Красный ЛМ

Угроза была реальной. Голодный, злой, невыспавшийся, Гриша наконец глянул на часы соседей – без двадцати одиннадцать!

Он похолодел. Опоздание было не просто серьезным – оно было катастрофическим. В гараже нужно было быть к восьми утра.

Гриша рванул на работу, одеваясь на ходу, и буквально скатываясь по лестнице. Выскочил из подъезда, не глядя по сторонам, и… с размаху налетел на человека в форме, чуть не снеся того с ног.

Фуражка слетела с головы милиционера и шлёпнулась на грязный весенний асфальт.

Григорий замер. Старый рефлекс сработал быстрее мозга. Он бросился поднимать фуражку, отряхнул её от пыли, машинально выправив кокарду, и, отдав ее хозяину, уже собрался было бежать дальше, бормоча извинения. Но тяжёлая рука вцепилась ему в рукав куртки.

– Постой, шустрый. Куда летишь? Погоди.

Гриша поднял глаза. Перед ним стоял старший лейтенант милиции – тот самый участковый, о котором только что говорила тетя Надя. Помятое лицо, синие прожилки на красном носу, и запах… Густой, удушающий шлейф алкогольно-лукового перегара ударил в нос. Сразу вспомнились каждодневные посиделки в патрульном УАЗике, традиционное окончание смены – пузырь на троих и нехитрая закусь.

– Ты из какой квартиры? Из 26-й? – участковый прищурился, не отпуская рукав. – Документики показывай.

– Гражданин начальник, я на работу спешу… Правда… – Гриша попытался вырваться мягко, но хватка была железная.

Мент уже зацепился. Жертва есть, значит, будет и охота. Он деловито выудил паспорт, нашёл под обложкой водительские права и техпаспорт на рабочую машину.

– Та-а-ак… ЗИЛ-130… – протянул участковый, разглядывая удостоверение. – Грузовой, значит. Это хорошо. Слушай, мне тут как-нибудь понадобится машина… на дачу там, то-сё…

Он поднял мутные глаза на Гришу:

– Жалобы, замечания есть?

– Не-а… – буркнул Гриша.

– Отсутствие жалоб не освобождает от ответственности! – участковый сцепил пальцы в знакомом, до боли знакомом жесте потирания купюр.

– Денег нет, начальник. Честно. Зарплату задерживают, штрафуют за опоздания… – Гриша картинно, с отчаянием посмотрел на пустую руку, где должны были быть часы.

Участковый сразу подобрался, сжался, как хищник перед прыжком. Добродушие слетело, остался только холодный расчет.

– Нету денег, говоришь? Совсем? А если обыск сейчас инициируем? В комнате твоей? Найдём чего-нибудь, а? Патрончик там, или пакетик? А может и сами дензнаки?

Чувство было Грише знакомо до тошноты. Шесть лет назад он сам, надевая такую же серую форму, точно так же кошмарил проходимцев у метро.

Он помнил это ощущение власти. Поначалу он был строго против, идеалист, несостоявшийся опер, отчисленный из школы милиции. Но старшина Рощин, старший экипажа, тогда посмотрел на него как на идиота: «Ты что, лучше других? Аристократ? Или у тебя жопа белая, не пачкается? Жить на что будешь, на оклад? А может ты вообще стукач? Таким в моем "бобике" не место, Ракитин. С говном смешаю»

И младший сержант Ракитин сдался. Начал брать. С подвыпившего забулдыги, с мужика, отливающего в кустах, с бабки, торгующей семечками у перехода. Помаленьку. Для них этот рубль – откуп от проблем, а для тебя – возможность купить колбасы, почувствовать, что ты не нищий. Брать он начал брезгливо, ненавидя себя, потом привык. Спустя два месяца – уже жизни без этого не видел. Вот и в тот роковой зимний день, когда вырвался со смены на обед домой, он настрелял уже с десяток рублей, а дома…

Нет.

Он запретил себе вспоминать то, что произошло тогда дома. Там была чернота.

