Нулевой образец

– Что мне делать? – отчаяно прошептал Артем.

– Беги. Этот проход ведет вниз. В старые ходы. Глубоко. Там… другие. Спящие. Но они не проснутся для тебя. Для тебя они – просто камень. Иди. Или останься и умри.

Сзади уже слышалось шуршание, в лаз полез кто-то из людей Глеба.

Хранитель вдруг поднял свою нераненую руку и резко, когтями, провел по собственной груди, рядом с химическим ожогом. Темная кровь брызнула. Он собрал ее на ладонь и, прежде чем Артем успел отпрянуть, с силой провел рукой по его лицу, по губам.

Мир перевернулся. Вкус – медный, леденящий, полный немыслимой энергии и древней, чужой памяти – заполнил его рот, горло, проник в каждую клетку. Артем почувствовал, как боль в ноге исчезает, сменяясь странным, пульсирующим жаром. Его чувства обострились до невыносимого предела: он услышал, как бьется сердце каждого человека снаружи, учуял десятки запахов крови, пота, металла, ощутил движение воздуха в пещере как физический поток.

– Это защита на время, – голос Хранителя был уже чуть слышен. – И печать. Теперь ты тоже в игре. Беги. И помни –   ищи исток. Там, где кровь течет из камня. Там ответы на вопросы, которые ты еще не задал.

Сильные руки схватили Артема за ноги и потащили назад из грота. Он не сопротивлялся. Он видел, как в проход вставляют стволы с сетями, как на Хранителя набрасывают сверкающую паутину, которая шипит при касании его кожи. Он видел, как Глеб Сергеевич входит в грот, и на его бесстрастном лице появляется выражение холодного, научного триумфа.

Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Глеба промелькнуло удивление, затем расчет. Он кивнул одному из своих людей в сторону Артема.

Последнее, что увидел Артем, прежде чем его вытащили на свет, где уже стояли прожектора и разворачивалась полевая лаборатория – это как Хранитель, опутанный сетями, медленно поднимает голову. Не на своих похитителей. А на него, Артема. И в тех бездонных глазах, полных боли и гнева, он прочел не проклятие, а поручение. И прощание.

Потом укол в шею. Ледяная волна, пожирающая тот странный жар, что бежал по его венам. И чернота, на этот раз – беспросветная и без сновидений.

Когда он пришел в себя, он лежал не в кузове внедорожника, а в знакомом помещении. Стеллажи с оборудованием, белые стены. Это была одна из чистых комнат «Керноса». Над ним склонился Глеб Сергеевич. В руках у него была та самая пробирка.

– Интересно, – мягко сказал Глеб Сергеевич, глядя не на Артема, а на темный субстрат в стекле. – Он дал тебе свою кровь. Чтобы спасти? Или чтобы сделать своим? Мы выясним. Теперь у нас есть и образец, и живой свидетель трансформации. Начальной её стадии.

Он наконец посмотрел на Артема. Его глаза были холодными, как всегда, но в них горел новый, жадный огонь.

– Добро пожаловать в проект «Феникс», Артем. Теперь уже по-настоящему. Ты больше не оператор. Ты – объект исследования. И, возможно, ключ к пониманию того, как приручить бессмертие.

Дверь чистой комнаты закрылась с тихим щелчком. Артем остался один, привязанный к кушетке. Но он не чувствовал отчаяния. Внутри него, под слоем химической заторможенности, пульсировала новая, чужая сила. И в памяти, как настойчивый сигнал, горели последние слова, услышанные не ушами, а чем-то иным:

Ищи исток. Там, где кровь течет из камня.

Глава 2

Сознание возвращалось к Артему волнами, каждая из которых приносила новое, непривычное ощущение. Сначала – звуки. Не просто гул вентиляции или далекие шаги. Он слышал скрежет металлической задвижки на двери лабораторного холодильника за двумя стенами. Слышал тихий диалог двух техников в коридоре, говоривших о результатах футбольного матча. Словно кто-то выкрутил регулятор громкости мира до предела, и теперь все звуки накладывались друг на друга, создавая оглушительную какофонию. Он застонал и попытался закрыть уши, но руки были мягко, но неумолимо зафиксированы ремнями у боков.

