Красный ЛМ

Но почти сразу же его пронзил острый, ревнивый укол.

«Вот как о нём говорят. Спаситель, благодетель. Папаша‑герой. А когда про тебя люди будут так говорить, Григорий? Или о тебе будут говорить только как о сыне своего отца? Как о бледной тени, живущей чужими заслугами?»

Эта мысль вонзилась в его самолюбие острее любого ножа. Он сжал стакан так, что тот едва не хрустнул в пальцах, и залпом проглотил водку. Он хотел не наследовать. Не быть вечным «сыном Вани». Он хотел стать. Стать тем, кого будут вспоминать не по родству, а по делам. Превзойти тень отца, заставить всех говорить его имя с таким же трепетом и уважением.

Бакинский, стоявший неподалёку и делавший вид, что рассматривает танцующих девчонок, одним краем глаза наблюдал за ними. Когда Ирка отвернулась, чтобы затушить сигарету, он уловил в лице Гриши эту перемену – смешение гордости, боли и злой решимости. Внутри у него холодком шевельнулось:

«Вот теперь и начнётся по‑настоящему, Джанавар…»

Этот вечер, начавшийся с показной роскоши у Бахи и продолжившийся в этом убогом, пропитанном пороком и развратом «доме отдыха», лишь подливал масла в огонь его амбиций Джафара. Он видел вокруг не лоск и власть, а грязь, боль и унижение, на которых всё это держалось. Бабы, которые смеются не потому, что смешно. Мужики, которые платят не за радость, а за иллюзию власти. Хозяева, которые считают себя богами, сидя по горло в дерьме.

И он решил, что будет не тем, кого бросают в это дерьмо, а тем, КТО бросает спасательный круг. Тому, кому потом будут говорить: «Если бы не он, я бы давно лежал в канаве».

Только так он сможет стать больше, чем просто сын. Только так он сможет заставить всех забыть, кем был до этого.

Глава 6. Белая роза

6.1. Белая роза

Прохладный воздух апрельского утра был свеж и пьянящ. Григорий сидел за старым, потрескавшимся от времени и непогоды деревянным столом, стоявшим в глубине двора. Перед ним дымилась кружка крепкого чая, который он с непривычки заварил покрепче – в московских общагах о таком и не мечтали.

Вчерашний вечер, «культурная программа» от пацанов, оставил в душе неприятный осадок. Дымное казино Бахи с его приторной вежливостью и хищными глазами, бордель Ирки-резанной с ее вымученными улыбками и тошнотворным смрадом разврата— все это было частью «дела», холодным, грязным бизнесом. Ничего общего с шикарной бандитской жизнью, которую он видел в кино, и так яростно мечтал увидеть. Лишь серая, будничная грязь.

Он откинулся на спинку скрипящей скамьи и впервые за долгое время просто огляделся. Дом, доставшийся ему от отца, был монуметальным – крепкое двухэтажное строение с примостившимся сбоку кирпичным гаражом. И главное – его окружала жизнь.

Взгляд скользнул по старым, приземистым яблоням. Их ветви, еще голые, но уже с набухшими почками, тянулись к бледному солнцу. А над головой, оплетая весь двор ажурным кружевом, вились лозы винограда. Они тоже просыпались, готовясь выпустить первые листья.

И тут его осенило. «Отец… Он был не только лидером, “Дядей Ваней”, грозой Шелгинска. Он был еще и хозяином. Хорошим хозяином».

Григорий вглядывался в кору яблонь, в аккуратно подвязанные лозы. Это требовало времени, заботы, терпения. Каждую весну подрезать, каждое лето поливать, каждую осень собирать урожай. Это была работа, не сулящая сиюминутной выгоды, но приносящая плоды через годы.

«Или… кто-то делал это для него?» – мелькнула крамольная мысль. Может, какая-нибудь из его многочисленных «подруг» или нанятый садовник? Но нет, во всем здесь чувствовалась мужская, твердая рука. Четкий порядок, лишенный вычурности, но исполненный заботы о том, что тебя окружает.

