Стороны

Я просыпаюсь рано утром от громких стальных криков, которые доносятся с кухни. Сон ещё тянется за мной, но каждый звук режет его на куски, и сердце стучит быстрее обычного.

Из комнаты доносится голос незнакомца: «Анжи, вставай!» Его слова холодные, как металл, и я чувствую, как по коже пробегает мурашки. Чей это голос? Чужой ли он, или часть того сна, который теперь вышел наружу?

Подпрыгнув с кровати, я устремляюсь в кухню. Увидев незнакомца: Господи, это был не сон, это действительно со мной происходит. Мой разум пытается поймать нити реальности: кто он, зачем здесь, и почему его голос звучит так угрожающе?

На кухне он словно пружина, натянутая до предела: нервный, настойчивый и тревожный. Глаза его бегают по комнате, дыхание короткое. Я держу себя в руках, хватаясь за край стола, и жду, когда он начнёт говорить, чтобы понять, зачем он здесь. Но слова сами вырываются из меня. «Что происходит?» – вслух, но внутри шепчу: держись, не выдавай тревоги

Он буркнул: «Не время объяснять. Быстро одевайся»

Это мне очень не нравилось, но спорить я не стала: если он действительно тот, о ком я читала вчера, спор с ним – всё равно что играть с огнём. Он способен мгновенно испепелить меня, и я не хочу стать обугленным угольком. С другой стороны меня пугали мысли о том, что будет дальше.

Направившись в ванную, я быстро умывалась и чистила зубы. Едва натянув штаны и одев кофту, вышла к нему. «Я готова», – сказала я, дрожа.

Незнакомец посмотрел на меня и спокойно произнес: «Тогда в путь».

И тут из меня вырвалось: «Мы в ад?» Голос дрожал, сердце стучало в груди так сильно, что казалось, вырвется наружу. Мне было чертовски страшно спросить, но молчать невыносимо: под таким диким страхом неизвестности.

Незнакомец посмотрел на меня и, ехидно улыбнувшись, ответил: «В ад пока что рановато»

Едва незнакомец приблизился ко мне и протянув руку, он вдруг остановился и произнёс: «Ладно, только быстро. У тебя есть вопросы, и я на них отвечу – на все, но не сразу. Первое: меня зовут Азраэль. Не падший, не князь тьмы, не лукавый и тем более не нечистый! Второе: сейчас мы с тобой отправляемся урегулировать кое‑какое недоразумение, и ты мне в этом поможешь. Как ты помнишь, твою душу продали мне».

Не выдержав и нахмурив брови, я снова выпалила: «Кто тебе её продал?»

Он ответил: «Все остальное после». Слова прозвучали ровно, без эмоций, и повисла тяжёлая тишина. Я сжимаю кулаки и ловлю себя на мысли, что дальше будет ещё сложнее узнать правду, но молчать не могу – значит, придётся ждать и надеется на то, что мне хоть что-то расскажут.

Схватив меня за руку, в глазах все потемнело. Я будто провалилась в сон, наполненный криками, взрывами, стрельбой и грохотом. Я не понимала, что происходит, лишь почувствовала, как глаза сами распахнулись.

Открывая глаза, я поняла, что мы стоим не в моей квартире, а на Таймс‑Сквер. Но это был не тот Таймс‑Сквер, который я знала. Окружение вокруг было полнейшим хаосом. Увиденное заставляло меня морщиться от тошноты – для меня это не просто шум, а крик израненных душ.

В полнейшей панике и непонимании того, что вообще происходит, я вцепилась в руку Азраэля и, с безумным страхом, произнесла: «Азраэль, что тут происходит?»

Он спокойно, глядя вдаль по улице, ответил: «Здесь демон, который сбежал из заточения в аду.»

Азраэль продолжал: «Велор – демон лжи и хаоса, поэтому он выбрал это место, где концентрация людей и информационных потоков максимальна. Огромные цифровые экраны, тысячи туристов со смартфонами и прямые эфиры новостей. Демон уже захватил управление всеми экранами на площади. Вместо рекламы он начинает транслировать «искаженную правду»: он показывает людям их самые сокровенные страхи, личные переписки на гигантских билбордах и фейковые новости о начале мировой войны. На площади началась массовая истерия, давка и безумие. Люди перестают верить глазам и ушам. Тысячи людей, поверив в ядерную угрозу, одновременно бросаются к входам в метро. В узких проходах образуется смертельная давка. Люди топчут друг друга, не обращая внимания на крики, движимые лишь первобытным страхом смерти. Некоторые люди, чьи тайны были выставлены на всеобщее обозрение, не выдерживают позора. Начинаются случаи массовых самоубийств прямо с парапетов и лестниц торговых центров. Велор заставляет их верить, что их жизнь разрушена навсегда, и единственный выход – шагнуть в пустоту. Полиция и охрана, дезориентированные фейковыми приказами в своих наушниках, начинают применять оружие против толпы, считая, что подавляют террористическую атаку. Улицы окрашиваются кровью из-за ложных команд, которые Велор транслирует в их тактические системы. Автопилоты современных электрокаров, стоящих в пробках, взламываются демоном. Машины начинают резко ускоряться и въезжать в гущу толпы, превращаясь в неуправляемые снаряды из металла.

