Первозданный

– Что за чёрт… – прошептал он, щёлкая по сенсорным панелям.

За соседним экраном замер техник Радж, нервно теребящий край рукава скафандра.

– Лиам, ты видишь это? Изотопы ведут себя как… ненормально.

– «Ненормально» – слабое слово, – отрезал Лиам, но в голосе уже звучала тревога. – Смотри.

Он вывел на экран график распада. Кривая не была хаотичным пиком. Она напоминала идеально ровную пилу, а затем – правильную синусоиду, словно кто-то включал и выключал радиоактивность по таймеру.

– Это что, техногенно? – голос Раджа стал тише.

– Если это техногенно, – Лиам откинулся на спинку кресла, – то это технологии, которой у человечества не было ни при Старом, ни при Новом мире. Это похоже на… сигнал. Но не для связи. Скорее, на тест. Или на метку.

Он запустил симуляцию. Модель холодно откликнулась предупреждением:

– Распространение аномалии имеет признаки направленного вектора.

– Направленного? – Радж побледнел ещё сильнее. – То есть… это кто-то делает?

– Или что-то, – тихо добавил Лиам.

Он отправил вызов Картеру. Нужны были более глубокие пробы, но беспощадная зима и приближение «Ковчега 7» отодвигали эту задачу в конец и без того длинного списка.

В лазарете витал густой запах антисептика, перемешанный с липким запахом человеческого страха. Ева изучала медотчёт, мерно постукивая карандашом по столу.

– Йенс, ты опять пропускаешь замеры? – окликнула она механика, пытавшегося тенью проскользнуть в коридор.

– Да в норме я, – отмахнулся он, но голос предательски дрогнул. – Просто голова кружится.

– «Кружится» – это когда ты не валишься в обморок у конвейера, – отрезала Ева. – Сядь. Сейчас же.

Она прижала датчик к его запястью. Пульс скакал, давление было низким.

– Это всё лампы, – пробормотал Йенс, не глядя ей в глаза. – Они будто высасывают силы.

Ева промолчала, переключившись на данные других пациентов.

– Артур, твои головные боли… препараты помогают?

Биолог, сидевший в углу, вяло качнул головой:

– Словно что-то давит изнутри. Ощущение, будто в черепе… вибрация. Понимаете? Постоянный гул в костях.

Ева занесла это в журнал, подчеркнув фразу жирной красной чертой. Она подняла взгляд на вентиляционную решётку. Оттуда, как всегда, тянуло слабым потоком воздуха, но теперь в этом шорохе ей слышалось что-то иное. В памяти всплыли слова Лиама об «аномальной электростатике» красной пыли.

Реголит. Он был повсюду.

«Все симптомы списывают на стресс», – подумала она, глядя на бледные лица мужчин. «Но когда "стресс" становится коллективным диагнозом – это уже не психология. Это биология».

«Ковчег-7» приближался, неся припасы и новых людей. И Еву впервые пробрал озноб: если их экосистема уже отравлена чем-то невидимым, то прибытие новых колонистов станет не спасением, а подбрасыванием хвороста в погребальный костёр.

Когда «Ковчег 7» наконец прорезал багровую мглу, его появление не было триумфальным. Это было зрелище, полное зловещей, гнетущей тревоги.

Громадная махина корабля, объятая плазмой торможения, медленно, словно нехотя, надвигалась на купол. Свет её двигателей, слепяще-багровый, поймал в отражении «Первозданный», и на секунду показалось, что горит не корабль, а их последнее убежище.

У иллюминаторов столпились колонисты. Среди них – молодая учёная Майя, сжимавшая планшет с данными.

– Он такой огромный, – прошептала она. – Как мы его примем? У нас же нет свободных модулей…

Рядом стоял инженер Виктор, хмуро разглядывая приближающийся корабль.

– Модулей нет, – отрезал он. – Зато есть проблемы. Если он сядет не туда, мы потеряем половину солнечных панелей.

– А если он вообще не сможет сесть? – голос Майи дрогнул.

– Тогда увидим красивое шоу, – мрачно ответил Виктор. – И похороним последние надежды.

Воздух в колонии стал густым, как сироп, с привкусом панического ужаса.

Картер, не отрываясь, смотрел, как тень «Ковчега» ползёт по куполу. Внутренний голос, отточенный годами катастроф, выкрикивал очевидное: «Цель слишком большая для наших площадок. Струи плазмы спекут реголит – мы потеряем внешние сенсоры. Их масса… если расчёты на процент ошиблись, ударная волна сдует половину купола». Он думал не о спасении, а о тысяче новых переменных.