Он представил отца – не того сурового бандита с чужих рассказов, а человека. Человека, который после каких-то кровавых «стрелок» или напряженных переговоров приходил сюда, в тишину своего двора, брал в руки секатор и подолгу возился с этими лозами. Может, именно здесь, за этим столом, он обдумывал свои ходы, глядя на засыпающий сад.

И эта простая, почти бытовая картина вызывала в Грише странное, щемящее чувство. Чувство утраты чего-то, чего он даже не успел узнать. Он вырос с образом отца-предателя, бросившего семью. А здесь, в этом дворе, он видел следы человека, умевшего создавать и хранить.

Снова перед глазами встал образ матери, не желавшей ему рассказывать о нем.

Образ женщины, вычеркнувшей из жизни отца своего ребенка, едва узнав, что он бандит.

И точно так же вычеркнувшей потом из жизни этого же сына, попавшего в тюрьму.

Григорий вспомнил их общую фотографию, которую нашел под стеклом на столе в отцовском кабинете. Мать обрезала Ивана Громова из такой же фотографии. Наверное, сейчас и его самого пообрезала на всех фотографиях.

Он сделал глоток горячего чая. Пахло землей, талым снегом и древесной корой. Пахло весной. Пахло жизнью, которая, несмотря ни на что, продолжалась. А он сидел в самом центре этого тихого, упорядоченного мира, унаследованного от загадочного отца, и чувствовал себя абсолютно чужым. Посторонним на собственной земле.

Эта мысль была горькой, но в ней таилась и какая-то надежда. Может, если он поймет, кем был его отец на самом деле, он поймет и то, кем может стать он сам.

И тут же в памяти резко всплыл другой образ из вчерашнего дня. Не воровской, не подпольный. Светлый. Аделина. Всего пятнадцать минут непринужденной беседы в ее палатке на рынке, а впечатление – как от глотка свежего воздуха после удушливой атмосферы казино. Умная, с острым, насмешливым взглядом, чувствовалась в ней какая-то внутренняя сталь. Она не была похожа на всех этих девок, крутившихся вокруг «пацанов».

И с этой мыслью на него накатила волна панической неуверенности. «Интересная женщина. Умная. Деловая. И куда ее, дурак, вести в этом захолустье? В шашлычную Дяди Жоры, на опостылевшем ей до тошноты базаре?! Ты не очаруешь, а окончательно разочаруешь ее. Она не те приехавшие покорять Москву колхозные клухи, которым «Сникерс» купи – и на все согласна. К этой женщине нужен тонкий подход. Изысканный».

В голове, словно щелкая переключателем, загорелась идея. «В армянский ресторан! Тот самый, «Армянский дворик». Говорят, там все по-богатому. Кавказское гостеприимство, живая музыка… Точно!»

Но эйфория длилась недолго. Трезвый взгляд упал на его собственную одежду – спортивный костюм, украденные у Эдика джинсы и кожаную куртку, купленную на первые деньги Карима. «А в чем? В джинсах и кожанке в ресторан?! – с внутренним сарказмом укорял он себя. – Ты бы ещё в спортивках туда пошел, Ракитин. Нужен костюм. Хороший, дорогой. И машина… «Волга» батина сойдет, она хоть и не «Мерседес», но солидно выглядит, всяко лучше, чем на такси. И…»

Он замер, и по его лицу расплылась почти мальчишеская улыбка. «И цветы. Обязательно цветы. Красные розы! 25 штук! Нет… белые! Более элегантно. Хотя…» Он вспомнил какую-то давно услышанную романтическую байку, и его осенило. «Нет! 24 красных и одна белая! Чтобы сказать: «В мире много красивых женщин, но среди всех ты – лучшая, единственная и неповторимая, как эта белая роза среди красных».