Затем пришли запахи. Резкий, едкий антисептик. Сладковатый запах пластика. Металлический привкус крови – своей? Чужой? И еще что-то тонкое, знакомое. Запах страха. Он исходил от него самого, пропитывая воздух вокруг. Но и другой запах, чуждый и пугающий – холодный, безэмоциональный запах Глеба Сергеевича, смешанный с дорогим лосьоном после бритья и чем-то еще, химически-стерильным.

Он открыл глаза. Ослепительный свет безламповых панелей на потолке заставил его зажмуриться. Больно. Слишком ярко. Он повернул голову – движение далось с трудом, мышцы были ватными, будто после долгой болезни. Он лежал на медицинской кушетке в знакомой чистой комнате «Керноса». Но теперь она была оборудована дополнительно: над ним нависали датчики на штангах, на груди и голове были закреплены электроды, а в вену на левой руке был введен катетер, подключенный к автоматическому инфузомату.

Его взгляд упал на стеклянную стену. За ней, в соседнем помещении, стоял Глеб Сергеевич, изучавший данные на планшете. Рядом с ним была Ирина. Она выглядела уставшей и напряженной, ее взгляд был прикован к мониторам, на которых пульсировали графики – ЭКГ, ЭЭГ, что-то еще.

Глеб заметил, что Артем проснулся. Он что-то сказал Ирине, та кивнула, не глядя, и Глеб вышел из соседней комнаты. Через минуту дверь в чистую комнату открылась, и он вошел. Он был в защитном халате, но без маски и перчаток.

– Доброе утро, или, точнее, добрый вечер, Артем, – сказал он своим ровным, лишенным интонаций голосом. – Как самочувствие?

Артем попытался ответить, но из горла вырвался лишь хрип. Он сглотнул. Голос звучал чужим, низким.

– Что… что вы со мной сделали?

– Мы стабилизировали ваше состояние, – ответил Глеб, подходя ближе. Он смотрел на Артема не как на человека, а как на интересный образец. – После контакта с Целью у вас наблюдался сильный тремор, тахикардия, скачки температуры. Вводили седативные и электролиты. Ваша биохимия сейчас необычна. Но стабильна.

– Он… Хранитель… – прошептал Артем.

Глеб едва заметно оживился.

– Хранитель? Он сам так себя назвал? Интересно. Мы пока обозначаем его как Объект Ноль-Один. Но «Хранитель»… Это многое объясняет.

– Где он?

– В безопасном месте. На специальном режиме содержания. Он представляет огромную ценность. Как, впрочем, и вы теперь.

Артем потянулся к воспоминаниям. Пещера. Темная кровь на его губах. Жар, сменившийся ледяным уколом.

– Его кровь… что она со мной сделала?

Глеб взял со столика планшет, провел по экрану.

– Пока рано делать окончательные выводы. Но изменения есть. Скорость регенерации тканей повысилась в несколько раз. Лейкоцитарная формула изменилась. Активность определенных участков мозга, отвечающих за обработку сенсорной информации, зашкаливает. Вы это, наверное, уже почувствовали. Слух, обоняние.

– Выключите свет, – хрипло попросил Артем. – Он режет глаза.

Глеб кивнул, не отрываясь от планшета.

– Гиперчувствительность к ультрафиолетовому спектру. Еще один маркер. – Он что-то ввел в планшет, и свет в комнате приглушился до мягкого, тусклого свечения. Артему стало легче.

– Ирина, – позвал Глеб, не оборачиваясь. Через стекло было видно, как она вздрогнула и подошла к интеркому. – Приготовьтесь к забору образцов для ПЦР и полного геномного секвенирования. И проверьте уровень порфиринов.

Ирина кивнула, ее лицо было каменным. Она не смотрела на Артема.

– Что дальше? – спросил Артем, чувствуя, как холодный ужас медленно заполняет его, несмотря на седативные. – Вы превратите меня в подопытного кролика?

– Нет, Артем, – Глеб отложил планшет и скрестил руки на груди. – Вы нам нужны в сознании и сотрудничающем. Вы – единственный, кто напрямую контактировал с Объектом Ноль-Один и получил инфицирование, если можно так назвать. Ваши субъективные ощущения, ваше восприятие мира теперь – бесценные данные. Вы – проводник в его природу.

– А если я откажусь сотрудничать?

