Город, где Время Течет Вспять. Магический реализм

Она потянулась к отражению. Не к зеркалу, а в зеркало. Шёпот: «Папа?»

Последнее ощущение – не падения, а растворения. Как будто её тело, её суть, наконец-то, наконец-то перестали бороться с тягой той старой, незажившей раны. И она утонула в ней, как в тёплом, тёмном море. С облегчением.

Диего отпрянул с резким выдохом, будто вынырнул из ледяной воды. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Сердце колотилось, в висках стучало. Он чувствовал эхо её отчаяния, её детской боли – оно жило в нём теперь, как собственная память. И вместе с ним – ужасающее понимание.

Это не было похищением. Это было… притяжением. Людей затягивало не куда-то. Их затягивало в собственные, неразрешённые травмы. Самые глубокие, самые тёмные ямы их памяти.

– Диего? – раздался голос Валентины. Она подошла, на лице – смесь беспокойства и нетерпения. – Что с вами? Вы что-то нашли?

Он поднял на неё глаза. Ему хотелось выкрикнуть всё, что увидел. Но как? Как объяснить видение, которое не оставляет материальных следов?

– Она была в глубоком эмоциональном кризисе, – выдавил он, голос хриплый. – Детская травма. Покинутость отцом. Чувство вины. Репетиция… она не могла сосредоточиться. Здесь, в этой комнате, она танцевала в одиночестве. Не для искусства. Для… для призрака.

Он видел, как взгляд Валентины сужается. Она изучала его, сопоставляя его бледность, дрожь в руках, слишком точные детали («покинутость отцом») с отсутствием каких-либо видимых улик.

– Вы всё это поняли… по костюму? – спросила она медленно.

– По энергетике места. По остаточному психоэмоциональному полю, – быстро нашёлся он, повторяя псевдонаучную терминологию, как мантру. – Сильные переживания оставляют след. Особенно в закрытых пространствах, где человек остаётся наедине с собой.

Она не ответила. Она посмотрела на размывающуюся фотографию, потом на пустое платье, и в её глазах, обычно таких уверенных, промелькнула тень сомнения. Не в нём. В её собственном, строго очерченном мире фактов.

– Два человека, – тихо проговорила она. – Реставратор антиквариата с чувством вины перед женщиной по имени Элена. Танцовщица с неисцелённой раной покинутости отцом. Разные профессии, разные возрасты, разные районы. Что их связывает?

Диего знал ответ. Ответ висел в воздухе театра, гудел в его собственном даре, смотрел на него с размывающихся фотографий.

Неразрешённая боль, – подумал он. Город питается ею. Или кто-то в городе.

– Их связывает Буэнос-Айрес, – вслух сказал он, и его голос прозвучал зловеще даже для него самого. – Город, который помнит всё. Даже то, что сами люди пытаются забыть. И, кажется, он начал напоминать. Сам.

За дверью послышались шаги и приглушённые голоса. Прибыла следственная группа. Реальность, с её протоколами и обысками, возвращалась. Но в гримёрке, где висело пустое платье, и на столе лежала фотография с тающим лицом, уже поселилась иная реальность. Более древняя. И более голодная.

Валентина посмотрела на Диего, и в этот раз в её взгляде не было вызова. Было понимание. Они оба стоят на краю чего-то огромного и тёмного. И следующий шаг может быть для кого-то из них последним.

Глава 5: Воспоминания в камне

После театра Колон Валентина предложила пройтись пешком. Не для прогулки – для мысли. Два исчезновения, словно связанные невидимой нитью, требовали нового угла зрения. А лучшим способом увидеть панораму был подъём в район Монсеррат, откуда старый город расстилался, как шахматная доска из рыжих черепичных крыш и узких колодцев улиц.

Они шли молча. Диего был благодарен за тишину – эхо видения из гримёрки всё ещё звенело в нём, как натянутая струна. Город вокруг, обычно шумный и хаотичный, в этот час казался задумчивым. Солнце, пробивающееся сквозь утреннюю дымку, отбрасывало длинные тени, и каменные фасады зданий, помнившие десятки поколений, смотрели на них слепыми окнами.

– Мы ищем связь между местами, – наконец сказала Валентина, останавливаясь на маленькой площади, замощённой брусчаткой. – Мастерская в Сан-Тельмо. Театр Колон. Оба места – старые. Насыщенные историей. В вашей теории о «психологическом поле» это имеет значение?

