, виднелась тонкая медная пластина с китайскими иероглифами.

– Дед говорил, что эта пластина усиливает «дух цветка», – пробормотал он. – Но я никогда не понимал, что это значит.

– Это значит, что ваза – не просто украшение, – сказала мисс Финч. – Это сосуд для ритуала. В китайской традиции некоторые растения, политые водой, настоянной на медных пластинах с определёнными символами, приобретают… особые свойства. Не всегда целебные.

Джеймс, стоявший у пруда, вдруг наклонился и что-то поднял из воды. Маленький предмет, блестевший в закатных лучах.

– Что это? – спросила леди Эвелин.

– Ключ, – ответил племянник, протирая его о платок. – Старый, латунный. На бородке выгравирована буква «М».

Майкл вздрогнул.

– Это ключ от тайника деда. Я видел его однажды – висел у него на цепочке. Говорил, что там хранятся «семена правды».

– Тайник? «Где?» – спросила мисс Финч.

– В библиотеке. За портретом сэра Реджинальда. Но он пуст уже много лет. Я проверял перед отъездом в Америку.

– Возможно, кто-то вернул туда содержимое, – тихо сказала леди Эвелин. – Или добавил новое.

В этот момент закатный свет пронзил стеклянную крышу оранжереи под особым углом, и на мгновение всё изменилось. Лепестки камелий вспыхнули внутренним светом, а бурые пятна на них образовали узор – почти правильный круг, как будто кто-то намеренно распределил жидкость по определённой схеме. Мисс Финч ахнула и подошла ближе.

– Это не случайность, – прошептала она. – Это символ. Древний китайский символ – «обрученный круг». Означает завершённость цикла. Или… возмездие.

Она обернулась к остальным:

– Кто-то воспроизводит события той ночи. Точно, методично. Сначала письмо с упоминанием 1923 года. Затем появление Майкла с вазой. Теперь – пятна на лепестках в форме символа. Это не угроза. Это… ритуал. Кто-то завершает начатое сорок три года назад.

Леди Эвелин подошла к западной стене оранжереи, где рос куст с пожелтевшими листьями. Она провела рукой по влажной земле у корней – и её пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Она вытащила из земли маленький флакон из тёмного стекла с серебряной крышкой. Внутри оставалось несколько капель густой жидкости цвета высушенной крови.

– Это не мой флакон, – сказала она, но голос её дрогнул. – Но я видела подобные… у моей тётки Маргарет. Она увлекалась китайской медициной. Умерла в двадцать четвёртом.

– От лихорадки, – добавил Майкл без тени сомнения. – Официально.

Тишину прервал голос миссис Ходжсон, раздавшийся у входа в оранжерею:

– Миледи… к вам гость. Неожиданный.

Все обернулись. На пороге стоял пожилой мужчина в чёрном костюме – высокий, с лицом, иссечённым глубокими морщинами, и глазами цвета мокрого камня. В руках он держал старую кожаную папку.

– Доктор Эдмунд Прайс, – представился он, кланяясь. – Бывший семейный врач Эшерли. Я узнал, что Майкл вернулся. И подумал… пришло время рассказать правду о той ночи.

Леди Эвелин побледнела.

– Доктор Прайс… вы уехали в Шотландию в двадцать пятом году. Мы думали, вас нет в живых.

– Я жил. Молчал. Но больше не могу. – Он вошёл в оранжерею, и закатный свет упал на его лицо, обнажив шрам над бровью – свежий, несмотря на возраст. – Потому что сегодня утром мне прислали вот это.

Он открыл папку и достал письмо. На конверте была изображена белая камелия с бурым пятном на лепестке.

– Тот же почерк, что и в письме к вам, Эвелин. Только адресовано мне. И в конце… одна фраза: «Цикл завершается. Приходи и свидетельствуй».

Мисс Финч подошла ближе и взяла письмо. Её глаза сузились.

– Почерк… он искусственно изменён. Но специалист бы заметил – наклон букв, расстояние между словами… это женская рука. Очень уверенная.

– Женщина? – переспросил Джеймс. – Но кто из женщин мог знать все детали той ночи?

