Россия в Средней Азии начала 1870-х годов глазами современника. Записки Шахимардана Ибрагимова

За станцией Карасу, предшествующей урочищу Тойтюбе[33], у дороги возвышается довольно значительный (л. 3 об.) холм Чун-тепе. Против него, вдали, к северо-востоку тянется горный кряж, называемый туземцами Биляу-тур[34], опускающийся возвышенностью Кайнарим Сырт[35].

Тойтюбе мне пришлось проехать ночью около 10 часов, и потому за темнотой я не мог хорошо разглядеть только что возникавшей столицы Курамы[36]. Далее мой путь станции две прошел ночью, и я не в состоянии был ничего различить из окружающего; помню только, что между первою и второю (л. 4) станциею мне довелось ехать верст 10 по дороге, усеянной галькой. На огромном протяжении с северо-восточной стороны дороги тянулся футов 50 высоты длинный обрыв. На станции я узнал, что это обрыв реки Ангрен[37], впадающей в Дарью. Весной и осенью эта речка, разливаясь на довольно широкое пространство, в состоянии оросить небольшое количество земель проводимыми из нее арыками.

К восходу солнца (л. 4 об.) дорога нас привела к весьма длинной группе гор, общего названия которых не все обитатели знают. Вопросы мои к ямщику, что это за горы и где станция, остались без ответа.

Для того чтобы попасть на станцию, пришлось объехать южную сторону горного кряжа верст на 15. Выбравшись на противоположную сторону, <я>[38] с напряженным вниманием следил за станциею. Испытавшись[39] прелести почтовой езды, должно быть понятно (л. 5) чувство проезжего, утомленного пятичасовой ездой[40]. Версты за три до станции лошади мои совсем пристали[41]; пришлось послать за свежими лошадями. Подобного рода приключения в Туркестанском крае не редкость. Сплошь и рядом на станции, когда запрягают, лошадей едва можно удержать; с половины же пути лошади начинают приставать, а за версту-две и более до станции, где вот-вот (л. 5 об.) надеешься свободнее вздохнуть, лошади останавливаются, и никакими средствами не заставите их идти дальше. В таком положении приходится сидеть весьма долго, пока со станции заблагорассудят выслать лошадей на помощь. Этому удобству весьма много содействует и то, что расстояние между станциями, официально считающееся от 15 до 35, а в действительности выходит от 25 до 50 <верст>. Впрочем, подобную прекрасную перспективу не всем приходится испытывать, сильных (л. 6) мира сего[42] возят не хуже, чем в России, по 10 и 12 верст в час.

Утомленный ожиданием возвращения ямщика, я отправился сам на станцию. На полдороге попались лошади, обязанные вывести мою фуру из заблуждения. Пока люди привезли ее на станцию, я успел уже ознакомиться с окрестностью станции. Джанбулакская станция[43], устроенная на разва(л. 6 об.)линах коканского[44] кургана, стоит в горах. С почтового тракта, проходящего у подошвы гор, за группой небольших гор ее совсем не видно. В настоящее время в Джинбулаке[45], кроме покинутого здания коканского пикета, в котором поместился станционный двор, никто не живет, хотя несколько одиноко растущих деревьев, а также высохших пней деревьев и следы небольших арыков ясно говорят о том недавнем прошедшем, когда тут было поселение. По (л. 7) словам ямщиков из туземцев, здесь во время коканского владычества был узбекский кишлак Джанбулак. Горный кряж еще недавно составлял в нашем административном делении границу Ходжентского и Ташкентского уездов. Ныне же, когда из Ташкентского уезда образовался новый Кураминский[46], Джанбулакские горы вошли в состав Кураминского уезда, а границею Ходжентского уезда назначена Сырдарья. Замечу, кстати, что это новое административное деление приш(л. 7 об.)лось далеко <не> по духу населению этой местности. По рассказу туземцев, Ташкент с кишлаками, лежащими по отрогу Александровского горного хребта[47], идущего к Дарье и известного у местных жителей под названием Джанбулакские горы, составлял район Ташкентского бекства и попеременно то находился под властью Кокана, то Бухарского эмира. От этих же гор начинался Ходжентский район, составлявший почти всегда часть Коканского ханства. (л. 8) Таким образом, с искони времени еще при азиатских владетелях обитатели кишлаков от Джанбулакских гор ведались с владениями Ходжента. Вследствие этого положения многие обитатели кишлаков десятками лет, заводясь хозяйством, поселялись сами в Ходженте, а сельское хозяйство свое вели по ту сторону Дарьи. В настоящее же время новое деление совершенно затормозило хозяйство. Многие из туземцев говорили, что прежде им очень (л. 8 об.) легко было ведать свои дела по бытности Ходжента; теперь же для решения дела надо ездить в Той-тюбу, резиденцию уездного начальника, отстоящую от них на 100 и более верст. «Прежде, – говорят они, – для того, чтобы внести подать или какое другое дело разобрать, нам достаточно было полдня, много – день, чтобы съездить в Ходжент и вернуться. Теперь же за пустым делом приходится тратить суток двое и более».