Он представил ее лицо, ее удивление, возможно, даже смущение. И в этот миг все – и вчерашнее разочарование, и давящее наследие отца, и тревоги нового статуса – отступило. Осталась лишь одна, простая и ясная цель: купить костюм, помыть «Волгу» и заказать те самые, идеальные розы. Впервые за долгое время он чувствовал не злобу, не расчет и не тоску, а предвкушение. Предвкушение чего-то настоящего. Не запах витающих впереди денег или риск бандитской работы, перед ним парила возможность… Любви.

Погруженный в эти мысли Джафар накладывал ливерную колбасу на черный хлеб, когда возле двора, отвратительно визгнув уставшими тормозами, остановился потрёпанный УАЗик цвета хаки.

Из-за руля вышел Карим, одетый в потертую телогрейку и старую шапку "Олимпиада-80". На пассажирском сиденье сидел Михундей в таком же непритязательном виде.

– Собирайся, – кивнул Карим при рукопожатии. – Дело есть.

– На рыбалку едем, что ли? – удивился Джафар, доедая бутерброд.

– За березовым соком, братан, – усмехнулся Михундей, поправляя на своем мощном торсе телогрейку, которая казалась на нем маловата.

6.2. Березовый сок

Они проехали километров сорок на север, въехав, как Григорий понял, в другую область. Карим внимательно изучал окрестности, Михундей, пересевший назад, всю дорогу сжимал кистевой эспандер, время от времени останавливая свою тренировку и прося Григория независимым взглядом оценить степень своей мускулатурной развительности.

Наконец, УАЗик, подпрыгивая на ухабах, свернул с асфальта на узкую просёлочную дорогу, зажатую с двух сторон голыми, мокрыми от апрельской сырости берёзами. Их белые стволы стояли частоколом, словно безмолвные свидетели. Карим заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под его сапогами, когда он вышел. Место было глухое, безлюдное, идеальное для дел, о которых не рассказывают.

– Завтра будет серьёзная работа, мужики, – начал Карим без предисловий, подбирая с земли сухую палку. Он чертил ею на влажной земле, словно полководец, разрабатывающий стратегию. – Нужно угнать неприметную машину. «Копейку» или «Москвич». Вот здесь, на этом повороте, мы перекроем проезд – будем делать вид, что машина сломалась.

Он ткнул палкой в нарисованный квадрат:

– Джафар, ты будешь возиться у капота. Ты – приманка. Я с Мишей – у багажника. Когда подъедет наш «ГАЗ‑53», из кабины выйдет наш ментяра по имени Стёпа. Я его легко раню в ногу, для убедительности. В этот момент Михундей блокирует шофёру путь своей тушей.

Карим посмотрел на Джафара. Тот слушал, впитывая каждое слово, но в его глазах читалось напряжение.

– Как только Стёпа будет нейтрализован, мы с тобой идём к фургону. Под стволами заставляем охрану отдать груз. Быстро, без разговоров. Потом – протыкаем колёса «газону», прыгаем в нашу тачку и – айда в лес.

Он провёл палкой по зигзагу, уходящему в чащу:

– Там, на просеке, на заранее угнанной второй машине нас ждёт Бакинский. Перегружаем добро, первую тачку сжигаем и уезжаем. План простой. Нельзя обосраться, мужики.

Джафар, слушая, чувствовал, как по спине бегут мурашки, смешиваясь с приливом адреналина. План был дерзким, но чётким. Он выдохнул и задал вопрос, который его глодал:

– Карим, а они… вооружены?

Карим хмыкнул, ломая палку о колено.

– Пистолеты и один калаш на четверых. Обычный набор для такой перевозки.

Джафар ощутил холодный комок страха под ложечкой. Автомат менял всё.

– А если… они палить начнут? – его голос прозвучал чуть выше обычного.

Карим посмотрел на него тяжёлым, испытующим взглядом, но в его глазах не было насмешки. Он видел естественный страх новичка.