– Хаос не имеет цели, в нем нет величия, только гниль. Это слепая сила, которая пожирает саму себя, не оставляя после себя ничего, кроме пепла и пустоты. И я здесь, чтобы это исправить. – И ты должна понять одну вещь, Анжелика. Если я не верну его в клетку, если ты не поможешь мне удерживать равновесие, этот хаос не остановится на Таймс-сквер. Он потечет дальше, как черная желчь, отравляя каждый дом, каждый город, пока не заполонит весь мир.

Азриэль замолчал, оставив меня наедине с этой невыносимой картиной. Его слова вонзились в сознание глубже, чем любой клинок.

В голове вспыхнул образ папы. Я видела, как он с улыбкой протягивает мне утренний кофе, как его глаза щурятся от доброго смеха. А потом этот образ начал искажаться. Я почти физически почувствовала, как эта ядовитая, гнилая ложь Велора пробирается в наш дом, как она липкими пальцами тянется ко всем, кого я люблю, вытравливая из памяти всё светлое. Я представила, как наш тихий, пропахший книгами и корицей мир превращается в поле боя, где самые близкие люди становятся чужими, охваченными бессмысленной яростью.

«Если я откажусь, я обреку их на это», – эта мысль обожгла меня изнутри.

Страх за собственную душу внезапно показался мелким и эгоистичным. Что значит моё спасение, если ценой ему будет безумие тех, кто подарил мне жизнь? Если я – единственный «компас», который может остановить это заражение, то у меня нет права на слабость.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. Они казались такими маленькими и хрупкими на фоне этого апокалипсиса. Но в груди, где-то под ребрами, начало разгораться горькое, тяжелое спокойствие. Это была решимость обреченного.

Я поняла: Азриэль не просто приказывает мне. Он дает мне шанс стать щитом. И пусть этот щит будет в руках падшего ангела, пусть цена – моя свобода, я не позволю хаосу коснуться порога моего дома.

Я подняла глаза на Азриэля. Слёзы еще не высохли на щеках, но взгляд стал твердым.

– Я сделаю все что ты скажешь, – прошептала я, и мой голос перестал дрожать. – Если цена их безопасности – моя помощь тебе, я согласна. Я сделаю всё, что нужно. Только не дай этой гнили до них добраться.

Азриэль едва заметно кивнул. В его холодном взгляде промелькнуло нечто похожее на признание.

– Тогда идем, Анжелика.

Мы начинаем продвигаться вглубь улицы, пробираясь сквозь этот хаос; экраны вокруг заполнены помехами, на них не видно никакой информации об изменах, террористической угрозе или ядерном ударе. Я спрашиваю: – Азраэль, почему я не вижу сообщений, из-за которых люди сходят с ума?

– Потому что ты единственная, кто видит реальность. Для тебя Велор выглядит как помехи на экране. Твоя чистота – единственный компас, который не сойдёт с ума от лжи этого демона. Ты можешь почувствовать его, для этого ты здесь.

Вместе мы продвигаемся сквозь бешеную толпу, и люди подсознательно расступаются перед ним, чувствуя первобытный ужас более высокого порядка. Он не пытается спасти людей – его цель вернуть своего пленника в клетку и восстановить порядок в своем «хозяйстве». Чем ближе к центру, тем сильнее я начинаю чувствовать запах – холода и гнили.

– Я чувствую его, – сказала я, указывая на здание, из которого только что выпрыгнул мужчина из окна.

Среди этого безумия, заваленного битым стеклом экранов и телами, Велор возникает в самом центре площади, возле того здания, на которое я указывала. Его появление – не громкий взрыв, а медленная просачивающаяся тьма, которая стягивалась от всех окружающих безумных людей. Энергия ужаса и хаоса разливается вокруг него – черная с багровым отблеском. Велор питается этой энергией, и тьма в его глазах становится глубже, чем пропасть.