К нему подошла Ева, бледная, как мел.

– Картер, у меня плохие новости. Пульс у всех пациентов подскочил одновременно. Будто…

– Будто они чувствуют его, – закончил он за неё.

Датчики пульса у её подопечных, будто сговорившись, выписывали одинаковые, угрожающие пики.

Лиам, не отрываясь от дрожащих приборов, сквозь стиснутые зубы крикнул в комлинк:

– Вибрации на пределе! Не корабль – это грунт вибрирует! Аномалия в реголите резонирует! Энергофон зашкаливает, будто вся планета… гудит!

Картер сжал кулаки. Это был не животный ужас. Это было холодное понимание. Они ошиблись, думая, что Марс мёртв. Он спал. А теперь что-то – или корабль, или они сами – начало его будить.

В глубине купола, из самой переборки, примыкавшей к внешней стене, раздался глухой, металлический стук – будто огромная кувалда ударила извне. Все замерли.

– Это не изнутри, – тихо, но чётко сказал Виктор, приложив ладонь к холодной стали. – Это снаружи. Стучат к нам.

В наступившей тишине этот стук отдался в каждом, как удар по открытому нерву. И тогда послышалось другое.

Тихий, прерывистый звук. Сначала Картер принял его за скрип металла. Потом понял – это смех.

В углу, у иллюминатора, сидел Йенс, тот самый механик, у которого «кружилась голова». Он сидел, обхватив колени, и тихо, истерично хихикал, уставившись на приближающийся корабль. Слёзы катились по его грязным щекам, оставляя белые полосы.

– Он такой… чистый, – выдохнул Йенс сквозь смех, который вот-вот должен был сорваться в рыдание. – Смотрите, какой он чистый. А мы… мы же тут все… чумазые. Изнутри. Они сейчас выйдут. В своих стерильных комбинезонах. Посмотрят на нас. И мы… мы будем для них… как эти твари в реголите. Инфекция.

Ева сделала шаг к нему, но он резко отшатнулся.

– Не подходи! – его голос сорвался на визг. – Ты же сама видела анализы! У нас в крови… эта пыль! Мы уже не те! Мы уже не отсюда! И не оттуда!

Он замолчал, заткнув рот кулаком. Его истерика оборвалась, оставив после себя тяжелую, стыдливую тишину. Но слова повисли в воздухе, став страшнее любого стука.

Картер посмотрел на свои руки, в трещинах и рыжих пятнах марсианской глины, которой уже не отмыть. Посмотрел на лица своих людей – выжженные, с воспалёнными глазами, с той самой «пылью» в взгляде, о которой кричал Йенс.

«Ковчег-7» был спасением. Но он нёс с собой зеркало. И в этом зеркале они впервые увидели себя не героями-колонистами, а биологическим сбоем. Мутантами, которые слишком долго дышали чужим воздухом и теперь уже не смогут вдохнуть свой.

Стук повторился. Теперь он звучал не как угроза. Как стук в дверь карантинного бокса.

Лиам, не отрываясь от датчиков, прошептал то, что все уже поняли, но боялись сказать:

– Резонанс падает. Корабль… он гасит вибрации. Он их стабилизирует.

Картер медленно кивнул. Да. Корабль всё исправлял. Вносил порядок.

И впервые за всё время он подумал не о том, как они будут рады спасителям.

А о том, как они будут им мешать.

Глава 5. Последний шанс

Воздух в подвале старой библиотеки был не воздухом – субстанцией. Он был плотным, осязаемым, пропитанным пылью, плесенью и тихим отчаянием, въевшимся в камень. За шаткими баррикадами из мешков с песком Лондон затаил дыхание. Не в благородном безмолвии истории, а в тяжёлой, убийственной тишине агонии – будто город стал раненым зверем, ждущим последнего удара.

Изредка тишину рассекали сухие, как хлыст, автоматные очереди или утробный грохот обрушений, ползущий из Сити.

«Красный рассвет». Для тех, кто у руля, – синоним спасения. Для Алекса, вжавшегося в чертежи при дрожащем свете коптилки, – клеймо предательства. Они спасали избранных, бросив в пекло тех, кто строил им мир.