Диего кивнул, но его внимание привлекла стена ближайшего здания – бывшего особняка, а ныне муниципальной конторы. Камень был неровным, потрескавшимся от времени. Он почувствовал знакомое покалывание в кончиках пальцев, непреодолимый зов. Ему нужно было прикоснуться.

– Возможно, – пробормотал он, делая шаг к стене. – Чем дольше место существует, тем больше эмоциональных слоёв оно накапливает. Как геологические пласты.

Он, будто невзначай, положил ладонь на прохладный камень.

И погрузился.

Сначала – слой современный: чиновник в костюме сороковых годов, уставший, пишущий заявление, запах чернил и пыли. Горечь поражения, карьерный тупик.

Затем слой глубже: 1910-е годы. Тот же дом, но частный. Внутри – скандал. Девушка из хорошей семьи влюблена в иммигранта-портного. Её отец, мужчина с седыми усами, кричит на испанском с итальянским акцентом: «Ты опозоришь нас!». Звук пощёчины. Девушка плачет в своей комнате, глядя из окна на улицу, где тот парень обещал её ждать. Он не пришёл. Предательство и стыд.

И ещё глубже: конец XVIII века. На этом месте – не дом, а пустырь у городской стены. Ночь. Двое мужчин – один в одежде испанского офицера, другой в поношенном камзоле – стреляются на дуэли при свете фонарей. Из-за женщины? Из-за долга? Вспышка ненависти, внезапная, острая. Холод металла в руке. Грохот выстрела. Чувство пустоты после.

Диего резко отдёрнул руку. Перед глазами плыли. Он увидел три жизни, три трагедии, наслоившиеся на одно место за века. И под ними – постоянный, неизменный фон: сама земля Буэнос-Айреса, помнившая ещё индейские тропы, запах травы пампасов и тихий шёпот реки.

– Диего?

Он обернулся. Валентина стояла в двух шагах, наблюдая за ним. Не с подозрением – с аналитической сосредоточенностью. Как изучают аномалию.

– Вы делали это в театре. И в кафе. Каждый раз, когда вы касаетесь чего-то старого… вы замираете. Ваше дыхание сбивается. Взгляд становится пустым, будто вы смотрите не на стену, а сквозь неё. – Она сделала паузу, подбирая слова. – Это часть вашего метода? «Чтение» места?

Его сердце упало. Она заметила. Заметила закономерность. Теперь уже не отмахнуться мигренью или усталостью.

– Можно назвать и так, – осторожно ответил он, избегая её взгляда. – Эмпатическая реконструкция. Это… техника. Не общепринятая, но я её разработал. Сильная концентрация на деталях, чтобы уловить остаточные эмоции.

– Остаточные эмоции, – повторила она, не отводя глаз. – Вы только что «уловили» что-то от этой стены. Что именно?

Диего почувствовал ловушку. Сказать правду – значит открыться, рискнуть всем. Солгать – значит потерять её доверие, которое, как он чувствовал, было их единственным козырем в этом деле.

– Конфликты, – тихо сказал он, выбирая полуправду. – Несколько слоёв. Чиновник, зашедший в тупик. Девушка, брошенная из-за сословных предрассудков. Дуэль. Все они… застряли здесь. Не буквально. Их боль – да.

Он рискнул взглянуть на неё. Валентина не выглядела испуганной или недоверчивой. Она выглядела заинтригованной.

– И Хулио? И Камила? Их боль тоже «застряла» в местах, где они исчезли?

– Я думаю, что их боль… была ключом, – проговорил Диего, чувствуя, как границы его осторожности рушатся. – Дверью. И кто-то или что-то эту дверь открыло.

Они продолжили путь, но теперь между ними висело не молчание, а новое, хрупкое понимание. Валентина больше не спрашивала. Она наблюдала. И когда они проходили мимо старой церкви Сан-Игнасио, а Диего, почти бессознательно, провёл пальцами по кованым воротам, застыв на мгновение, она просто ждала. И когда они пересекали Пласа-де-Майо, и он, опираясь на постамент исторического памятника, закрывал глаза, преодолевая поток чужих воспоминаний – митингов, страхов, надежд целого века, – она стояла рядом, словно прикрывая его от посторонних глаз.