Глеб снова взял планшет, вызвал на экран какой-то файл и показал его Артему. На экране была видеозапись с камеры наблюдения. Его квартира. Люди в черном, те самые, что приходили с оборудованием, проводят обыск. Один из них находит под ковриком фотографию – снимок его родителей, сделанный прошлым летом на даче под Воронежем.

– Ваши родители, Алексей Петрович и Людмила Семеновна, проживают по адресу… – Глеб зачитал точный адрес. – Пенсионеры. Живут скромно. У вашего отца проблемы с сердцем. Был микроинсульт два года назад. – Он поднял глаза на Артема. – Мир хрупок, Артем. Особенно для пожилых людей. Нестабильное давление, неожиданные падения… Аварии на дороге. Вы же не хотите, чтобы с ними что-то случилось из-за вашего непонимания ситуации?

Артем почувствовал, как все внутри него сжимается в тугой, болезненный комок. Это был не просто шантаж. Это была холодная, расчетливая демонстрация силы. Они знали всё. И могли всё.

– Я понял, – тихо сказал он.

– Отлично, – Глеб улыбнулся тонкими, бескровными губами. – Тогда начнем. Первый вопрос: что вы чувствовали в момент, когда он дал вам свою кровь?

***

Дни слились в однообразный, мучительный поток. Его перевели из чистой комнаты в нечто среднее между лабораторией и гостиничным номером где-то в глубине комплекса «Кернос». Комната без окон, с кроватью, душем и тонной оборудования для постоянного мониторинга. Он был подопытным, но с привилегиями «ценного актива». Ему приносили еду – пресную, диетическую пищу, которую он теперь едва мог есть. Вкус был отвратительным, как бумага, только некоторые продукты с высоким содержанием белка и железа вызывали слабый, едва уловимый интерес. Жажду утолял водой, но и она казалась безвкусной. Он начал понимать, что его тело меняется на фундаментальном уровне.

Ирина была его основным «смотрителем». Она приходила брать кровь, делать сканы, проводить тесты. Она была профессиональна, холодна и молчалива. Сначала Артем пытался встретиться с ней взглядом, передать что-то – благодарность за предупреждение, вопрос о том, что теперь. Но она избегала контакта. Лишь однажды, когда Глеб ненадолго вышел, а она настраивала УЗИ-сканер, она быстро, почти беззвучно шевельнула губами: «Терпи. Не провоцируй».

Его обучали контролировать новые чувства. Это было похоже на кошмар. Звуки сводили с ума, пока он не научился как-то фильтровать их, сосредотачиваясь на одном источнике. Запахи рассказывали целые истории о каждом, кто входил в комнату: страх, усталость, болезнь, ложь. Он чувствовал биение их сердец, как далекие, навязчивые барабаны. Сильнее всего билось сердце Глеба Сергеевича – медленное, ритмичное, как метроном.

Однажды ночью его разбудил новый импульс. Не звук и не запах. Это был импульс. Глухой, слабый, полный боли и ярости. Он исходил снизу, из-под земли. Он длился несколько секунд, а потом затих, оставив после себя ощущение пустоты и холода. Артем понял: это Хранитель. Он был где-то здесь, в этом же комплексе. И он страдал.

На утро Глеб пришел в приподнятом, насколько это было возможно для него, настроении.

– Сегодня важный день, Артем. Мы проведем первый контролируемый эксперимент по стимуляции ваших новых рецепторов.

Его привели в другую лабораторию, больше похожую на операционную. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое. Над ним – массивная установка с линзами и излучателями.

– Спектральный анализ показал аномальную активность в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, – объяснил Глеб, пока техники пристегивали Артема ремнями. – Мы начнем с малого.

Первые опыты были со светом разной длины волны. Яркий белый свет вызывал физическую боль, словно ожог. Но когда перешли к глубокому красному и затем к инфракрасному (который он, по идее, не должен был видеть), мир преобразился. Стенная панель, скрывавшая оборудование, стала для него полупрозрачной – он видел контуры труб и проводов за ней. Тела людей в комнате обрели призрачные ореолы разной интенсивности вокруг головы и груди – тепловые сигнатуры. Но это было не просто тепло. Он видел энергетические паттерны. Тусклые, едва заметные у техников. Более яркие и сложные у Ирины. И у Глеба был странный, ровный, холодный фон, будто его тело плохо излучало тепло, но при этом было насыщено какой-то иной, искусственной энергией.