Его пальцы, огрубевшие от железа и шрамов, скользили по пожелтевшей бумаге. Это был не чертёж оружия, а план «живой стены» – биореактора, который должен был дышать за целый квартал. Алекс ещё помнил стерильный запах лабораторий и изумрудный отсвет пробирок. Теперь под его ногтями намертво въелась грязь, а вместо реактора на столе стояло ведро с угольным фильтром, проигравшим войну за воздух.

Инженер‑эколог. До катастрофы он верил, что планету можно исцелить. Его команда работала над «Зелёной жилой» – проектом очистки старых промзон. Он помнил, как растил первые лишайники, способные разъедать пластик и свинец. Теперь эти металлы гнили в грудах обломков, а все его знания свелись к одной формуле выживания: в каком из разграбленных супермаркетов остались консервы.

Люди сбивались в стаи, как раненые звери. Алекс научился читать их по знакам.

«Территориалы» метили руины чёрной краской со знаком сломанной короны.

«Цеховики» – бывшие врачи и инженеры – обменивались специфическими жестами, словно масоны апокалипсиса.

«Одиночки», вроде него, скользили в тенях, оставляя меньше следов, чем крысы.

Доверие здесь измерялось дистанцией, на которую ты подпускал к своему порогу. У Алекса дистанция равнялась нулю. Слишком близко была только Лила.

Мысль о «Ковчеге 7» жила в нём, как осколок. Он видел его старт неделю назад – яркий, уродливый шрам на бледном небе. Огромный, полный надежды – для тех, кто внутри. Для Алекса тот взлёт стал похоронами всего, во что он верил. Цивилизация, которой он служил, официально признала его мусором, годным лишь на переработку в прах.

В своём углу, заваленном спасёнными реликвиями – сломанными часами, разноцветными проводками, ржавыми болтиками – Лила возводила замок из обломков той самой цивилизации.

Она чувствовала каждый скрип карандаша в руке отца и его напряжение – густую, тяжёлую субстанцию, висевшую в воздухе.

Лила не помнила мира до Падения. Её детство измерялось не годами, а сменами убежищ, металлическим привкусом витаминных концентратов и тем, как пахла папина куртка после вылазки на поверхность – гарью, озоном и холодным металлом.

– Папа… а если нас поймают? – спросила она, откладывая перегоревшую лампочку. В её руках этот хрустальный пузырёк стекла казался единственным сокровищем.

Алекс вздрогнул. Встретил взгляд её огромных глаз, слишком серьёзных для ребёнка.

– Тогда мы будем объяснять… – он запнулся. Объяснять? Здесь судили по размеру калибра и остроте заточки. – Или нам придётся задействовать план Б.

– План Б? – Лила приползла ближе. В её зрачках отразилось пламя коптилки – не страх, а тот самый, опасный азарт выживания, который он в себе давно душил.

– Ты не захочешь знать, – Алекс машинально проверил остроту монтировки. Металл был холодным и послушным. «План Б – это смерть инженера и рождение зверя», – промелькнуло у него в голове. Но вслух он произнёс: – Давай просто не попадаться.

Внезапно сверху, сквозь толщу бетона, донёсся тяжёлый, волочащийся звук. Словно кто-то тащил за собой железную цепь или мешок с костями. Алекс мгновенно накрыл ладонью пламя коптилки, погружая подвал в вязкую, давящую темноту.

В этой тьме он чувствовал лишь одно: как Лила замерла, превратившись в камень. Ни одного лишнего вдоха. Ни единого шороха ткани. Она была идеальным продуктом этого мира. Когда звуки наверху затихли, Алекс отпустил дыхание. Его сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.

– Видишь? – прошептал он. – Они прочёсывают сектор. Нам нельзя ждать.

Он вывел на потрёпанном планшете схему тоннелей. Линии метро были похожи на вены вскрытого трупа города.

– Пройдём по техническому коллектору. Там, где «Виктория» пересекается с «Центральной». Будем тише мышей.

– Папа… а на «Ковчеге» есть места для нас? – в её голосе прозвучала та наивная надежда, которую Алекс в себе уже закопал под тоннами бетонной пыли.

– Официально – нет, – честно признался он. – Но мы найдём щель. «Ковчег» строили люди, Лила. А люди всегда оставляют лазейки для тех, кто хитрее.

– Хитрее? – Лила рассмеялась коротким, чистым ручейком. В этом склепе её смех звучал как богохульство. – Я умею быть хитрой! Помнишь, как я спряталась в вентиляции, когда ты звал ужинать? Ты искал меня полчаса!