– Не начнут, – отрезал он спокойно и обречённо. – Со Стёпой договорено всё. Он свой. Это спектакль. «Берёзовый сок». Но стволы у нас тоже будут, с голой жопой на амбразуру не полезем.

Эти два слова – «Берёзовый сок» – прозвучали как пароль. Кодовое название операции, означавшее, что один из своих всё подстроил. Страх в глазах Джафара начал медленно отступать, сменяясь азартом.

– А что за груз в «газоне», Карим? – снова спросил он, уже увереннее.

Карим носком ботинка стёр свою схему с земли, медленно обвёл их обоих взглядом – суетливого Джафара и молчаливого Михундея, – и на его лице появилась редкая, хищная ухмылка. Золотые коронки блеснули в сером свете дня. В глазах Джафара вспыхнул тот самый огонёк, который Карим ждал – не просто интерес, а жажда. Жажда своего куска.

– Хороший груз. Очень хороших денег стоит.

Больше ничего объяснять не требовалось. Этой фразы было достаточно. Все трое – старый волк, молодой хищник и молчаливый медведь – ощутили одну и ту же волну уверенности в завтрашнем успехе. Воздух пах влажной землёй, весной и приближающейся добычей. Пахло большими деньгами.

Карим открыл заднюю дверцу и вытащил две алюминиевые канистры, всучив одну Джафару, а вторую – Михундею.

– Идите, сока наберите, а то, в натуре, будто зря ехали. Смотрите, сколько банок понаставили вокруг. Всё не выливайте только, не мы ставили. Людям тоже оставьте.

Березняк вокруг был утыкан трёхлитровыми банками. В коре у многих деревьев торчали вбитые ещё с осени железные трубочки, по которым в стекло медленно капал прозрачный, как вода, сок.

– Во, сервис, – хмыкнул Михундей, подмигнув. – Натуральный продукт, бля, от матушки природы. Без нитратов.

Они разошлись к стволам. Григорий снял первую банку, осторожно перелил сок в канистру. Жидкость прохладно плеснулась внутри, пахло сырым деревом и чем‑то детским, забытым.

– Слышь, Джафар, – донеслось из‑за соседней берёзы, – ты в Москве у себя вообще берёзовый сок пил хоть раз? Или у вас там одно шампанское по утрам?

– В общаге наше шампанское – краснодарский чай из подгоревшего чайника, – буркнул Джафар. – Какой, нахер, сок. Мать иногда могла достать, но брала в основном томатный, а я терпеть его не могу. Заставляла пить стаканами, для здоровья полезно.

– Ну, вот, видишь, а тут у тебя, – Михундей потряс банкой, – санаторий, бля. Курортное лечение. Свежий воздух, природа…

Минут через десять обе канистры оказались почти полными. Михундей, довольный, подхватил обе – по десять литров каждая – в руки, поднял, как гантели, и, поворачиваясь к машине, пошёл назад, нарочито раскачивая их, качая на ходу бицепсы.

Карим, закуривая у капота, скосил на него глаз, усмехнулся:

– Смотри, Мишаня, ещё чуть‑чуть перекачаешь мышцу – и лопнешь к хуям. Кто меня тогда от всяких уродов прикрывать будет?

– Телки без ума от мощного мужского торса! – не услышав его прикола продолжал Михундей, ещё сильнее напрягая руки. – Видал, как Шварц в «Коммандо»? Вот это я понимаю – мужик! Сильвестр тоже неплох.

Григорий, шагая рядом, держа сигарету в одной руке, другой демонстративно хлопнул по карману куртки:

– Телки, Мишаня, без ума вот от этого, – он снова шлёпнул по карману. – Чем у мужика бумажник толще – тем больше баб вокруг него. А бицепс у тебя или пузо – им до лампочки. Правильно говорю, Карим Мухамедович?