Гриша встряхнул головой, отгоняя морок прошлого, и решил вывалить свой единственный козырь. Последний патрон.

– Начальник, не кипятись. Ну правда ничего нету. Я сам… из бывших.

– Чего? – участковый нахмурился.

– Сержант милиции.

Это произвело магический, размягчающий эффект. Словно они оказались в одной бане.

– Да ну? Где служил? В Москве?

– Ну да. ОБППСМ по Северо-Востоку.

– Серьёзно? – участковый перестал жевать губу и посмотрел с интересом. – А Саню Горькова знаешь?

Григорий лихорадочно прокрутил в голове картотеку лиц своего батальона. Десятки, сотни лиц… И нашел нужное.

– Водила со второй роты, что ли? Квадратный такой, полтора на полтора, вечно бушлат в масле? Он вроде женился в восемьдесят девятом, из деревни сала с центнер прислали, всему батальону раздавал.

– Он самый! – лицо участкового расплылось в улыбке, превратившись из маски палача в лицо обычного мужика. – Это ж моей жены брат! Вот тесен мир!

Они постояли дне минуты, перекинулись парой фраз за службу, за это сумасшедшее время, когда всё летит кувырком. Милиционер вздохнул и вернул Григорию паспорт.

– Ну, смотри, «коллега», – в слове уже не было угрозы, только усталость. – Денег нет – ладно, бог с тобой. Но прописка… Через неделю чтоб штамп стоял. Или на учёт поставлю. Ясно?

– Ясно, – кивнул Гриша, чувствуя, как с плеч спадает пудовая гиря.

Участковый уже развернулся уходить, но вдруг притормозил:

– И с работой тебе, я смотрю, не особо фартит. Завгар-то твой – конченный гондон. Платит хоть нормально? В прошлом году работяги ему хлебальник набили за кидалово, он сразу ко мне заяву катать прибежал, терпила. Держись там, сержант. Не лезь в залупу.

Это внезапное, грубое сочувствие от «собрата по форме» тронуло Гришу сильнее, чем любая жалость.

Опоздание на работу, разумеется, даром не прошло.

Завгар был в бешенстве. Видимо, снова с женой поругался или с похмелья маялся. Он орал так, что слюна летела, кривил рот, озаряя серый двор автобазы блеском стальных фикс:

– Ты кем себя возомнил, а?! Опоздал – штраф! Ещё раз – и вали на все четыре стороны!

В кабинете завгара из кассетника сипло пел Шуфутинский о том, что «лучше водку пить, чем воевать». Гриша поморщился. Он никогда не любил этот блатной надрыв, который теперь гордо именовали «русский шансон». Он всегда предпочитал мелодии и ритмы зарубежной эстрады – там была красивая жизнь, которой у него никогда не было.

Гриша поспешил к своей машине. Из-за позднего прихода все «вкусные» маршруты уже разобрали. Некоторые водилы уже по второму кругу брали путевки. А Грише досталась самая паршивая работа, объедки с барского стола.

Во-первых, без грузчика – таскать всё самому. Во-вторых – «развозка». Это значило мотаться по ларькам с продуктами. По узким, заставленным машинами улочкам, по тесным дворикам, где порой даже юркому «РАФику» тесно, нужно протискивать свой пузатый ЗИЛ с мебельным фургоном, в надежде никого не зацепить.

Он забрался в кабину, пахнущую бензином и пылью. Повернул ключ зажигания.

Тишина. Потом натужный вой стартера: Уиии… уиии…

Минута, две, три. Стартер крутил в холостую, захлебываясь и умирая.

Григорий ударил кулаком по "торпеде".

– Сука!

Еще неделю назад он просил местных слесарей глянуть машину.

– Мужики, сделайте что-нибудь, стартер вообще сдыхает, маслает по полчаса!

Но те, чумазые боги гаража с черными от масла руками, лишь развели ладонями:

– Запчастей нет, Гриня. Хочешь нормально ездить – дуй на Тушинский рынок, покупай сам, привози – поставим. За пузырь.