Подобное деление, конечно, не могло остаться (л. 9) бесследным и для хозяйства туземца. Настоящее положение поставило его в двойную зависимость. Первую – в отношении материального, т. е. в делах домашних[48], как то: приобретении разных вещей для домашнего обихода, а также сбыте произведения своего хозяйства, он вследствие географического положения и исторической жизни, заведенной предками, поставлен в зависимость от Ходжента. Для него съездить в неделю два-три раза на базар ничего не значит, дело обычное. (л. 9 об.) Вторую – в отношении административном он подчинен властям Той-тюбы, и потому теперь туземцу надо съездить и туда-сюда, а случись беда, что надо сделать неотложные закупки в Ходженте, в то же время его требуют в уездное управление. Что делать бедному поселянину, куда ехать? Два противоположных конца.

От Джанбулака до Ходжента считать два перегона, одна станция Мурзарабат[49]. Выбравшись из гор, дорога вела по длине между двух горных отрогов – к северо-востоку тянулись Джанбулакские (л. 10) горы, которые, подходя к Дарье, переменяют свои названия сперва на Шах Сефид[50], потом на Сарамшак Дауан[51] – прямо параллельно Дарье с запада на восток небольшим кряжем горы, называемой у жителей Дарьи по эту сторону реки Ходжент-Тау, а у жителей по ту сторону Дарьи – Могуль-Тау.

Приводимые мной в заметках несколько названий одних (л. 10 об.) и тех же гор делаются потому, <что> географические названия местности, которые приходится встречать на наших картах, весьма редко отвечают действительности. Странность эта, так резко бросающаяся в глаза при знакомстве с картами Средней Азии, объясняется отчасти небрежностью к работе и непониманием составителями карт условий страны. У среднеазиятца[52] нет понятий «горный хребет», «горный кряж». На языке новых гостей долины Сырдарьи, тюркских (л. 11) племен, существует три[53] понятия о неровностях земли: сыр – возвышенность, тау – гора.

Дикий сын степей поражается не протяжением горного кряжа, а высотой, и потому название у него получает не хребет, а гора, и это название у него не общее для всех близживущих обитателей – нет, здесь у каждого барона своя фантазия, один или несколько кишлаков или род называют гору одним именем, другие – другим, а у иных вовсе нет названия для (л. 11 об.) горы, спросишь: «Как называется вот эта гора?» – отвечает: «Тау, а что за Тау, сам не знаю». Кроме приведенных двух названий горной группы на Дарье против Ходжента, Могуль-Тау и Ходжент-Тау, приведу еще одни горы, в которых стоит Джанбулакская станция; у туземцев – обитателей правого берега Дарьи <они> называются Джанбулакскими горами, а у жителей по ту сторону гор – Кураминскими[54], в некоторых же кишлаках не знают никакого названия этим горам.

(л. 12) Те же воззрения относительно гор имеют и аборигены страны – таджики. Так, на юге Ходжента тянутся горы, которые Картографическое заведение Ильина окрестило названием Кашгар-Даван. На самом же деле таджики и тюркские племена говорят, что Кашгар-Даванские горы начинаются от Оша к востоку. Горы же по сию сторону от этих мест не имеют общего названия. Всю горную страну этой местности называют тад(л. 12 об.)жики Кучистан (горная страна). Отдельные же возвышенности, точнее пики гор, имеют множество своих названий.