– Феноменально, – прошептал Глеб, глядя на данные с датчиков, прикрепленных к Артему. – Он не только воспринимает ИК-спектр, но и интерпретирует его на уровне, недоступном обычным приборам. Его зрительная кора обрабатывает информацию, как тепловизор шестого поколения, совмещенный со спектрометром. Ирина, увеличиваем интенсивность. Дай чистый ультрафиолет, волна 320 нанометров.

– Это может повредить сетчатку, – тихо возразила Ирина.

– Его сетчатка уже не человеческая. Включай.

Мир снова перевернулся. Приглушенный свет лаборатории сменился ослепительным, невыносимым сиянием. Но не от ламп. Сияли следы. На полу, на ручках кресла, на халатах медиков – везде, где была органика, где были следы жизни, даже микроскопические, светились призрачные, переливающиеся пятна. Это было похоже на люминесцентную краску, но невероятно сложную. Он видел отпечатки пальцев, капли пота, частички кожи. И видел нити. Тонкие, светящиеся нити, тянущиеся от каждого человека в комнате. Они вились вокруг них, как туманная аура, но некоторые, самые яркие, уходили вниз, в пол. И одна из них, самая толстая и яркая, цвета старой меди и темного вина, уходила от него самого, пронизывала пол и терялась в глубине. Она пульсировала слабым, болезненным светом.

Артем закричал. Не от боли, а от перегрузки, от невозможности осмыслить этот новый, страшный слой реальности.

– Выключай! – скомандовал Глеб.

Свет погас. Артем тяжело дышал, перед глазами плыли цветные пятна. Но образ светящихся нитей, особенно той, что связывала его с чем-то внизу, не исчезал. Он теперь знал, что это было. Связь. С Хранителем. Кровная связь.

– Что вы увидели? – спросил Глеб, придвигаясь ближе, его глаза горели любопытством ученого, нашедшего новую закономерность.

– Свет… следы… нити, – выдохнул Артем.

– Нить? – Глеб нахмурился. – Опиши.

– Она идет от меня. Вниз. Она связана с ним. С Хранителем.

На лице Глеба Сергеевича появилось выражение глубочайшего удовлетворения.

– Парабиотическая связь. Энергоинформационный канал. Теории были верны. Ирина, немедленно готовим протокол «Ариадна». Мы будем картировать эти связи.

Вернувшись в свою комнату, Артем был опустошен. Они не просто изучали его. Они использовали его как инструмент, как сканер для поиска Хранителя и, возможно, других таких же. Его новая чувствительность была оружием в их руках.

Ночью он снова почувствовал импульс снизу. На этот раз не боль, а… призыв? Нет. Скорее, пробуждение внимания. Он сел на кровати, прислушиваясь уже не ушами, а чем-то внутри. И тогда, сквозь бетонные перекрытия, до него донеслась Мысль. Не слово. Образ. Вспышка.

Пещера. Глубоко. Вода, капающая с потолка. Камень в форме сердца. И трещина в нем, из которой сочится темная влага. Исток.

Образ был ясным, как память. И он сопровождался ощущением направленности. Не карты, а тяготения. Как стрелка компаса, которая вдруг ожила и указывает не на север, а на что-то иное, более важное.

Артем понял. Хранитель, даже будучи пленником, в камере, под воздействием каких-то подавителей, пытался что-то передать. То самое место, о котором говорил в пещере. «Ищи исток. Там, где кровь течет из камня».

Дверь в его комнату открылась. Вошла Ирина с подносом. Не с едой, а с набором пробирок и шприцев для вечернего забора крови. Она молча начала готовиться.

Артем смотрел на нее. В тусклом свете его «ночного» режима он видел ее тепловой ореол. Она была напряжена, ее сердце билось чаще обычного. И он видел нечто новое. Тонкую, едва заметную нить страха, что тянулась от нее к двери. К Глебу. Она боялась его.

– Ирина, – тихо сказал Артем.

Она вздрогнула, не глядя на него.

– Не разговаривайте со мной. Протокол.

– Он шантажирует меня родителями. А вас?

Ее руки на миг замерли. Она быстро, почти незаметно, покачала головой, продолжая набирать что-то в шприц.

– Ваша дочь, – продолжил Артем, полагаясь на интуицию и на те обрывки разговоров, что он слышал сверхчувственным слухом.

– Аня. Учится в медицинском в Питере. Красивая девушка. Посты в соцсетях о правах человека. Это может быть опасно. Особенно если кто-то намерен оказать на вас давление.