Михундей расхохотался, не переставая «качать» сок:

– За деньги любой дурак может, – глянул он на него с ухмылкой. – Без обид, братан. Настоящий кайф – когда и сотку жмёшь, и баба сама к тебе липнет, не за бабки, а за вот это, – он гордо дёрнул плечами.

– Сотку жать будете завтра, если всё по плану пойдёт, – отрезал Карим. – Всё, спортсмены, хорош цирк устраивать, грузитесь.

После рекогносцировки УАЗик, подпрыгивая на колдобинах, катил обратно в Шелгинск. Джафар, глядя в запылённое стекло на уходящий лес, мысленно уже был в городе. В его голове крутились обрывки фраз для предстоящего свидания, он представлял, как всё пройдёт.

Наконец, он нарушил молчание, обращаясь к Кариму, который молча курил, стряхивая пепел прямо на пол салона:

– Скажи, Карим, а где тут у вас… приличный костюм достать можно? Ну, типа таких, как ты носишь.

Карим медленно повернул к нему голову, оценивающе оглядел его спортивный костюм, и в уголках его глаз заплясали смешинки:

– Чё, надоело в трениках бегать? – он хрипло рассмеялся. – Наконец‑то. А то выглядишь как шпана какая‑то. Вот, Мишаня, – он ткнул пальцем в сидевшего на заднем сиденье Михундея, – бери пример с человека, чувство вкуса и стиля что надо! А ты даже на свадьбу в адидасе пойдёшь!

Михундей лишь фыркнул:

– Да манал я эти ваши «спинжаки»! Мне в спортивках зашибись! Я за шесть лет в армии заебался эти галстуки с рубахами гладить и стрелки выводить.

Все коротко рассмеялись. Но Михундей, уловив задумчивое выражение лица Джафара, присвистнул.

– Слышь, братан, погоди. Ты на свиданку, что ли, костюм‑то напялить собрался?

Джафар смущённо потупился, будто школьник, пойманный на невинной шалости.

– Ну… есть одна знакомая. Хочу в ресторан пригласить. В «Армянский дворик», что ли.

Михундей оживился, как будто ему сообщили самую интересную новость за месяц.

– Вооо! Красавчик! – он свистнул. – Видали, Шеф? Две недели как в городе, а уже подругой обзавёлся! Не тяни, колись, я её знаю?

Джафар пытался отшутиться, сделать вид, что это несерьёзно, но Михундей не унимался. В шутку он ткнул Джафара кулаком в плечо, по‑дружески, но крепко.

– Не перестану, пока не расскажешь! Давай, выкладывай!

Поддавшись на напор и общее настроение, Джафар сдался, стараясь говорить как можно небрежнее:

– Да Аделина там… с рынка. Вроде интересная барышня.

– Аделька? – лицо Михундея расплылось в одобрительной ухмылке. – О, она чёткая, внатуре! Вылитая Наташа Королёва, я тебе говорю! Толковая деваха, дело своё знает. Сам бы подкатил, да не хочу заморачиваться – ей серьёзные отношения нужны. Не моя тема.

Пока Михундей развивал свою теорию о «темах», Карим, сидевший за рулём, молча слушал. Его мозг уловил не просто интерес в голосе Джафара, а что‑то большее – ту самую уязвимость, которая в их мире была смертельно опасной.

Когда веселье немного утихло, Карим сказал, не отрывая глаз от дороги. Его голос прозвучал спокойно, но веско, как приговор:

– Портного я тебе своего посоветую, Боря Циммерман. Достойный мастер, партхозактив обшивал и всяких ответработников. Батя твой, к слову, у него же одевался. Костюм сошьёт – загляденье. Но запомни, Григорий, одно правило. – Он на секунду повернулся, и его взгляд был серьёзным и тяжёлым. – Смотри, не зацикливайся сильно на ней. Женщина – это хорошо. Но когда мужик становится зависимым от неё – ему крышка. Разум должен быть холодным. Всегда. Не забывай чердак бабой перед делом.