Весьма полезно было бы, чтобы ввиду сбивчивости существующих воззрений туземцев наши картографы при составлении карт приняли бы условно раз навсегда одни общие названия горным кряжам, хребтам и отдельным группам. Ведь есть же на картах хребет гор в Туркес(л. 13)<тан>ском крае, который идет к востоку от Аулие-Ата[55] и называется Александровским хребтом. Отчего бы всем горным группам и отрогам в крае не дать также своих названий. Предполагаемый способ переименования гор во многом был бы полезен, и тем более для официальной переписки. Эти названия много бы помогли ориентировке при изучении страны.

Добравшись к вечеру до станции Мурза-Рабат, последней станции к Ходженту, располо(л. 13 об.)женной у подошвы Ходжент-Тау или Могуль-Тау, заслоняющих Дарью и Ходжент от северных ветров, я торопился засветло доехать до перевоза на Дарье. До Ходжента считается 24 версты почтовым трактом. Прямым же, говорили мне туземцы, возможным для верховой езды, через горы, считают около 15 верст. Станция стоит одиноко в степи. Обитателей ее составляют одни ямщики, да казак – (л. 14)смотритель. Вблизи же от станции, верстах <в> 10–20, в горах лежат небольшие кишлаки узбеков и таджиков. Мурза-Рабат построен до прихода русских в край и, как указывает самое название, с целью доставить отдых и воду проходящему каравану. Еще и поныне у станционного двора сохранилось четырех – не то восьмиугольное здание в виде башни, в котором вместо дверей по сторонам четыре стрельчатые ар<ки>. В Средней Азии и вообще на всем мусульманском Востоке (л. 14 об.) по большим караванным дорогам всегда можно встретить не один рабат, а бесчисленное множество, и большая часть из них построена частными лицами для проезжающих. Корень этого обычая лежит в духе самой религии ислама. По его учению, каждый правоверный обязан между своими делами не забывать и богоугодных дел, в числе которых считается добрым делом постройка по караванным дорогам для проезжающих постоялых дворов, колодцев и т. п. Мне кажется, что (л. 15) обычай строить подобные здания хотя и освещен мусульманским законом, но он не ему принадлежит. Начало его надо искать в языческой религии семитических[56] и арийских народов. Постройка рабатов была у персиян, евреев и арабов, у них она вызвана географическим положением их страны, изобилующей безводными и безлюдными степями[57]. Мусульманство, поглощая все бесследно, приписало и себе это дело. Когда и кем построен этот (л. 15 об.) Мурза-Рабат, по развалинам сказать весьма трудно, нет никаких следов надписей. Судя по кладке здания, сложенного из жженого кирпича, ему можно дать лет триста, если не более. Обычай таджиков строить на караванных дорогах рабаты, встречаемый почти по всему Туркестану, привился и к кочевому населению края, составляющему совсе<м> другую расу – тюркскую. Мне нередко приходилось встречать в степи между Оренбургом и Чимкентом рядом с (л. 16) кладбищем небольшую саклю с двором или без оного и тут же колодезь. Гостеприимство кочевников в этих странноприимных домах доходит еще дальше. В каждой сакле, состоящей на лето из одной комнаты, я находил в углу небольшой очаг с вмазанным в него чугунным небольшим котлом и тут же вблизи полуразвалившийся шкапик около аршина вышины с несколькими деревянными ложками и таковой (л. 16 об.) же посудой. Правда, что все это нечисто, но всякий путник и за это уж благодарит правоверного. Нередко приходилось видеть, что пилигримы и другие путники по нескольку дней проводили в этих приютах. Постройки эти весьма уважаемы в народе. Они почитаются наравне с мечетями, и осквернение их считается великим грехом. Как ни возносилися мы над простою Средне-Азией[58], над грубостью ее (л. 17) нравов, а не грешно было бы и нам в этом случае взять пример с полудикого степняка Средней Азии, в особенности ввиду самого безотрадного положения люда, проезжающего степь Оренбургского ведомства. Не басни, сказки пишет бедный русский люд, проезжающий на службу в Туркестанский край: зимой негде отогреть окоченевших от холода рук, просушить мокрое платье.

Дорога от Мурза-Рабата к Ходженту, пере(л. 17 об.)секая в нескольких местах сплошные полосы в саженях 10 и более гальки идущих от северо-востока гор, огибает дугой Могуль-Тау и выходит к Дарье у самой середины подошвы этих гор, против Ходжента. Было уж очень поздно, когда я подъехал к Дарье. Несмотря на все желание, когда переводили паром с одного берега на другой, нагруженный моим тарантасом, я не мог рассмотреть расположенный по ту сторону Дарьи Ходжент. Густая (л. 18) полоса садов, скрывающая под своею тенью Ходжент, в темноте слилась в одну массу, и сквозь мрак казалось, что город завешан черной фатой. Нигде не видно было ни одного огонька, все спало глубоким сном. Лишь изредка эта мертвая картина оглушалась[59] протяжным, пронзительным воем собак то в одном, то в другом конце города.