Алекс фыркнул, и этот звук прорезал скопившуюся в углах безнадёгу.

– Хорошо, – он снова стал командиром. – Тогда ты – наше секретное оружие.

Лила кивнула, её лицо мгновенно схватилось в сосредоточенную, «взрослую» маску. Она поправила лямку рюкзака, где лежали её сокровища: лампочка и пара сухарей.

– Я справлюсь, папа. Только не отпускай мою руку.

Алекс посмотрел на неё – на этот хрупкий росток жизни, ради которого он был готов перевернуть небо.

– Лила… иногда приходится делать страшные вещи, чтобы защитить тех, кого любишь.

– Я понимаю, папа, – отозвалась она без тени сомнения, сжимая его руку так, что кости хрустнули.

– Алекс глубоко вдохнул, провёл ладонью по чертежам – символу умершей, мирной жизни. Эти знания, старые эксперименты по фильтрации – их единственный козырь. Не сила, не оружие.

Разум.

– Знаешь, когда-то я думал, что спасу планету наукой. А теперь… теперь наука – это то, что поможет нам выжить в этом хаосе.

– Как лишайники? – уточнила Лила.

– Да, как лишайники. Они маленькие, но могут разрушить горы. Так и мы – маленькие, но можем всё изменить.

Лила улыбнулась. В этой улыбке был весь свет, оставшийся в его вселенной.

– Я готова, папа.

– И я, – кивнул Алекс. Он задул коптилку, и тьма набросилась на них, тесная и абсолютная.

В темноте его голос прозвучал как удар по металлу.

– Сейчас мы спим. А на рассвете – двигаемся. Запомни маршрут как свою ладонь. Если что-то пойдёт не так… беги к точке сбора. Не оглядывайся. Даже если позову.

В тишине он услышал, как Лила, уже лёжа в своём углу, тихо повторяет про себя: «Линия "Виктория"… технический коллектор… тише мыши…»

Он закрыл глаза. Завтра их знанием станут тёмные тоннели, а оружием – тишина. Их надеждой – не «Ковчег», а они сами. Два призрака против всего мёртвого города.

Глава 6. Чужой среди своих

Воздух в стыковочном шлюзе «Первозданного» обжигал холодом, пробиравшимся глубже температуры. Холодом неприязни.

Люди с «Ковчега 7» выстроились в ряд – не живые, а манекены из рекрутинговых буклетов.

Упитанные, в комбинезонах кричаще-синего цвета, которого на Марсе не видели годами. Они смотрели на колонистов с холодным, клиническим любопытством энтомологов над муравейником. И в этом взгляде Картер с болезненной ясностью увидел то самое «зеркало», о котором кричал Йенс. Их кожа была фарфоровой – ни шрамов, ни радиационного загара, ни въевшейся ржавой пыли. Они были воплощением той чистоты, что теперь казалась им чужеродной и враждебной. Как будто они только что покинули стерильные капсулы. В этом совершенстве сквозило что-то неживое – так выглядят цветы, выращенные в лаборатории, рядом с сорняками, пробившимися сквозь бетон.

Взгляд Картера врезался в ледяной прищур лидера прибывших – женщины, чьи глаза были такими же безжизненными, как марсианский реголит, а на идеально выбритой левой височной кости едва угадывался призрачный шрам – след старого нейроинтерфейсного импланта, давно удалённого.

– Капитан Картер? – её голос был отточенным, выверенным, без единой эмоции. – Майор Ирина Вос. Доклад о текущем статусе. И объясните несанкционированную активность в ваших геологических шахтах. Наши датчики зафиксировали аномальные энерговыбросы.

«Уже работают», – промелькнуло в голове Картера. Не прошло и пяти минут, а они уже ищут повод для контроля.

– Активность санкционирована мной, майор, – парировал он, сжимая челюсти. – Рутинный забор проб. Станция жива, системы функционируют в штатном режиме, если вас это интересует.

В этот момент Ева бесшумно приблизилась с медицинским планшетом, делая вид, что проверяет его показатели.

– Картер, – прошептала она, чтобы слышал только он, – провела бесконтактное сканирование. Их биохимия… другая. Следов нашей «марсианской усталости» нет. Словно они стерильны.

Лиам слышал весь разговор через комлинк, но его внимание было приковано к другому. Пальцы метались по панели, пытаясь разрешить парадокс: датчики шахты № 4 фиксировали колоссальный энерговыброс, в то время как тепловизоры не регистрировали ни одного лишнего градуса.