Все замолчали. В саду камелий в закатном свете повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далёким кукованием. Каждый думал об одном и том же: миссис Ходжсон. Миссис Бентли, повариха. Тётя Маргарет – если она не умерла. Или… кто-то третий. Кто-то, кого все забыли.

Майкл подошёл к доктору Прайсу.

– Вы были в доме той ночью?

– Да. Артур вызвал меня – у него болел желудок после ужина. Я приехал около десяти. Остался до полуночи. И видел… видел, как Майкл вышел в сад в одиннадцать тридцать. А в двенадцать пятнадцать я услышал крик. Женский крик. Из оранжереи.

– Чей? – спросила леди Эвелин, и её голос был едва слышен.

Доктор Прайс посмотрел на неё с жалостью.

– Я не знаю. Было темно. Но когда я добежал до оранжереи, там никого не было. Только Майкл стоял у пруда, мокрый до нитки, с пустым флаконом в руке. А на лепестках камелий… уже были пятна.

– И вы поверили, что это он? – спросила мисс Финч.

– Я не верил. Но Артур настаивал. И… я молчал. Потому что видел кое-что ещё. Перед криком я заметил тень у западной стены. Тень женщины в длинном платье. С браслетом на запястье. Но не с змеёй, как сказал Майкл. С браслетом в виде цветка камелии.

Леди Эвелин закрыла лицо руками. На её запястье, под манжетой платья, виднелась тонкая золотая цепочка – без браслета. Но миссис Ходжсон, стоявшая в дверях, машинально прикрыла своё запястье рукавом.

Закат угасал. Последние лучи солнца скользнули по лепесткам камелий, и на мгновение бурые пятна вспыхнули алым – как свежая кровь. Затем свет погас, и сад погрузился в синие сумерки.

Мисс Финч тихо произнесла, обращаясь к пустоте:

– Цикл завершается. Но кто его начал? И кто станет последней жертвой?

Никто не ответил. В оранжерее пахло цветами, сыростью и чем-то ещё – острым, металлическим. Запахом страха. Или предвкушения.

Глава 5. Первый ужин: разговоры за столом

Столовая Эшерли-холла была вытянутым помещением с тяжёлыми дубовыми панелями и потолком, украшенным резными балками времён Якова I. За столом из цельного дуба, способным вместить двадцать человек, сейчас сидели лишь шестеро – и это создавало ощущение странной пустоты, будто призраки прежних пирушек всё ещё занимали свободные места. Свечи в серебряных подсвечниках отбрасывали дрожащие тени на портреты предков, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением гостей. Воздух был густым от аромата воска, старого дерева и чего-то ещё – едва уловимого запаха камелий, проникшего сюда из оранжереи сквозь приоткрытую дверь.

Леди Эвелин сидела во главе стола, в том самом кресле, где сидел её муж Артур на протяжении тридцати лет брака. Справа от неё расположился Майкл Эшерли – жест, который не ускользнул от внимания остальных: хозяйка сознательно поместила бывшего изгнанника рядом с собой, словно желая показать, что прошлое больше не имеет власти над настоящим. Слева сидела мисс Финч, её спокойствие контрастировало с напряжённой осанкой Джеймса, устроившегося напротив Майкла. Доктор Прайс занял место у дальнего конца стола – позицию наблюдателя. Миссис Ходжсон стояла у двери, готовая подавать блюда, но её присутствие ощущалось как немой укор.

Первым блюдом была подана уха из лосося – нежная, с ломтиками огурца и веточками укропа. Миссис Бентли превзошла себя, но никто не спешил есть.

– Вы так и не объяснили, Майкл, – нарушила тишину леди Эвелин, осторожно опуская ложку в тарелку, – почему вы ждали сорок три года, чтобы вернуться? Почему именно сейчас?

Майкл поднял бокал с белым вином, но пить не стал – лишь покатал жидкость, наблюдая за игрой света.

– Потому что только сейчас я нашёл вазу. А без неё любые слова были бы лишь словами. Пустыми звуками. – Он поставил бокал на стол с чётким стуком. – Но вы ведь знаете ответ лучше меня, Эвелин. Вы получили письмо. То же письмо получил и я. И доктор Прайс. Кто-то собрал нас здесь. Не я. Не вы. Кто-то третий.