На другой день я отправился осматривать город. Внешний вид Ходжента не (л. 18 об.) бросается особенно в глаза. Расположенный на правом берегу Дарьи-Сыра и закрытый сплошной массой садов, он замкнут для глаза туриста. По левую сторону реки его скрывает от путешественника Могул-Тау, простирающийся верст на 18 вдоль берега реки, а с правого берега – близ самого города[60]. Это положение между гор, защищающих го(л. 19)род от ветров, закрепило за Ходжентом между туземцами славу города вечной весны. Зима, по рассказам русских, бывает здесь самая короткая, месяца два, не более, и то проявляется она только в дождях, и редко выпадает снег. В феврале, иногда немного раньше уж завязываются почки на деревьях, а в марте – весна во всем блеске. Летом, говорят, жара бывает несносная. Долгое время после захода солнца воздух стоит удушливый[61]. Это объясняют тем, что (л. 19 об.) Могуль-Тау, представляющий совершенно голый <камень?>, заслоняя город от северных ветров <с> сильно накопившимся за день дождем, отражает жар. Вообще <в> летние месяцы, по словам туземцев, здесь приходится очень трудно, в это время здесь появляются болезни. Так, мне рассказывали, что в июне – не то в июле-месяце бывают дни, в которые жители ходят с повязанными головами, весь базар собирается с повязкою на головах (л. 20) по случаю общей головной боли. Этим рассказам о жáре в его последствиях едва ли можно не верить. Мне пришлось пробыть в Ходженте проездом более недели. В это время на дворе был сентябрь, жара никогда не спадала ниже 25° на солнце, несмотря, что в то же время почти постоянно изо дня в день дул ветер с гор. Сады Ходжента, ревниво скрывая его под своею[62] тенью, местами по берегу реки, местами выказывают свои привлекательные домики. (л. 20 об.) Надо заметить, что большинство этих домиков принадлежит русской колонии. Туземцы обыкновенно, обратно нашей привычке строить свои дома вперед, не скрывая их в деревьях, делают свои сакли по преимуществу между деревьями. По обычаю каждый из домохозяев заботится осадить свою хижину несколькими деревьями. Обычай этот хотя и достойный подражания, но внешней видимости туземным домам (л. 21) он не дает, глиняный цвет поглощает весь вид дома. Говоря вообще, постройка домов у туземцев не отличается по архитектуре внешним видом. На всех домах лежит один колорит. Даже такие дома, как дома бывших властей, крепость, дом бека, почти ничем не отличаются от сакли любого горожанина. (л. 21 об.) Для лучшего знакомства с городом я забрался в крепость, расположенную у самой Дарьи. Цитадель Хаоджаха[63] построена на довольно высоком искусственном холме. Землю для холма, как надо полагать, взяли тут же, сбоку. На выбранном месте стоит бывший бекский дом, занятый ныне уездным начальником, а рядом с ним выстроена небольшая церковь. Через площадь сто(л. 22)ит довольно порядочный базар. Ходжент во внутренном устройстве ничем не отличается[64] от других среднеазиатских городов[65].