В УАЗе на секунду повисла неловкая тишина. Михундей перестал ухмыляться.

– Ресторан – это, конечно, красиво, но особо долго там не светись. Армен человек старых понятий, грамотный вор, он беспредела на своей территории не допустит. Но всё, что происходит ЗА стенами «Армянского дворика», его не касается. Ухо востро держи, не лезь в залупу, но и себя в обиду не давай. Если молодняк армянский выёбываться начнёт – не ведись, будь умнее.

Джафар отвернулся к окну, кивнув, но в душе пропустив слова старого бандита мимо ушей. Он видел лишь романтический образ «Наташи Королёвой» с рынка и думал о предстоящем свидании, предупреждение Карима показалось ему лишь старческим брюзжанием. Он не мог и предположить, что холодный разум, о котором говорил Карим, был единственным, что стояло между ним и пропастью, в которую он так стремительно нёсся, думая, что летит к счастью.

6.3. Жизнь развела

Автомобильный гараж на окраине Заречья пропах машинным маслом, пылью и бензином. Кислицын Александр Васильевич, он же Кислый, был человеком‑призраком. Невысокий, сухопарый, в очках с толстымизами, он напоминал скромного бухгалтера. Но за этой невзрачностью скрывался один из самых изворотливых умов шелгинского криминала. В годы СССР он проворачивал аферы с дефицитом, подделывал документы и справки, а когда грянули новые времена, легко переквалифицировался в оружейника и контрабандиста. Его принцип был прост: «Любой каприз за ваши деньги, кроме политики». Улики против него имели привычку исчезать, а свидетели – менять показания.

Карим, оставив машину в тени, вошёл в гараж. Кислый, копавшийся в ящике с запчастями, обернулся и беззвучно улыбнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.

– Карим Мухамедович! Давненько не виделись. По старой памяти зашли или по делу?

– По делу, Саня. Нужно пару инструментов. Надёжных. Три штуки.

Кислый развёл руками, указывая на почти пустой сейф.

– Времена, брат, не те. Раньше под заказ работал, а сейчас – кто первый пришёл, тот и тапки надел. Каждый день кто‑то за инструментом заходит. Бизнес пошёл бойкий, хоть и рискованный. – Он достал два «Макарова» и старый, но ухоженный ТТ, положил на верстак. – Вот всё, что есть по‑серьёзному. Расходные материалы – вот, – Кислый положил на каждый пистолет по магазину.

Пока Карим проверял затворы, Кислый философствовал:

– Порядки новые, а люди те же. Только жаднее стали. И глупее, – он покачал головой, протирая линзы очков. – Раньше вор был вором, мент – ментом. А сейчас… молодёжь пошла. Им лишь бы порвать рубаху на груди, покричать, какой он крутой. Понятия не уважают. Стариков не слушают. Думают, если пачкой баксов махнул, он уже хозяин жизни. А в итоге – мясо. Просто мясо для большой мясорубки.

Карим молча кивнул, понимая, что Кислый, сам того не ведая, только что описал Джафара.

– Жизнь такая, Саня. Крутиться надо, – сказал он, передавая пачку купюр.

– Это точно, – вздохнул Кислый, провожая его. – Крутимся, как белка в колесе. Только колесо‑то это на маховик похоже… того и гляди, разорвёт.

Карим молча вышел, держа в руке пакет с пистолетами. На мгновение ему показалось, что он уже слышит тот самый металлический скрежет разрывающегося маховика. И знал, что его осколки полетят в том числе и в него.

В это же время «Волга» Джафара с Михундеем за рулём подъезжала к ателье в Старом городе. Мастерская Бори Циммермана была островком старого мира: запах сукна, ниток и нафталина, стеллажи с рулонами дорогих тканей, старое зеркало в резной раме, в углу – пара немецких швейных машинок, которым было лет больше, чем Михундею и Джафару вместе взятым.