Джеймс подался вперёд:

– Вы утверждаете, что получили анонимное письмо с угрозами?

– Не с угрозами. С приглашением. «Цикл завершается. Приходи и забери то, что принадлежит тебе». Почерк тот же, что и в письме к Эвелин. Только подпись… – Майкл сделал паузу. – Подпись была: «Тот, кто помнит камелии».

Мисс Финч, до этого молчавшая, отложила ложку.

– Любопытно. В китайской поэзии камелия символизирует не только долголетие, но и… вечную скорбь. Цветок, который не увядает даже после срезания. Как память о преступлении.

Все повернулись к ней. Даже миссис Ходжсон на мгновение отвлеклась от своих обязанностей.

– Вы много знаете о символике камелий, мисс Финч, – заметил доктор Прайс, и в его голосе прозвучала лёгкая настороженность.

– Я изучаю растения всю жизнь. А камелии… камелии особенные. Они не прощают ошибок. Их корни помнят каждую каплю яда, впитанную из почвы. – Она подняла взгляд на леди Эвелин. – Вы ведь знали об этом, когда писали статьи для «Садовода»? О том, как камелии накапливают токсины?

Эвелин побледнела.

– Я писала о ботанике, а не о… отравлениях.

– Разумеется, – мягко согласилась мисс Финч и вернулась к ухе.

Подали второе блюдо – запечённую курицу с травами и молодыми овощами. Миссис Бентли вошла в столовую с блюдом в руках, её лицо было красным от жара кухни, но глаза блестели с необычной живостью.

– Миссис Бентли, – окликнула её леди Эвелин, – вы ведь служите в доме с двадцать второго года?

Повариха замерла.

– С двадцать третьего, миледи. Пришла после… после того случая.

– Какого случая? – спросил Джеймс.

– После исчезновения мистера Майкла, – тихо ответила женщина, опуская блюдо на стол. – Предыдущая повариха… она ушла. Говорила, что в этом доме нечисто. Что камелии по ночам шепчутся.

– Глупости, – резко сказал Майкл. – Люди всегда придумывают истории, чтобы объяснить то, чего не понимают.

– А вы понимаете, что произошло той ночью? – спросила мисс Финч, не глядя на него.

– Я знаю, что меня подставили. Кто-то подбросил мой платок с пятнами у пруда. Кто-то подменил чайные лепестки. Кто-то…

– Кто-то знал о ваших чувствах к леди Эвелин, – закончила за него мисс Финч.

Тишина, повисшая над столом, была гуще любого тумана. Даже свечи, казалось, горели тише.

Майкл медленно поднял глаза на Эвелин.

– Это правда. Я любил её. До того, как она вышла за Артура. После – тоже. Но я никогда не пытался отравить брата. Никогда.

– Артур не был вашим братом, – тихо сказала леди Эвелин. – Он был вашим двоюродным братом. Разница есть.

– Для крови – да. Для сердца – нет. Мы росли вместе. Делили всё… кроме тебя.

Джеймс откашлялся.

– Простите, но мы отвлекаемся. Факты таковы: в ночь дождя 1923 года в этом доме произошло нечто, что привело к исчезновению Майкла Эшерли. Официально – человек пропал без вести. Неофициально – все подозревали убийство. Но тело так и не нашли. Теперь, спустя сорок три года, появляются анонимные письма, пятна на камелиях, ключ в пруду… Кто-то воспроизводит события той ночи. Вопрос: зачем?

– Чтобы завершить то, что было начато, – ответил доктор Прайс. – Или чтобы очистить имя невиновного.

– Или чтобы скрыть правду ещё глубже, – добавила мисс Финч.

В этот момент миссис Ходжсон подошла к столу с графином вина. Её рука дрогнула, и несколько капель упали на скатерть – алые, как кровь на белых лепестках камелий. Она поспешно вытерла пятно, но леди Эвелин заметила, как дрожат её пальцы.

– Миссис Ходжсон, – мягко сказала хозяйка, – вы ведь были здесь той ночью? Вам было… двадцать два года?

Горничная замерла.

– Я… я пришла сюда в двадцать первом. Да, я была здесь.

– И что вы помните?