– Вы видите их всех, да? – наконец спросила она, когда они остановились на смотровой площадке. Внизу лежал Буэнос-Айрес – не просто город, а живой архив боли, любви, потерь. – Не только тех, кто исчез. Всех, кто когда-либо жил здесь. Их оставили следы.

Диего кивнул, не в силах отрицать.

– Это не дар, Валентина. Чаще – проклятие. Слышать шепот прошлого в каждом камне. Никогда не быть в тишине.

Она посмотрела на город, а потом на него. В её глазах, обычно таких твёрдых, появилось что-то похожее на жалость. И уважение.

– А сегодня… что вы услышали? О городе?

Он глубоко вздохнул. Воздух пах рекой и далёким дымом.

– Что он устал помнить. Что слои воспоминаний становятся слишком тяжёлыми. И иногда… иногда они дают трещину. И всё, что было похоронено, вырывается наружу. Может быть, наши исчезновения – не нападение. А симптом. Крик о помощи целого города.

Валентина долго молчала. Рациональный детектив в ней боролся с женщиной, которая только что увидела мир через призму чужого, невероятного восприятия.

– Тогда мы должны понять, на что он жалуется, – наконец сказала она, и её голос был твёрдым, но без прежней скептической резкости. – И помочь ему замолчать.

Она повернулась к нему.

– Но для этого, Диего, вам придётся перестать врать мне. Хотя бы себе. Мы на одной стороне. Даже если ваша сторона… видит призраков в камнях.

В этот момент, под кронами старых деревьев, с видом на город, полный нерассказанных историй, между ними что-то изменилось. Это ещё не было доверием. Но это было перемирие. Признание, что реальность – больше, чем протоколы и улики. И что иногда, чтобы поймать призрак, нужно позволить ему коснуться тебя первым.

Диего кивнул, и впервые за много лет в этом кивке не было тяжести одиночества. Было облегчение. Он был не одинок в этом лабиринте воспоминаний. И это, возможно, было началом их единственного шанса.

Глава 6: Библиотека забытых историй

Национальная библиотека возвышалась над авеню Либертадор, как мавзолей из бетона и стекла – современный, строгий, подавляющий своими масштабами. Для Валентины это был логичный следующий шаг: если исчезновения имели исторические параллели, то ответ нужно искать в архивах. Для Диего же здание библиотеки излучало почти физическое давление – гул тысяч непрочитанных историй, запертых в переплётах, создавал в воздухе плотную, звонкую тишину.

Внутри их встретил холодный воздух кондиционеров и запах старой бумаги, пыли и чего-то ещё, сладковатого – возможно, клея для переплётов. За стойкой информации сидела немолодая женщина, которая, узнав о полицейском запросе, направила их в отдел редких фондов и городской хроники. «Поговорите с доном Артуро. Если что-то и было, он знает».

Дон Артуро оказался не за компьютером, а в самом сердце архивного хранилища, в подвальном этаже, куда вела винтовая лестница. Помещение было заставлено стеллажами до потолка, забитыми папками, коробками, свитками. Воздух здесь был неподвижным, спёртым, будто время тоже осело пылью на картоне. А между стеллажами, словно часть интерьера, двигался старик в потёртом твидовом пиджаке. Дон Артуро. Его лицо было похоже на старую карту – всё в морщинах, прожилках, а глаза, скрытые за толстыми стёклами очков, казались огромными и невероятно усталыми.

– Исчезновения, – произнёс он голосом, похожим на шелест страниц, выслушав Валентину. – Вы не первые, кто ищет подобное. И, боюсь, не последние.

Он повёл их вглубь лабиринта, к столу, заваленному папками. Без всяких запросов в базе данных он вытащил несколько дел – одно 1978 года, другое 1952-го, третье, потрёпанное, и вовсе датированное 1910 годом.

– Смотрите, – сказал он, открывая дело 1978 года. – Молодой поэт. Исчез в своей квартире в районе Ла-Бока. Признаки… – Он взглянул на них поверх очков. – «Изменение фотографических изображений» и «коллективная амнезия свидетелей относительно внешности». Протокол закрыт за отсутствием состава преступления.

Валентина листала пожелтевшие листки, а Диего, стоя рядом, чувствовал, как от бумаги исходит холодок. Он не стал прикасаться – он и так ощущал эхо отчаяния, исходящее от этих строк. Безысходность тех следователей, которые столкнулись с тем, что нельзя описать в отчёте.