Гриша тогда отнекивался. Денег на запчасти не было, а бутылка водки за такую работу казалась роскошью – он и новый стартер сам мог поставить, и, что важнее, бутылку эту сам мог выпить…

Сейчас эта самонадеянность била его по лицу грязной тряпкой.

Выматерившись в три этажа, он все же решился на то, что так долго оттягивал – полез под сиденье. Вытащил тяжелую железную рукоятку – «кривой стартер». Вылез из кабины, и с остервенением вонзил железяку в зев мотора. Напряг спину, чувствуя, как хрустят суставы, и крутанул. Раз. Другой. Третий. Двигатель фыркнул, чихнул сизым бензиновым облачком, и нестройно забулькал на холостых, как старый, больной слон. Цилиндры работали вразнобой, машину трясло. Руки после такой "физкультуры" отваливались, спина ныла – а впереди ещё целый день таскания на своем горбу ящиков со спиртным.

«Вечером зайду к слесарям, поговорю серьёзно», – приказал себе Гриша, вытирая руки об рабочий бушлат. Но в глубине души он понимал – это дохлый номер. Три мастера на всю базу, и на совершенно разные машины, среди которых были как бензиновые – двадцать ЗИЛов и десяток ГАЗонов, так и дизельные – несколько КАМАЗов, МАЗы, и даже две или три ГДРовские ИФЫ. Люди пашут на износ. Любая лишняя работа для них – как плевок в душу, если она не подкреплена «жидкой валютой».

Он захлопнул капот, и вернувшись к кабине, забрался в нее, ухватившись за руль, оплетенный чьей-то заботливой рукой цветным телефонным кабелем – нелепая примета уюта в этой железной коробке.

С хрустом, едва не выломав рычаг, вогнал заднюю передачу. ЗИЛ дернулся и медленно попятился из тёмного зева гаража на свет.

Григорий смотрел назад, высунув голову в открытую дверь, лавируя между плитами, и даже не подозревал, что сегодняшний вечер изменит его жизнь кардинальным образом. Уже с завтрашнего дня он больше никогда в жизни не будет нажимать на тугие педали грузовой машины, и дергать расшатанную кулису коробки передач. Судьба уже ждала его на Мосфильмовской улице.

1.2. Последний куш

Дым в зале ресторана «Самарканд» стоял коромыслом, густой и сладковатый от дорогих сигарет, перемешанный с запахом жареного мяса и дорогого коньяка. Карим Мухамедович кивал через стол упитанному мужчине в дорогом пиджаке – их московскому партнеру, который хвастался, как лихо они провернули дело с составом мебели, «случайно» загоревшимся на товарной станции Москва-2.

– Чисто работа, Карим Мухамедович, чисто! – гудел партнер, сверкая золотыми коронками. – Страховщики отвалили, товар списан, всё как по маслу. Ваша доля – уже на счету.

Карим кивал, поднимал стопку, но взгляд его блуждал по залу. Он видел обычных людей. Молодую пару, смеющуюся над чем-то своим, семейство с двумя детьми, празднующее чей-то день рождения. Простая, нормальная жизнь. Та, что проходила где-то за пределами его мира, мира «стрелок», «общаков» и «разборок».

Пятьдесят шесть лет. Половина – по тюрьмам да зонам. Молодость – в погоне за авторитетом. Тогда семья была обузой. Лишним рычагом давления.

Он посмотрел на своего собеседника. Тот был «вором», настоящим, коронованным. Но Карим всегда был другим – авторитет, смотрящий, но не вор – налётчик, разбойник. Не брезговал «мокрыми» делами, действовал жестко. Это не сильно почиталось среди законников, но боялись его больше иного вора. И сейчас его слово в их среде весило много. Но что толку?

Перед глазами встал образ Погосяна-старшего. Тоже вор, авторитет. Но, вопреки всем «понятиям», обзавелся семьей. И сейчас у него дом – полная чаша, сыновья, внуки. А у тебя, Карим Мухамедович? Кто встретит тебя дома? Только тишина да стук собственного сердца.