Это была «холодная» энергия, бросавшая вызов законам термодинамики. Лиам пытался отфильтровать данные, списать их на сбой, но графики упрямо выстраивались в безупречную структуру. Это не были помехи. Это были иероглифы – чужой, математически точный язык, проступавший сквозь шум марсианских недр.

– Картер, – его голос прозвучал в наступившей тишине, – доложу по шахте № 4. Вибрации от стыковки спровоцировали… нестабильность. Рекомендую отложить любые работы в периметре до стабилизации обстановки.

Майор Вос медленно перевела взгляд с Картера на стену, за которой предположительно находилась злополучная шахта.

– «Нестабильность»? Как интересно. – Её тонкая улыбка не сулила ничего хорошего. – Капитан, похоже, у вас тут не только со статусом, но и с геологией проблемы.

Она сделала шаг вперёд, и её отряд инстинктивно синхронизировался с этим движением.

– Мой экипаж приступит к инспекции всех систем «Первозданного». А вы, капитан, предоставите мне все данные по этой… «нестабильности». Земной Альянс должен быть уверен, что его инвестиции в безопасности.

Лёгким кивком она отправила двух своих техников в сторону центрального узла управления. Они двигались с отлаженной эффективностью, игнорируя протестующие взгляды колонистов.

Один из техников Вос, молодой парень с абсолютно чистым лицом, остановился у импровизированного столика, где Майя, их учёный-биолог, разбирала образцы реголита под переносной лампой. На краю стола стояла её кружка – треснувшая керамика, тщательно заклеенная термостойкой лентой. Внутри плескался мутный чай из местного лишайника.

Техник посмотрел на кружку, потом на Майю. Его лицо не выразило ни презрения, ни злорадства. Только лёгкую, профессиональную брезгливость, как при виде невымытой лабораторной посуды.

– Это не соответствует санитарным стандартам снабжения Альянса, – констатировал он ровным, немым для обсуждения тоном. Затем достал из кармана своего комбинезона маленькую, герметичную капсулу, щёлкнул ею, и из неё выдвинулась складная, идеально белая чашка из биоразлагаемого пластика. Он поставил её рядом с её потрёпанной кружкой.

– Рекомендую утилизировать старую тару. Риск биологического заражения, – он кивнул и пошёл дальше, к следующему терминалу, не дожидаясь ответа.

Майя не сказала ни слова. Она просто смотрела на эти две кружки, стоящие рядом: её жизнь, её история, её борьба за каждый грамм влаги – и этот стерильный, одноразовый артефакт из другого мира. Её пальцы сжали края стола так, что кости побелели. В этом жесте было больше ярости, чем во всех предыдущих протестах. Это была не атака на станцию. Это было стирание её личной истории.

– Эй, это наш пост! – попытался было возразить молодой инженер Андрес, перегораживая им путь.

– «Ваш» пост, – парировала Вос, не глядя на него, – находится на территории, принадлежащей и финансируемой Земным Альянсом. Мы здесь для аудита. Капитан, прошу предоставить доступ.

Картер замер, ощущая подошвами не просто вибрацию, а пульс – медленный, вязкий, как сердцебиение спящего гиганта. В голове, словно на лобовом стекле истребителя, пронеслись варианты.

Уступить сейчас – значит отдать станцию под контроль Альянса за сутки. Взбунтоваться – стать мятежником и дождаться, пока Земля просто отключит питание. Но если Марс решит проснуться… никакие протоколы Вос не спасут этих холёных энтомологов.

Этот гул из недр не был предвестником катастрофы. Он был шансом. Единственным козырем, который Картер мог бросить в лицо безупречной машине Земли.

– Лиам, – сказал Картер в комлинк, стараясь звучать нейтрально, – предоставь гостям доступ к телеметрии по шахте № 4. Только к телеметрии.

Ева наблюдала, как техники Вос уверенно занимают посты её колонистов. Она видела, как у Андреса дрожат руки от бессильной ярости, как другие отводят взгляд. Это был размен – информация на видимость сотрудничества. Но её беспокоило другое. Она снова взглянула на планшет. Биоритмы членов экипажа Вос были… идеальными. Слишком идеальными. Ни малейшего следа стрессовой реакции на перелёт, смену гравитации, новую среду. Как будто они были не людьми, а роботами.