– И это не всё, – продолжил дон Артуро, открывая тонкую тетрадь в кожаном переплёте, не имевшую никаких официальных штампов. – Это мои… заметки. Наблюдения за шестьдесят лет работы здесь. Видите закономерность?

На страницах аккуратным почерком были выписаны даты, имена, места. Не только XX век, но и глубже: 1890, 1875… Самые ранние записи ссылались на церковные хроники XVIII века о «поглощённых демонами меланхолии».

– Они случаются волнами, – тихо сказала Валентина, пробегая глазами по столбцам. – Раз в два-три десятилетия. Затем затишье.

– Не затишье, – поправил старик. – Забвение. Процесс всегда один и тот же. Сначала исчезает человек. Потом память о нём. Потом сами упоминания в документах начинают… выцветать. – Он указал на одну из страниц в деле 1952 года. Там, где должна была быть фотография, приклеенная уголками, осталось лишь тусклое пятно и следы клея. – Библиотека – последний рубеж. Бумага держится дольше человеческой памяти. Но и она не вечна.

Диего почувствовал, как его дар, обычно реагирующий на прикосновение, здесь возбудился сам по себе. Он стоял в эпицентре архива забытых душ. Шёпоты прошлого, отчаяние, недоумение – всё это висело в воздухе густым, невидимым туманом. Он закрыл глаза, и ему померещились тени – десятки, сотни людей, чьи имена теперь были лишь строчками в этих делах. Они тянулись к нему из небытия, безмолвно крича.

– Почему здесь? – спросил он, открыв глаза. – Почему Буэнос-Айрес?

Дон Артуро снял очки, медленно протёр их.

– Город построен на реке, которая часто меняла русло. На болотах, которые осушили. На костях и памяти. Некоторые места… притягивают боль. Как воронки. А некоторые люди становятся хранителями этих мест. – Его взгляд на мгновение стал острым, проницающим. – Вы ведь чувствуете это, молодой человек, не так ли? Не читаете, а именно чувствуете.

Диего замер. Валентина насторожилась, её взгляд перескочил с библиотекаря на психолога.

– Я… хорошо умею сопереживать, – уклончиво ответил Диего.

– Сопереживать мёртвым? – старик слабо улыбнулся. – Это редкий и тяжёлый дар. Будьте осторожны. Те, кто собирают такие истории… иногда сами становятся их частью.

Он достал из ящика стола маленький ключ на потёртом шнурке.

– Есть один фонд. Он не каталогизирован. Туда попадает то, что начинает исчезать. Мы называем его «Сальвадор» – Спаситель. Потому что кто-то должен спасать память, пока она совсем не растворилась. Хотите увидеть?

Они последовали за ним в самую глубь подвала, к неприметной железной двери. Дон Артуро открыл её. Комната была маленькой, без окон. На полках лежали не папки, а странные предметы: потёртая кукла, треснувшая граммофонная пластинка, пожелтевшее письмо в незапечатанном конверте, матросский воротничок. И в центре – стопка фотографий. На некоторых лица были ещё различимы, на других – лишь размытые пятна.

– Сувениры от тех, кого не стало, – прошептал библиотекарь. – Иногда, когда исчезновение уже идёт полным ходом, эти вещи… материализуются здесь. Как последний всплеск. Последний крик.

Валентина подошла к столу. Среди фотографий она увидела знакомое платье – точную миниатюрную копию того, что висело в гримёрке Камилы. И крошечную кисточку реставратора, покрытую засохшей краской. Её рука дрогнула.

– Они здесь? – спросила она, и голос её был чуть слышен.

– Их нет нигде, детектив. И везде одновременно. Они в своих травмах. В своих не отпущенных прошлых. – Дон Артуро взглянул на Диего. – А ваш дар… он может быть не только проклятием. Он может быть маяком. Вы можете услышать их, когда другие уже забыли. Может быть, даже… поговорить.

Диего почувствовал, как всё его существо восстаёт против этой идеи. Углубиться в эти «воронки» сознательно? Это было всё равно что добровольно шагнуть в эпилептический припадок чужих воспоминаний.

– Это опасно, – просто сказал он.

– Да, – согласился старик. – Но игнорировать это – ещё опаснее. Потому что волна, которая началась сейчас… – Он показал на их дела, на свежие фотографии Хулио и Камилы на столе Валентины. – Она уже самая большая за всю мою запись. И она набирает силу. Скоро забыть будет некому. Потому что не останется тех, кто помнит.