Мысли прервал резкий кашель. Он вспомнил Дядю Ваню. Сурового, как скала, мужика, который одним своим взглядом мог остановить драку. А теперь – разбитый древний старик на Кипре. В пятьдесят восемь лет! Роскошная вилла стала его золотой клеткой. Сын? Тот сын, которого он не видел с брежневских времен? Не семья, а призрак.

И чего он добился? Денег? Да толку от них, когда даже поговорить по душам не с кем?

– Карим Мухамедович, вы меня извините, я к вам с одним дельцем, – чей-то голос вывел его из раздумий. Это был Витька-Лопата, вертлявый мужичок с хитрющими глазками. Он пристроился на соседний стул. – Дело чистое, золото. Спецсвязь.

Карим смотрел на него, почти не слушая. Но Витька, не дожидаясь интереса, выложил все детали. Дальний родственник-фельдъегерь, маршруты, график, даже готов подставить бок для легкого ранения – для убедительности.

Если отбросить эмоции… Лопата, конечно, шельма, но фартовые делюги он подкидывает. Куш не лям, но серьезный. Последний, прощальный.

Интерес, давно угасший, шевельнулся в его глазах.

– Ладно, – хрипло сказал Карим. – Обсудим подробнее. Завтра.

Витька просиял и сунул ему пачку «Lucky Strike». Карим отказался, вспомнив свои любимые «Космосы», оставленные в машине.

Он вышел на прохладный московский воздух, ища спасительной тишины после ресторанного гама. Подойдя к ларьку, он потянулся за деньгами и встретился взглядом с продавщицей. Молодая девушка, лет двадцати. И до боли знакомые черты… Лариска.

Господи, когда это было? Еще «Каштан» назывался, нынешний «Армянский дворик». Дядя Ваня общак там хранил. Залётные гастролеры… стрельба… Ирку тогда порезали, теперь она не наводчица Иришка, а сутенёрша «Ирка-резаная». А девочка… Лорка…

Перед ним всплыло лицо девятилетней девочки. Ее родители погибли тогда – отец от шальной пули, мать – от осколков витрины. А самой Лорке стекло выбило глаза. Он узнал об этом на допросе от оперуполномоченного, который бесился от бессилия – пришить Кариму было нечего. И тогда в его очерствевшем сердце что-то дрогнуло. Он разыскал ее в интернате и стал «дядей Костей», другом погибшего отца. Помогал деньгами, устраивал в лучшую музыкальную школу. Она, слепая, научилась виртуозно играть на скрипке. И он, матерый рецидивист, тайно приезжал на ее концерты, стоя в дальнем углу зала, и чувствовал, как что-то теплое и щемящее наполняет его пустую душу. Она стала его дочерью. Его главной тайной.

Его размышления прервал голос другого покупателя, стоявшего рядом. Молодой мужик в замасленном ватнике тыкал пальцем в витрину ларька:

– Девушка, сообразите мне «красный ЛМ»! Четыре штучки.

– Да не пачки, а штуки! – уточнил он, видя непонимание. – Я чё, на банкира похож?

Продавщица, которую он отвлек от каталога "Орифлейм", брезгливо поморщилась:

– Мы поштучно не продаем.

Карим, не глядя, достал из пачки несколько купюр и бросил на прилавок.

– Дайте ему четыре пачки, – буркнул он, забирая свои «Космосы». И, отвернувшись, сделал первую затяжку. Горький дым больше не приносил утешения. Только подчеркивал горечь его мыслей. Пора заканчивать. Это дело с золотом должно стать последним.

1.3. Четыре сигареты

День Григория как начался через пень-колоду, так и покатился под откос, громыхая ржавыми гайками.

Сначала всё шло терпимо, если не считать того, что кабина ЗИЛа вытрясала душу на каждой кочке. Но к этому он уже привык: за последние четыре месяца Гриша провёл в ней времени больше, чем в своей комнате в коммуналке.