Именно в этот момент огни в отсеке померкли, и по куполу прокатился низкочастотный гул, исходивший не от систем станции, а снизу, из самых недр. Пол под ногами содрогнулся.

На секунду ледяная маска майора Вос дрогнула, обнажив искренний шок. Но Картер заметил кое‑что поважнее: у техника за её спиной из носа потекла тонкая, пугающе алая струйка крови. Рука Вос непроизвольно дёрнулась к собственному запястью, к месту, где под тканью скрывался плоский, медицинского вида браслет. Её пальцы сжались на секунду – не для помощи подчинённому, а будто проверяя собственные показатели. Парень тут же стёр её безупречным рукавом, но момент был упущен.

Они не были богами. Марсианская почва – или то древнее, что в ней пробудилось, – уже начала пробовать их на вкус. Их стерильность дала первую трещину. Альянс прислал идеальных солдат, но Марсу было плевать на их рекрутинговые буклеты.

– Что это? – её голос впервые потерял сталь и уверенность.

– Это и есть «нестабильность», майор, – тут же отозвался Лиам по комлинку, и в его голосе слышалось мрачное удовлетворение. – Сейсмическая активность нулевого порядка. Прямо под нами. Ваша стыковка, похоже, пришлась ей не по вкусу. Показатели аномалии – 70 %.

Воспользовавшись моментом растерянности «гостей», Картер шагнул вперёд. Его голос прозвучал громко и властно, заполняя пространство:

– Инспекция, конечно, важна, майор. Но вначале я должен убедиться, что ваше прибытие не обрушит наш купол нам на головы. Мои люди знают станцию. Ваши – нет. Ева, проверь, не пострадал ли кто. Лиам, полное сканирование недр – я хочу знать, что там происходит. Все остальные – по штатным постам! Обеспечьте приоритет системам жизнеобеспечения!

Последнюю фразу он произнёс с таким весом и авторитетом, что даже техники Вос замедлили шаг. Это было не просто распоряжение. Это было ясное напоминание о том, кто здесь, в этом аду, остался капитаном, кто знал цену выживанию.

Колонисты, мгновение назад подавленные, встрепенулись. Приказ вернул им ощущение цели и контроля. Они бросились к своим терминалам, оттесняя растерянных земных техников.

Майор Вос промолчала. Её взгляд метнулся от Картера к своим людям, а затем – в пол, словно она впервые осознала, что стоит не на надёжной земной базе, а на тонкой кожуре, под которой бурлит нечто непонятное и враждебное. Её авторитет дал трещину, столкнувшись с суровой реальностью Марса.

Картер поймал взгляд Евы. Она едва заметно кивнула: всё в порядке, раненых нет. Затем он мысленно поблагодарил Лиама. Где‑то в глубине аномалия, будто удовлетворённая возникшим хаосом и восстановленным порядком, снова затихла, оставив в воздухе звенящее, невысказанное предупреждение.

Битва за «Первозданный» только что началась. И первая победа осталась за ним. Но Картер понимал – это лишь передышка. Майор Вос не отступит. А Марс только что дал понять, что он отнюдь не нейтральная сторона в этом конфликте.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь назойливым писком земных датчиков, тщетно пытавшихся осмыслить марсианскую аномалию, Картер ощутил в груди не просто решимость. Он почувствовал странное, почти дикое родство с красной планетой под ногами.

Марс был не союзником. Он был третьей силой, дикой картой в игре между колонистами и Земным Альянсом. И Картер только что научился этой картой играть.

Они не сдадутся. Не сейчас.

Они примут правила новой, смертельно опасной игры.

Планета, казалось, сделала им первую скидку.

Глава 7. Красная линия

Тишина, наступившая после толчка, была гуще и напряженней прежней. Майор Вос оправилась первой. Её лицо вновь затвердело в непроницаемую маску, но во взгляде плескалась ледяная решимость. Картер перестал быть для неё начальником базы. Теперь он – досадное препятствие.

– Ваша… оперативная реакция впечатляет, капитан, – произнесла она, будто выверяя каждое слово на весах аптекаря. – Однако это не отменяет необходимости инспекции. Неконтролируемая сейсмическая активность – именно та причина, по которой Земной Альянс должен взять управление станцией под особый контроль. Лейтенант Морс, – она повернулась к одному из техников. Тот откликнулся не шагом, а идеально синхронным поворотом головы, будто его шея была на шарнирах. – Сопровождайте доктора…