Ирина замерла. Потом медленно подняла на него глаза. В них был ужас, гнев и безнадежность.

– Что вы хотите? – прошептала она.

– Я хочу знать, где я. Где он. И как отсюда выбраться.

– Это невозможно. Комплекс находится под землей, на глубине двадцати метров. Есть только один лифт и одна лестница, ведущая наверх. Всё охраняется людьми Глеба. Они не обычные охранники. Они другие. Как вы. Но больше контролируемые.

– Другие? – Артем почувствовал ледяной укол.

– Объекты ранних стадий. Те, кто получил синтетические аналоги крови Объекта Ноль-Один. Они сильнее, быстрее, слушаются беспрекословно. Но они нестабильны. Им требуются регулярные инъекции стабилизатора. Без него они впадают в безумие и умирают. Глеб – их источник. Их бог. И тюремщик.

Артем понял масштаб. «Кернос» был не просто лабораторией. Это был инкубатор. Глеб создавал армию. Или инструменты.

– А Хранитель? Где он?

– На уровне минус три. Там специальный изолятор. Криогенная камера с титановыми стенками и полем, которое подавляет его активность. Он в состоянии анабиоза. Но не совсем. Его мозговая активность фиксируется. Иногда происходят выбросы. Как сегодня.

Сегодня. Значит, образ «истока» был не случайным.

– Он пытается что-то передать. Мне.

Ирина нервно оглянулась на дверь.

– Я ничего не знаю. И знать не хочу. Моя задача – следить, чтобы вы не умерли и не превратились в одного из них. – Она показала на шприц. – В этом – антидот. Частичный. Он замедляет трансформацию, подавляет некоторые побочные эффекты. Глеб приказал колоть вас ежедневно. Чтобы вы оставались вменяемым инструментом.

– А что будет, если не колоть?

– Вы начнете меняться быстрее. Возможно, сойдете с ума от голода. Или почувствуете истинный вкус крови. И тогда вас либо убьют, либо превратят в раба, как других.

Она быстро подошла, взяла его руку, протерла спиртом кожу над веной.

– Это ваш шанс, – прошептала она так тихо, что даже он с его слухом едва расслышал. – Пока вы вменяемы, пока вы можете думать. Найдите способ. Используйте то, что они в вас разбудили. Но будьте осторожны. Глеб знает всё. У него есть доступ к каждому датчику, каждой камере. Он почти не спит. Он всегда наблюдает.

Она ввела препарат. Холодная волна разлилась по вене, притупляя острые углы восприятия, приглушая внутренний голос, который шептал о голоде и о тянущей вниз нити. Мир снова стал более привычным, более плоским. Более безопасным и более тюремным.

Ирина собрала свои вещи и ушла, не оглядываясь.

Артем остался один. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как холодный антидот борется с огнем в его крови. Образ истока не исчез. Он был выжжен в его памяти. И он знал, что это не просто картинка. Это была цель. Ключ.

Но как выбраться из этой подземной тюрьмы? Как пройти мимо охранников-полувампиров, мимо камер, мимо всевидящего ока Глеба?

Он закрыл глаза, пытаясь уловить ту самую нить, что связывала его с Хранителем. В состоянии приглушенного восприятия она была едва заметна – тонкая, холодная струна, уходящая сквозь пол. Он мысленно потянулся к ней.

И в ответ получил не образ, а чувство. Древнее, как сами крымские горы. Терпение. Бесконечное, каменное терпение. Хранитель ждал. Ждал столетия. Он мог подождать еще. И еще одно чувство – слабая, едва мерцающая надежда. Надежда на то, что отмеченный, тот, кто получил кровь добровольно, а не через шприц, сможет сделать то, что не мог сделать он сам, скованный камнем и древними обетами.

Артем открыл глаза. В темноте его зрачки, адаптируясь, расширились, поглощая тот скудный свет, что был. Он видел каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в воздухе.

Побег был невозможен. Пока. Но подготовка к нему начиналась сейчас. Ему нужно было учиться. Учиться понимать свое новое тело, свои новые чувства. Учиться скрывать их от датчиков и от Глеба. Учиться слушать не только мир вокруг, но и тихий, древний голос крови, что текла в его жилах. Голос, который шептал о свободе, о мести и о тайне, скрытой в самом сердце Крымских гор. Там, где кровь текла из камня.