Здесь было всё для скромного комфорта: старое верблюжье одеяло с засаленной подушкой для отдыха; подключенный к автомобильной сети кипятильник в литровой банке – на случай, если захочется погонять чаи в ожидании погрузки; и часы – приклеенный к железной торпеде на эпоксидку старый советский будильник «Слава».

Кабина обладала своим, грубым, мужским уютом. Вокруг люков была воткнута бахрома от старой скатерти, она же шла поверх дверей. В плафон освещения шприцем была впрыснута красная тормозная жидкость «БСК», создавая по вечерам ощущение нахождения в неком порочном будуаре с розовато-малиновой подсветкой. По периметру огромного, изогнутого лобового стекла под уплотнитель были вставлены копеечные монетки – при самых скромных подсчетах, туда ушло рубля три, не меньше.

Григорий даже вынашивал план обить ледяное железо кабины изнутри ковром – видел такой шик у камазистов. Он уже прикидывал момент, чтобы незаметно вынести из коммуналки настенный «пылесборник»: если его грамотно порезать, то хватит ещё и на отличные, тёплые накидки на сиденья.

За этими размышлениями о благоустройстве своего «рабочего кабинета» пролетело пару часов. Но стоило ему забраться на Северянинский мост, в самое узкое его горлышко, как под капотом раздался звонкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Тяга пропала, из-под капота повалил пар.

– Твою ж мать! – взвыл Гриша, чудом выруливая к отбойнику накатом.

Порвался ремень компрессора и помпы. Ошмётки резины, дымясь, валялись на блоке цилиндров. Запасного, конечно же, не было – завгар экономил даже на ветоши. Следующий час превратился в ад. Гриша, чёрный от копоти, метался по мосту, голосуя каждому проезжающему ЗИЛу, ЛАЗу, даже редкой грузинской «Колхиде» – он знал, что двигателя у них одинаковые – карбюраторные «восьмёрки».

Водители проносились мимо, обдавая его выхлопными газами и грязью. У тех редких, что останавливались, не было нужного размера. И лишь десятый, седой водитель «ЛИАЗа», сжалившись или увидев отчаяние в глазах коллеги, тормознул и за просто так подарил ему пару бэушных, но живых ремней.

Григорий хотел было сунуть тому в руки банку тушёнки, но автобусник посмотрел на него, как на умалишённого. Шоферское братство все ещё жило по принципу: «Сегодня помог ты – завтра помогут тебе».

Но ЗИЛ не сдавался. Заменив ремень и запустив мотор, Гриша обнаружил, что стрелка манометра лежит на нуле. Тормозов нет. Где-то в системе сифонил воздух.

Ещё полчаса он ползал под грязно-серым брюхом грузовика, слушая предательское шипение, пока не нашел лопнувший патрубок. Пальцы закоченели, сбитые костяшки кровоточили. К счастью, под сидением в груде хлама нашелся кусок шланга и пара ржавых хомутов.

Когда он наконец тронулся, его колотило от напряжения и ненависти. К этому проклятому ЗИЛу, к завгару с его фиксами, к самому себе.

К ларьку на Мосфильмовской он прибыл около шести вечера. Сумерки уже сгущались, холодный ветер гонял по асфальту мусор. Гриша остановился, откинулся на спинку и закрыл глаза, чувствуя, как гудят руки от вибрации руля.

В голове билась одна мысль: курить.

Если он сейчас не затянется, сердце просто остановится. Три сигареты, стрельнутые на прошлой точке, давно сгорели, оставив лишь ностальгические воспоминания о приятном аромате их дыма.