Когда они вышли из библиотеки в слепящий свет дня, тишина между ними была иной. Это была тишина после прочитанного приговора. Они держали в руках не улики, а историю болезни целого города – хронической, рецидивирующей, смертельной.

– «Сальвадор», – тихо повторила Валентина, садясь за руль. – Кто-то уже пытался бороться с этим. Системно.

Диего смотрел на свои руки. Они всё ещё чувствовали холод архивной пыли.

– Не пытался. Пытается. Дон Артуро… он не просто библиотекарь. Он хранитель. Последний страж на краю забвения. И он говорит, что мы проигрываем.

Она завела двигатель, и рычание вернуло их в реальность настоящего, с его запахом бензина и звуками улицы.

– Тогда нам нужна новая тактика, – сказала она, и в её голосе вновь зазвучала сталь. – Мы больше не просто расследуем исчезновения. Мы исследуем эпидемию. И если твой… дар… может быть маяком, то нам придётся его использовать. Как бы тебе этого ни не хотелось.

Диего посмотрел на неё. Он видел не скептика и не союзника. Он видел капитана, который принимает, что его корабль вошёл в воды, которых нет на картах. И который теперь будет сражаться с чудовищами, а не отрицать их существование.

– Хорошо, – сказал он, и это было капитуляцией и началом одновременно. – Но если я начну тонуть в этом, Валентина… ты должна будешь вытащить меня. Не дать мне исчезнуть вместе с ними.

Она встретила его взгляд и коротко кивнула.

– Договорились.

Машина тронулась, увозя их от библиотеки – храма забытых историй, где в подвале старик хранил крошечные обломки исчезнувших жизней. Но теперь они везли с собой знание. И оно было тяжелее любого архива. Потому что оно означало, что часы тикают. И следующее лицо, которое начнёт стираться с фотографии, может оказаться знакомым. Может, даже своим собственным.

Глава 7: Третья жертва

Третий звонок пришёл не из центрального отделения, а от самой Валентины. Диего, сидевший у себя в кабинете, и пытавшийся набросать хронологическую карту «волн» исчезновений из библиотечного архива, услышал в её голосе не просто напряжение, а ледяную, сфокусированную ясность.

– Бернардо Галеано. Писатель. Живёт – жил – в районе Бельграно. Соседи сообщили о странной тишине. Сегодня утром нашли его квартиру открытой. Всё на местах, кроме него. И… признаки те же.

Когда Диего вошёл в квартиру на третьем этаже старинного особняка, его обволокло ощущение, знакомое и оттого ещё более пугающее. Воздух был тяжёлым, приторно-сладким, как в кафе «Эль Тьемпо», но с другим оттенком – запахом пыльной бумаги, сухих чернил и чего-то горького, вроде полыни.

Квартира была не жилищем, а продолжением библиотеки. Книги лежали не только на полках, но и стопками на полу, на стульях, на подоконниках. Рукописи в папках, исписанные листы, валяющиеся на столе, на рояле, даже на краю ванной. Посреди этого бумажного хаоса царил идеальный порядок – каждая стопка, каждый разворот, казалось, имел свой неведомый смысл.

Валентина стояла у массивного дубового стола, в центре которого лежала открытая тетрадь в кожаном переплёте. Рядом – очки в тонкой оправе и недопитая чашка остывшего кофе. На стене висела фотография: седовласый мужчина с грустными, умными глазами и тонкими губами, сложенными в подобие улыбки. Бернардо Галеано. Лицо на снимке ещё не начало расплываться, но контуры казались неестественно мягкими, будто изображение вот-вот потеряет фокус.

– Соседи говорят, что он был затворником последние десять лет, – тихо начала Валентина, не отрывая взгляда от тетради. – Писал главную книгу своей жизни. Никогда никому не показывал. Говорил, что это история не о нём, а о всех, кого он знал и потерял.

Диего подошёл ближе. Его пальцы сами потянулись к развороту тетради. Бумага была плотной, шероховатой. Почерк – чёткий, почти каллиграфический, но в некоторых строчках буквы съезжали, сбивались в клубок, будто рука дрожала от эмоций.