Сам Боря, щуплый старичок в жилетке и с лентой мерки на шее, выскочил из‑за прилавка, как только дверь звякнула колокольчиком. Увидев Григория, он буквально расплылся.

– А‑а, Григорий Иванович! – он почти пропел это «Иванович», вкладывая в отчество всё возможное уважение. – Наконец‑то! Наследник, можно сказать, вернулся! – Он суетливо потёр руки. – Карим Мухамедович говорил, вам костюм нужен, с иголочки. Для важных встреч!

Он метнулся к вешалке, одним движением снял с неё старый серый пиджак, застелил им стул, будто для дорогого гостя.

– Присаживайтесь, отдыхайте с дороги, Григорий Иванович. Чай? Кофе? – Он заглядывал тому в лицо снизу вверх, глаза блестели услужливым огоньком. – Для сына Ивана Дмитриевича у меня всё самое лучшее, вы ж как родной тут. Ваш отец у меня, помнится, все костюмы шил…

Гриша неловко повёл плечом, смутившись.

– Да бросьте вы, Дядь Борь, какой я вам Иванович, вы мне в деды годитесь… Просто Гриша, хватит этих… – он поморщился, подбирая слово, – реверансов.

– Ты чё, – негромко пихнул его в плечо Михундей, так, чтобы Циммерман не услышал. – Всё правильно, так и должно быть. Ты ж не хуй с горы. Привыкай.

Григорий хотел возразить, но встретился взглядом с Бориным почтительным, чуть заискивающим выражением – и замолчал. Он снова ощущал себя не Джафаром, и даже не Григорием Ракитиным, а вечным «сынком», и его это начинало ужасно раздражать.

– Как скажете, Гриша, как скажете, – покорно закивал Циммерман, ловя каждое слово. – Разве я спорю? Я человек маленький. Но вы для нас – как родные.

На пошив нового костюма должна была уйти минимум неделя кропотливого труда, а он нужен был уже сегодня вечером, портной вышел из положения со всей еврейской смекалкой – решил подогнать уже имеющийся. Он выносил завёрнутые в целлофановые чехлы костюмы нужного размера, и, перебрав с десяток вариантов, наконец все трое утвердили тот, который понравился сразу всем – тёмно-серый, цвета мокрого асфальта, однобортный, на двух пуговицах. Спустя пару минут Боря уже обвивал Григория сантиметром, шурша лентой вокруг шеи и грудной клетки.

– Костюм отличный, размер, правда, вам великоват, это на пятьдесят шестой, но мы это все быстренько исправим… – он зажимал булавками боюки, провёл по ним ладонью. – Ткань прекрасная – итальянский кастор, легкий, как пух, но тёплый… Вещь, а не ткань. Для вас – только лучшее, Гриша. За сам костюмчик сто, и за работу, будьте любезны, сколько не жалко старому еврею. – Циммерман улыбнулся, поправляя очки.

– Лучше делай так, чтобы с жопы не свисало, в плечи не впивалось, дядя Боря, – вмешался в разговор Михундей, давая совершенно ненужные советы. – А то наш сын Вани как душара зелёный в новой парадке будет.

– Я‑я, конечно, конечно, – быстро закивал Боря. – По фигуре, по фигуре, я же знаю, как сделать, чтоб сидело, парни, я этим делом занимаюсь уже почти полвека… Видели нашего первого секретаря райкома товарища Волкова? А кто товарищу Волкову шил костюм? Боря Циммерман!

Пока он работал, Михундей, развалившись на потертом диванчике, решил просветить Джафара:

– Слушай сюда, главное – уверенность. Подходишь к ней, берёшь её за руку, смотришь в глаза и говоришь: «Слышь, малышка, а давай замутим нереальную любовь?» Всё, она твоя! Проверено. Бабы это любят, когда нахрапом.