Он вылез из кабины, хлопнув дверью с таким звуком, будто выстрелил в висок, и поплёлся к светящемуся окну коммерческого ларька

У витрины стоял невысокий худощавый мужчина. Гриша, даже в своём измученном состоянии, по старой ментовской привычке «срисовал» его мгновенно

«Та-а-к… Прикид серьёзный. Кожаное пальто на меху, турецкое или югославское. Мне на такое год баранку крутить, и то не жрать при этом. Лет пятьдесят-пятьдесят пять… Курит “Космос”, но держит сигарету не как интеллигент, а как…

Гриша скользнул взглядом по профилю незнакомца. Лицо было сложным. Невозможно было сходу прилепить национальность. То ли москвич в пятом поколении, впитавший в себя кровь всей империи, то ли чуваш, то ли прибалт с примесью юга. Но миндалевидный разрез карих глаз с тяжёлым, оценивающим прищуром и горбатый нос, явно не раз свернутый в уличных драках, выдавали в нём человека, который привык бить первым

«Татарин, – решил про себя Гриша. – Или башкир. Точно, татарин. Скулы грубые, глаза цепкие»

Незнакомец поднёс сигарету к щербатому рту, и рукав пальто чуть задрался. Гриша увидел тыльную сторону ладони. На синюшной, старческой коже отчётливо синело татуированное солнце с чайками, а внизу под ней угадывалась надпись слегка корявым шрифтом: ВОРКУТА. А на фалангах – перстни. Не золотые, нет. Наколотые. «Совершил убийство», «отбыл срок от звонка до звонка», «судим за разбой». Чуть ниже них – увенчанные коронами буквы: БАРС. Это не любовь к животному, это аббревиатура – "Бей актив, реж сук"

Гриша внутренне подобрался

«Не коммерс это. И не барыга рыночный. Это волк. Матёрый, старый волк. Уголовник старой закалки. Особо опасный рецидивист. Такому человека шлепнуть – что высморкаться. И взгляд у него такой… Сквозь тебя смотрит. Будто прикидывает, сколько ты весишь и глубокую ли яму под тебя копать придётся»

Татарин стоял неподвижно, глядя куда-то поверх крыш, абсолютно игнорируя присутствие рядом чумазого шоферюги. Для него простой работяга в промасленном бушлате значил не больше, чем муравей, ползущий по бордюру

Григорий подошёл к окошку, стараясь не встречаться взглядом с уголовником, и постучал в стекло монетой

– Девушка! Будьте любезны… Сообразите мне «Красный ЛМ». Четыре штучки. Да не пачки, а штуки! Я чё, на банкира похож

Гриша понимал, как жалко он выглядит. В кармане болталась мелочь, которой, если повезёт продать сцеженную с ЗИЛа канистру бензина, хватит на пару чебуреков и бокал разбавленного «Жигулёвского». А завтра…

«А это уже проблема завтрашнего меня», – привычно успокоил он себя

Продавщица, дебелая блондинка с начёсом, недовольно оторвалась от изучения каталога «Орифлейм». Яркие картинки красивой жизни явно интересовали её больше, чем грязный водила

– Мы поштучно сигареты не продаём! – рявкнула она, даже не глядя на Гришу. – Чё, читать не умеешь? Бери пачку или вали отсюда! Не загораживай витрину

– Слушай красавица, ну по-человечьи, а… Уши горят уже… – Гриша посмотрел на витрину – самые дешёвые сигареты, "Ява" в мягкой пачке, стоили шестьсот рублей. Он начал судорожно хлопать по карманам фуфайки, надеясь на чудо. Может, завалялась где сотка-другая

Пальцы нащупали лишь обрывок тряпки, гайку и спички. Денег было ровно четыреста рублей. На четыре хорошие сигареты, или пол-пачки дряных

Стыд, горячий и липкий, ударил в лицо. Он, бывший сержант милиции, один блеск его начищенных сапог которого заставлял трепетать всех уличных бродяг, вынужден стоять вот так, перед бабой, перед этим уголовником в кожанке, и побираться

И вдруг он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как могильная плита

«Татарин» медленно повернул голову. Его пустые, равнодушные глаза скользнули по грязному бушлату, по грязным рукам Гриши, по его чумазому лицу… и вдруг замерли

Что-то дрогнуло в этом ледяном спокойствии. Зрачки незнакомца расширились. Он смотрел не на одежду, а в лицо Гриши. Смотрел так, словно увидел призрака. Сквозь мазут и усталость, сквозь гримасу унижения, он с поразительной ясностью увидел другое лицо. Черты, которые он знал много лет назад.