– Помню дождь. Сильный дождь. Помню, как мистер Артур кричал на мистера Майкла в библиотеке. Помню… – она запнулась, – помню, как леди Маргарет ушла в оранжерею одна, за час до полуночи.

– Леди Маргарет? – переспросил Джеймс. – Тётя Артура? Но она умерла в двадцать четвёртом от лихорадки.

– Официально, – повторил Майкл те же слова, что и ранее. – Но я всегда считал странным, что она умерла так быстро после моего исчезновения. Она была единственной, кто верил в мою невиновность.

– Она знала что-то, – прошептала миссис Ходжсон и тут же прикусила губу, словно сказала лишнее.

– Что именно она знала? – спросила мисс Финч.

– Я… я не должна…

– Вы должны, – твёрдо сказала леди Эвелин. – Если мы хотим узнать правду, все должны говорить. Даже если это больно.

Миссис Ходжсон опустила глаза.

– Леди Маргарет говорила мне однажды… что в семье Эшерли есть тайна. Тайна, связанная с Китаем. С ребёнком. Она говорила, что сэр Реджинальд привёз из экспедиции не только камелии. Он привёз… человека. Девочку. Дочь китаянки. И спрятал её в доме. Официально – горничная. Неофициально…

– Неофициально – наследница, – закончила мисс Финч.

Все обернулись к ней. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась странная грусть.

– Вы знали об этом? – спросила леди Эвелин.

– Я знала, что в вашей семье есть секрет. Но не знала деталей. До сегодняшнего дня.

Доктор Прайс вдруг поднялся из-за стола.

– Мне нужно выйти на воздух. Эти воспоминания… они тяжелы.

Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся.

– Кстати, Эвелин… вы так и не сказали, почему позвали именно мисс Финч? Дальнюю родственницу, с которой не общались десятилетиями?

Леди Эвелин посмотрела на ботаника. И в её взгляде мелькнуло что-то – не страх, не вина, а скорее… признание.

– Потому что Агата – не просто родственница. Она дочь леди Маргарет. Её незаконнорождённая дочь. Та самая девочка из Китая.

Свечи на столе вздрогнули от сквозняка, хотя окна были закрыты. Мисс Финч не удивилась – лишь кивнула, будто подтверждая давно известное.

– Мать рассказывала мне о вас, Эвелин. Перед смертью. Она говорила, что вы – единственная, кто знал правду и молчал. Чтобы защитить Артура.

– Я молчала, чтобы защитить всех, – тихо ответила леди Эвелин. – Включая тебя, Агата.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в холле. За окном сгущались сумерки, и тени камелий на стекле оранжереи превратились в причудливые узоры – почти похожие на человеческие фигуры.

Джеймс первым нарушил молчание:

– Значит, леди Маргарет знала, кто подстроил исчезновение Майкла. И за это была убита.

– Не убита, – возразила мисс Финч. – Отравлена. Медленно. Той же самой смесью, что использовалась на камелиях. Церазин в сочетании с медью даёт эффект, похожий на лихорадку. Особенно при длительном применении.

Майкл смотрел на неё с изумлением.

– Вы знаете об этом так, будто изучали дело.

– Я изучала его всю жизнь, – ответила мисс Финч. – С тех пор как мать умерла у меня на руках. С тех пор как она прошептала перед смертью одно имя…

Она не договорила. В этот момент раздался звон разбитого стекла со стороны кухни, и миссис Бентли вбежала в столовую с искажённым от ужаса лицом.

– Миледи! В кухне… на столе… кто-то оставил это!

В её дрожащих руках лежал маленький предмет – фарфоровая статуэтка камелии, расписанная кроваво-красной глазурью. Такая же, как на вазе Майкла. Только на этой статуэтке, у основания стебля, была выгравирована дата: 12 октября 1923.

Ночь дождя. Ночь исчезновения.

Мисс Финч взяла статуэтку и повертела в руках. Её пальцы нащупали едва заметную щель у основания.

– Здесь что-то внутри, – сказала она и, надавив, открыла потайной отсек.

Из отсека выпала сложенная вчетверо записка. Мисс Финч развернула её и прочла вслух, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул:

«Первая жертва пала в саду камелий. Вторая – в доме. Третья падёт до рассвета. Цикл требует завершения».