Отсюда я отправился верхом, другого способа езды в Средней Азии <нет>, знакомиться (л. 22 об.) с туземными властями[66]. Первый мой визит был к достаточному Мулле Н…[67] Происходя из среды народа из таджиков, добрый старик крепко привязался к русским и твердо стоит за наши интересы, за что, говорят, не все в народе одобряют его, но старик неуклонно идет своей дорогой, и благодаря громадному значению в простом классе его руками или, точнее, его примером многие из туземцев на(л. 23)чинают исподволь нам подражать. Привожу случай, которому сам был я свидетель: признавая преимущество наших печек в домах <над> устраиваемыми у них в домах во время холода очагов для угля горящего, старик настойчиво просил г. Кушакевича[68] дозволить ему привести туземных мастеров поучиться у наших кладке печей. Не знаю, чем окончилось желание Мулла-Назара, но я вполне уверен и могу вперед сказать, зная (л. 23 об.) восприимчивость среднеазиатских мастеров, что они весьма скоро усвоят себе наше искусство. И, даст бог, настанет скорое то время, когда туземцы постигнут наши удобства, увидят, что мы пришли, как они думают, не для войны. Только одно надо терпение и большое терпение. Многие туземцы отлично сознают всякое значение этого слова, и вот пример: как-то вечером кружок ходжентской молодежи, в числе которых (л. 24) был и Мулла-Назар, напали на старика за то, что туземцы медленно подвигаются под влиянием принесенных нами идей. Много спорили, голоса были <за> и против, старик <наконец>, долго наскучив слушать, <сказал>: «Зачем вы все говорите скорее? Так нельзя, всякое дело надо делать потихоньку, разом все невозможно, сегодня мы привыкнем к одной вещи, завтра – другой, <на> все надо время»[69]. Приведенные слова не (л. 24 об.) подлинные, они <отражают мысли> Мулла-Назара, я их <передал>, но с строгою последовательностью слов старика, <и> не нуждаются в дополнениях.

Сакля, или, по-таджикски, хаулиэ, Мулла-Назара находится в городе. Дорога к нему <идет> через базар. Базар ходжентский ничем не отличается от таковых же в других городах.

<Описывая> базар Ходжента, приходится описывать в то же вре – (л. 25)мя базары почти всех среднеазиатских городов. По обе стороны улицы – длинный ряд лавок. По роду торговли лавки среднеазиатца разделяются на две части: на продающие произведения, <которые> получаются из садов, огородов и вообще извне, <и лавки> с произведениями самих торговцев. В этом, последнем случае лавки обыкновенно между (л. 25 об.) делом мастер торгует. Сюда же к нему заходит поболтать о базарных новостях <всякий> правоверный. В этой группировке промышленности достойна внимания особенная черта среднеазиатского ремесленничества. Каждая отрасль производства, например хоть седельное, имеет нескольких мастеров: один приготовляет уздечки, подпруги и т. п. (л. 26) вещи, другой – потники, третий – орчаги[70] и т. д. При этом, по воззрению туземца-усты (мастера), ремесло составляет исключительную родовую собственность его потомства, переходящую от сына к сыну. Обычай этот так крепко вошел в жизнь и родовой быт их, что трудно отыскать здесь исключения. Эта преемственность ремесла ведется не только между одними промышленниками, но и между грамотным людом: улемами[71] и духовенст(л. 26 об.)вом. Отец – мирза[72] или улем, и потомство идет тем же путем. Насколько глубоко пустил корни этот обычай в народе, можно судить из того, что почти каждый среднеазиатский ремесленник, кроме имени, имеет еще прозвище по роду ремесла.

Вследствие такого деления бросается в глаза строгая разграниченность предметов торговли, господствующая здесь в городах. Всякий вид промышленности имеет свои (л. 27) участки. В одном месте группируется продажа всех товаров, необходимых для верховой езды, в другом – железных изделий, в третьем – продажа москательных товаров и т. д. Оптовая продажа большею частью сосредоточена в некоторых караван-сараях, и по виду продажи называются сараи. Площади и площадки между лавок носят совершенно домашний характер. Тут рядом с представителями почти всех родов ме(л. 27 об.)лочной торговли встречаете сидящего каушдуза[73] и мусадуза[74], починяющего обувь правоверного, расположившегося близ мастера, или увидите голову другого правоверного над бритвой с самодовольной физиономией. В другом конце – сидящего с поджатыми ногами перед небольшой жаровней кобобчи[75], усердно изготовляющего на коротеньких железных прутьях кябаб для ожидающих кругом его или же разносчиков лепешек, халвы и т. п. мелочи.

Кроме означенных (л. 28) кябабчи, почти в каждом ряду находится одна или две лавки поваров <…>, снабжающая тут же публику[76]. <Перед лавкой устроена небольшая плита из сырца>[77].