Не говоря ни слова, «Татарин» сунул руку в карман пальто. На свет появились две хрустящие розовые бумажки – пятитысячные купюры. Солидные деньги для Гриши. Он небрежно, словно мусор, бросил их на металлический лоток.

– Дайте ему четыре пачки «ЛМ».

Продавщица моментально сменила гнев на милость, засуетилась, хватая деньги.

– Ой, сейчас, минуточку… Конечно…

Гриша остолбенел. Он перевёл взгляд с денег на благодетеля.

– Э-э … Благодарствую, бать… – ошеломлённо пробормотал он, прижимая пачки «ЛМ» к груди как драгоценность. – Но мне отдавать вам нечем. Получка не пойми когда, завгар – гнида… Вас может подвезти куда надо? Я на ЗИЛу, вон стоит. Подкину без бэ, хоть на край света… Вам бензин надо? У меня правда семьдесят шестой, но вдруг…

Из окошка высунулась рука со сдачей.

– Мужчина, сдачу заберите!

Но Карим не ответил ни ей, ни Грише. Он даже не посмотрел на деньги. Он смотрел только на парня. Смотрел пристально, изучающе, сканируя каждый сантиметр. Это был взгляд не доброго старика, а хирурга, решающего, где резать. Или снайпера, просчитывающего упреждение на ветер.

– Тебя как зовут-то, парень? – спросил он.

Голос у него был низкий, с едва уловимой хрипотцой, скрипучий, как несмазанные петли тюремных ворот.

Вопрос повис в холодном воздухе. Простой, бытовой вопрос, но от него у Гриши похолодело под ложечкой. Волоски на загривке встали дыбом – так бывает, когда в лесу чувствуешь на себе взгляд зверя. В этом жесте, в этой покупке не было жалости или милостыни. Это было что-то другое.

Что-то опасное и неотвратимое, словно сухой металлический щелчок взведённого курка.

Почему-то Грише показалось, что прямо сейчас его жизнь, та самая унылая, безнадёжная дорога, по которой он плёлся на сломанном грузовике, резко свернула в тёмный, незнакомый переулок.

И обратного пути уже не было.

– Гриша, – выдохнул он, сам не зная, зачем отвечает.

1.4. Второго шанса не будет

– Григорий, значит… – протянул незнакомец, пробуя имя на вкус, словно проверяя его на прочность. – Хорошее имя. Сильное.

Гриша напрягся. Ментовской инстинкт, заглушенный четырьмя годами тюрьмы и выживания в нищете, вдруг проснулся и забил тревогу. Этот мужик не просто прохожий. И не просто уголовник. От него веяло властью, той самой, тяжёлой и липкой, от которой обычному человеку хочется бежать без оглядки.

– А вы, собственно, кто? – буркнул Гриша, пряча пачки сигарет по карманам ватника.

– А мы, собственно, твои новые друзья, Гриша. Если ума хватит, конечно, – незнакомец кивнул в сторону огромного темно-синего «Мерседеса» в 126-м кузове, припаркованного в тени деревьев, словно сухопутный крейсер. – Присядем? В ногах правды нет, а дело есть. Базар один к тебе есть. Приватный. Работа одна, так скажем.

Гриша оглянулся на свой умирающий ЗИЛ, потом на тепло светящийся салон иномарки. Холод пробирал до костей, а там – другой мир.

– Ладно, – выдохнул он. – Только недолго. Машина стынет.

Григорий решил, что это какие-то новые «клиенты», которым нужна грузовая машина. Сунув руки в карманы фуфайки, он по-деловому подошёл, к роскошной иномарке, и постучал костяшкой пальца по стеклу.