Леди Эвелин поднялась из-за стола. Её лицо было бледным, но спокойным.

– Значит, это не воспоминания. Это начало новой трагедии.

За окном ветка магнолии стукнула по стеклу – три раза, отчётливо, как будто кто-то стучал в дверь.

Три удара.

Предупреждение.

Или приговор.

Глава 6. Утренний туман и отсутствие леди Эвелин

Рассвет над Эшерли-холлом наступил необычным образом – не золотистым проблеском над холмами, а серой пеленой, выползшей из долины и окутавшей дом со всех сторон. Туман был густым, почти вещественным: он проникал в щели оконных рам, цеплялся за ветви камелий в оранжерее, превращая их в призрачные силуэты, и стелился по коридорам поместья, словно живое существо, ищущее свою жертву. Воздух стал влажным и холодным, несмотря на июнь. Часы в холле пробили семь раз, но их звон потонул в белой пустоте за окнами.

Миссис Ходжсон, как всегда, встала первой. Её день начинался в шесть утра – тридцать два года подряд, без единого пропуска. Она разожгла огонь в кухонной плите, поставила чайник и направилась к лестнице, чтобы разбудить хозяйку. Но у двери спальни леди Эвелин её остановило странное ощущение – дверь была приоткрыта на несколько дюймов. Никогда. Леди Эвелин всегда запирала дверь на ночь с внутренней стороны. Привычка, оставшаяся с военных лет.

– Миледи? – тихо позвала горничная.

Ответа не последовало.

Она толкнула дверь. Спальня была пуста.

Постель нетронута – одеяло аккуратно расправлено, подушки лежат ровно. На ночном столике – чашка остывшего чая, выпитая наполовину. Рядом – очки в тонкой оправе и раскрытая книга: «Сонеты» Шекспира, страница 116. Стихотворение о неизменной любви, подчёркнутое карандашом много лет назад.

Но самое тревожное – туфли. Чёрные лаковые туфли леди Эвелин стояли у кровати, аккуратно поставленные носками к стене. Она никогда не выходила из спальни без обуви – даже ночью, чтобы попить воды.

Миссис Ходжсон почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она спустилась в холл и первым делом подошла к двери оранжереи. Заперта изнутри. Ключ торчал в замке – с внутренней стороны.

– Миссис Ходжсон? – раздался голос Джеймса с верхней площадки лестницы. Он спускался в халате поверх пижамы, с взъерошенными волосами. – Что происходит? Я слышал, как вы звали тётю.

– Леди Эвелин… её нет в спальне.

Молодой адвокат на мгновение замер, затем бросился вверх по лестнице. Через минуту он вернулся, лицо его было бледным.

– Её нигде нет. Ванная, гардеробная, библиотека наверху – всё пусто. Вы проверяли оранжерею?

– Дверь заперта изнутри. Ключ на месте.

– Тогда она должна быть там.

Джеймс подошёл к двери и постучал.

– Тётя Эвелин! Вы здесь?

Тишина.

Он попытался повернуть ключ, но тот не поддавался – будто что-то мешало изнутри.

– Нужно разбить стекло, – сказал он, сжимая кулаки.

– Подождите, – раздался спокойный голос мисс Финч. Она стояла в дверях гостиной, одетая полностью – платье, чулки, даже шляпка с вуалью. – Я не спала. Слышала шаги в три часа ночи. Тихие. Женские. Направлялись к лестнице.

– Вы видели, кто это был? – спросил Джеймс.

– Нет. Но я вышла в коридор и увидела… следы. На ковре у лестницы. Влажные. Как будто кто-то прошёл босиком по сырой земле.

Она подошла к двери оранжереи и присела на корточки.

– Вот. Видите?

На полу у порога действительно виднелись отпечатки – маленькие, изящные, без следов обуви. И между пальцами – едва различимые капли влаги тёмного оттенка.

– Это не грязь, – сказала мисс Финч, коснувшись пятна пальцем и понюхав. – Это сок камелии. Горький, с металлическим привкусом. Сок того куста у западной стены – того, что с пятнами.

В этот момент к ним присоединился Майкл. Он был одет, но лицо его выдавало бессонную ночь – глаза красные, движения резкие.