Дни уплотнились в рутину, где границы между экспериментом, сном и кошмаром были стерты. Артем стал механически выполнять то, что от него требовали: сидел в кресле под лучами спектрометров, описывал возникающие видения, давал бесконечные образцы крови, пота, слюны, клеток кожи. Он научился приглушать свои реакции, фильтровать сенсорный шум, чтобы не сойти с ума. И главное – он учился скрывать.

Он понял, что изменения в нем были не хаотичными. Они подчинялись некой логике, древней и чужой, но логике. Чувства обострялись вечером, достигая пика в глухую ночь, а к утру притуплялись. Его внутренние ритмы сместились. Дневной свет, даже приглушенный, вызывал вялость и раздражение. Ночью же он чувствовал прилив странной, холодной энергии. Именно ночью была отчетливей видна та самая нить, связывающая его с Хранителем. Она пульсировала, как слабый пульс, и иногда по ней пробегали всполохи – отголоски боли, ярости или воспоминаний.

Именно через эти смутные, чужие воспоминания он начал понимать. Он видел обрывки: горные тропы под звездами, которых уже не было на небе; лица людей в одеждах давно исчезнувших эпох, смотрящих на Хранителя со страхом и благоговением; каменные алтари, где дымилась жертвенная кровь не животных, а людей; и бесконечное одиночество, тянущееся сквозь века. Хранитель не был чудовищем из сказок. Он был реликтом, последним представителем древней, угасшей расы или биологического вида, который когда-то делил эту землю с людьми. И ему было больно. От ран, от плена, от воспоминаний.

Ирина была его единственным контактом с реальностью. Ее визиты стали ритуалом. Она приходила утром и вечером, делала укол «стабилизатора», брала анализы. Ее молчание было красноречивее слов. Но Артем научился читать микродвижения ее лица, улавливать изменения в запахе – легкую нотку тревоги, когда в коридоре были лишние шаги, или едва уловимую дрожь в руках после разговора с Глебом.

Однажды вечером, когда она вводила препарат, ее палец случайно дрогнул, и шприц вошел под неправильным углом. Артем вскрикнул от резкой боли – необычной, пронзительной. Ирина побледнела, ее глаза расширились от паники.

– Простите, я… – она замерла, глядя на каплю крови, выступившую на его коже.

В этот момент Артем почувствовал нечто новое. Боль быстро утихла, но на ее месте возникло влечение. Не сексуальное. Первобытное. Запах его собственной крови, смешанный с химикатами стабилизатора, ударил в нос, вызвав мгновенный, животный отклик во всем теле. Слюна наполнила рот, а в горле запершил странный, неутолимый голод. Он с трудом оторвал взгляд от капли, чувствуя, как его зрачки расширяются против воли.

Ирина отпрянула, прижав шприц к груди. В ее глазах читался чистый, неприкрытый ужас. Ужас перед тем, во что он превращался.

– Я… я сейчас принесу пластырь, – прошептала она и почти выбежала из комнаты.

Этот момент стал переломным. Не для него – для их молчаливого альянса. Она увидела монстра. И он увидел это в ее глазах. Когда она вернулась, ее профессиональная маска была восстановлена, но между ними повисло новое напряжение.

На следующий день Глеб объявил о новом этапе экспериментов.

– Мы переходим к фазе активного взаимодействия, Артем. Ваша связь с Объектом Ноль-Один – ключ к пониманию его когнитивных процессов. Мы будем усиливать ее.

Его перевели в другую комнату, смежную с огромной, герметичной камерой из толстенного стекла. За стеклом, в свете тусклых красных ламп, лежал Хранитель. Вернее, то, что от него осталось. Его поместили в крио-саркофаг, но не заморозили полностью. Он был прикован титановыми наручниками к столу, его тело покрывала сеть датчиков и трубок, по которым медленно циркулировала густая, темная жидкость – смесь седативов, миорелаксантов и чего-то еще, что подавляло его метаболизм. Его лохмотья сняли, обнажив тело, покрытое теми же мелкими трещинами, что и лицо, словно фарфоровая статуя, побывавшая в огне. Он был жив, но в состоянии глубокого, искусственного сна. Только его глаза, скрытые полупрозрачными веками, иногда двигались, следя за кошмаром, в который он был погружен.