– Мы уже звонили его издателю, – продолжила Валентина. – Тот сказал, что последние годы Галеано был одержим одной темой – «невысказанным». О том, как несказанные слова, непрожитое горе, неотпущенные обиды становятся призраками, которые живут дольше людей.

Не в силах удержаться, Диего коснулся страницы кончиками пальцев.

Он не погрузился в видение сразу. Сначала это был просто поток эмоций: одиночество, острое, как лезвие, творческая мука, ностальгия, пронизанная горечью. А потом всплыли образы.

Не рукопись. Воспоминание. Молодой Бернардо, ему лет двадцать пять. Он стоит на перроне вокзала Конститусьон. Не он один. Рядом с ним – юноша, его ровесник, с тёмными кудрями и смеющимися глазами. Хавьер. Они держатся за руки. Вокруг – серая, послевоенная бедность, но в их мире – солнце. Они строят планы. Уехать. Писать вместе. Жить вместе. «Наш роман, Берни, будет самым честным», – смеётся Хавьер. А потом приходит чёрный автомобиль. Из него выходят двое в строгой одежде. Разговор короткий, резкий. Лица Хавьера коснулась тень ужаса. «Прости, Берни», – шепчет он, отпуская его руку. Бернардо остаётся один на перроне. Автомобиль увозит Хавьера. Навсегда. Никаких объяснений. Никаких писем. Только слухи о тюрьмах, лагерях, тишине. Неразрешённое горе. Вопрос, который остался без ответа на шестьдесят лет: «Куда ты исчез? Что с тобой сделали? За что?»

Диего ахнул, отрывая пальцы от бумаги, как от раскалённого металла. Боль была и физической, и душевной – потеря, растянутая на всю жизнь. Он понял. Всё понял.

– Он не исчез, – хрипло проговорил Диего, встречая взгляд Валентины. – Его позвало его собственное неразрешённое прошлое. Так же, как Хулио винил себя перед Эленой, а Камила искала отца… Бернардо шестьдесят лет искал Хавьера. Искал ответа. И его боль… она была настолько сильной, что стала дверью.

Валентина медленно закрыла тетрадь.

– Травма, – сказала она, и в её голосе не было вопроса, только констатация. – Общая нить. Не просто боль, а конкретная, незаживающая рана из прошлого. Что-то, что они не смогли принять, отпустить или исправить.

Она обвела взглядом комнату, эту бумажную гробницу.

– Это не случайность. Это закономерность. Их не забирают. Они… проваливаются. В свои собственные незавершённые истории. И чем сильнее травма, чем дольше она длится, тем мощнее воронка.

Диего кивнул, чувствуя, как пазл складывается в ужасающую картину.

– И город… эти «временные карманы», о которых говорил дон Артуро… они не просто притягивают. Они отражают. Как зеркало. Показывают человеку его самую глубокую рану в таком масштабе, что он не может устоять. Он должен шагнуть внутрь. Исцелить её или утонуть.

Они стояли в тишине, нарушаемой только далёким гулом города за окном. Три жертвы. Три разные жизни. Три разные эпохи. И одна и та же ловушка – память, превратившаяся в тюрьму.

– Значит, чтобы понять, кто следующий, – медленно начала Валентина, – нам нужно искать не связь между жертвами, а самую сильную, самую старую незажившую рану в городе. Или… – Она посмотрела на Диего, и в её глазах вспыхнула догадка, от которой похолодело. – …того, кто эти раны находит и открывает двери. Намеренно. Коллекционера душ, о котором говорил старик в библиотеке.

Диего почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Идея о сознательном «собирателе» была страшнее безличного феномена. Это означало врага. Умного, расчётливого, использующего самое сокровенное страдание людей как инструмент.

– Нам нужно вернуться в библиотеку, – сказал он. – Узнать, есть ли в архивах что-то о подобном «коллекционере» в прошлые волны. И… – Он колебался. – Мне нужно попробовать «прочитать» другие его рукописи. Может, в них есть ключ. Может, он сам что-то понял перед тем, как исчезнуть.

Валентина кивнула, но её рука легла на его предплечье, задерживая.

– Осторожно, Диего. То, что ты делаешь… это не просто чтение. Это погружение. И если ты прав, и эти раны – как воронки… ты можешь затянуть себя.

Его тронула её забота, но страх уже сменился решимостью. Они были на охоте. И иногда, чтобы выследить чудовище, нужно зайти на его территорию.