В обыденной жизни среднеазиатца <чай> играет весьма важную роль. Введение в употребление его туземцы приписывают жителям Туркестана[78]. (л. 28 об.) Обычай пить чай, замечу между прочим, <как> утверждают среднеазиатцы, <пришел> сюда, по словам стариков, не более ста лет <назад>; наш вечный спутник – русский самовар первые[79] показали между среднеазиатцами лет пятьдесят-шесть(л. 29)десят <назад>, не более[80]. По словам стариков, первое время самовары имелись, напр<имер>, в Самарканде у двух-трех богатых людей; самовары часто в настоящее время мелькают на всех перекрестках. В чайных лавках самовар всегда красуется на самом видном месте, его можно приметить <…> с улицы, за наружной <витриной? стоит> самовар; имеется еще отдельная одна и иногда две комнаты. Убран(л. 29 об.)ство их самое простое: пол, устланный кошмами и иногда коврами. В подобного рода лавках, кроме чая и чилима (кальяна), ничего не продается. Тут в отдельных комнатах весьма часто по вечерам свободные туземцы устраивают себе тамашу – увеселение, состоящее из пения, инструментальной музыки и пляски бачей[81]. При большей части <увеселений ставят?> самовар, <у которого> (л. 30) находится непременно один бача для приманки публики. Кроме отдельных лавок самоварчи[82], готовым чаем торгуют и мелкие торговцы фруктов. Несмотря на такой небольшой срок – около <полувека>, чай приобрел себе здесь весьма большое развитие, ни одна беседа, ни одна сходка двух-трех лиц не обходится без того, чтобы <поставить> фарфоровый чайник с чаем и вместо стаканов чашки (л. 30 об.) немного меньше наших полоскательных. Чай пьется обыкновенно без сахару[83].

Выехав из базара и проехав еще несколько переулков, мы добрались до квартиры почтенного Муллы Назара. Хозяин дома принял нас весьма любезно. Вечер был теплый, мы уселись на террасе, устроенной у стен дома, перед нами не замедлили явиться, по туземному обычаю, тарелки с (л. 31) сластями, свежие фрукты и, наконец, знаменитый спутник всех азиятцев – пелау[84], прелесть постоянных мечтаний правоверного.

Как ни любезен был нам хозяин, но, надо сказать правду среднеазиатцу, пелау далеко ниже своего <родственника->плова, приготовляемого за Кавказом. Среднеазиатский пелау <делается из> риса, мелкокрошенной моркови <…>[85].

Меняя любезно(л. 31 об.)сти персидского красноречия с хозяином, который познакомил нас с своим семейством, т. е. с одними сыновьями и другими мужчинами-родственниками, мы не заметили, как наступила ночь; пора было ехать домой.

Ввиду глубокой древности Ходжента, если не настоящего, то <того,> который <ушел?> в землю под нынешней или (л. 32) близ него построенной, о нем говорится <у> Ариана, историка походов Александра Македонского в <…>, а также <есть> и предположения некоторых ученых, что Александ<ром> Макед<онским> построен близ Ходжента город, названный им Александрия[86]. Все время своего пребывания в Ходженте я употребил на то, чтобы узнать или отыскать хотя слабый след глубокой (л. 32 об.) старины, но, увы, все было тщетно. Не находя ни одного намека о древней Александрии, я как последнюю надежду искал указания хотя на те жертвенники, <которые> устраивал Александр на рубеже своих походов в честь Юпитера, но и тут расспросы мне мало исполнили. Все слышанное <мною было>, что там <где-то> (л. 33) далеко, близ Ута[87], есть какие-то развалины, но так как это далекое пока нам недоступно, то приходится удовлетвориться хотя приведенными скудными сведениями. Я заметил, что все <поиски> древней истории Ходжента остались для меня тщетными и что причина этому – настоящий отживший или, точнее, вымирающий образ (л. 33 об.) жизни и понятий туземца. Заключение это не есть результат знакомства с туземцем в отношении его природы, напротив, следует заметить, что туземец <…> Впрочем между ними различие «оседлый – кочевой» далеко не тот <же самый> народ. Я глубоко убежден, что <…> двух народностей нашей кочевой как меньше испорченным, а потом с оседлым можно смело предсказать возрождение. (л. 34) Изучите поглубже его натуру, сумейте схватить слабые стороны, и много десятков лет господствующая апатия исчезнет между ним. Кочевник – это полное дитя приходится <…> с хорошими душевными качествами способное и могущее на многое, весьма понятное. В оседлом другое: здесь необходимо <внедрение> гуманных отношений <в сознание> нового поколения, возросшего (л. 34 об.) на наших глазах, нельзя отрицать, что <между> настоящим поколением есть <много людей,> смотрящих на нас не так дурно, как это <кажется> многим[88].