Его фигура была неестественно высокой и пугающе худощавой, словно скелет, обтянутый бледной, пергаментной кожей. Он казался слишком длинным для этого мира, его пропорции нарушали все законы анатомии. На нем был накинут тяжелый черный плащ, но при ближайшем рассмотрении он не был сшит из ткани. Это было месиво из грязных обрезков, тлеющих лохмотьев и чьих-то обгоревших воспоминаний. Края плаща жили своей жизнью, извиваясь, как потревоженные змеи, и оставляя в воздухе шлейф из копоти и запаха старой гнили.

Из широких рукавов плаща выглядывали костлявые кисти рук. Его пальцы венчали когти – длинные, с палец длиной, загнутые и острые, как хирургические скальпели. Велор перебирал ими в воздухе, словно невидимыми струнами, и с каждым движением этих когтей чья-то судьба в толпе обрывалась или превращалась в кошмар.

Но самым жутким был его капюшон. Глубокий, непроглядно черный, он не скрывал лица – лица у демона попросту не было. Вместо него в пустоте под капюшоном бурлила серая хмарь, в которой непрерывно рождались и исчезали человеческие лики. Вот промелькнуло искаженное криком лицо старика, через мгновение его сменила плачущая женщина, затем – смеющийся ребенок, чей смех тут же превращался в предсмертный хрип. Тысячи украденных масок, тысячи чужих жизней сменяли друг друга в бесконечном, безумном калейдоскопе. Велор не просто лгал – он сам состоял из этой лжи, из сотен лиц тех, кого он обманул и погубил.

– Посмотри на него, – прошептал Азриэль, и в его голосе прорезалось глубокое отвращение. – Существо без собственного имени и собственного облика. Паразит, питающийся криками тех, чьи маски он примеряет.

Демон внезапно замер, и сотни лиц под его капюшоном начали смотреть в нашу сторону. Из пустоты плаща вырвался многоголосый хохот, в котором слышались голоса всех, кого я знала, включая мой собственный.

Азраэль не стал ждать. Он сделал шаг вперед, и асфальт под его ногами пошел трещинами, из которых вырывалось холодное синее пламя. Велор зашипел, сотни лиц под его капюшоном закричали в унисон, и он метнулся навстречу, выставив свои когти. Он двигался как ломаная тень, его когти со свистом разрезали пространство там, где мгновение назад стоял падший ангел. Азриэль уклонялся с невероятным изяществом, его движения были экономны и точны.

Падший ангел даже не моргнул. Он сделал глубокий, размеренный вдох, и в этот миг реальность на Таймс-сквер пошатнулась.

Все тени вокруг – тени от замерших в ужасе людей, от разбитых машин и колоссальных небоскребов – внезапно ожили. Они неестественно удлинились, оторвались от поверхностей и с яростным рокотом рванулись к правой руке Азраэля. Мрак закружился вокруг его ладони угольно-черным вихрем, сжимаясь и уплотняясь с оглушительным скрежетом, похожим на звук разрываемого железа.

Через секунду в его руке застыл тяжелый палаческий меч. Оружие было настолько черным, что казалось дырой в пространстве, жадно высасывающей свет из кричащих рекламных щитов.

– Тьма всегда возвращается к своему хозяину, – холодно произнес Азраэль, и клинок окутался искрами пламени.

Он нанес удар. Черное лезвие врезалось в когти Велора, и по площади разнесся звон, от которого заложило уши. Азраэль доминировал: каждое его движение было наполнено сокрушительной, ледяной мощью. Он вращал меч, оставляя в воздухе шлейфы морозного пламени, которые разрезали саму ткань лжи, созданную демоном. Велор отступал, его когти крошились, а лица под капюшоном вопили в агонии.

Одним мощным выпадом Азраэль пригвоздил демона к остаткам стальной опоры. Клинок прошил лохмотья Велора, выжигая в них дымящиеся дыры.

– Порядок не просит разрешения, он устанавливается силой, – прорычал Азраэль, занося руку для финального удара, который должен был развоплотить врага.

Но Велор вдруг перестал дергаться. Его костлявые руки вцепились в лезвие меча, игнорируя то, как Тьма сжигает его пальцы. Многоликая хмарь под его капюшоном внезапно замерла, превращаясь в идеально гладкое, зеркальное полотно.

– Порядок? – прохрипел демон, и на его «лице» отразилось искаженное триумфом лицо самого Азраэля. – Ты так цепляешься за него, потому что боишься вспомнить вкус хаоса, который сам же и породил. Вспомни утро своего падения, Азраэль! Вспомни, каково это – терять Небеса!

Велор не стал бить в ответ. Вместо этого он вонзил свои когти в собственную зеркальную маску, разрывая её изнутри. Из трещин хлынул не дым и не кровь, а ослепительный, невыносимо яркий золотой свет.

Мир Таймс-сквер задрожал и начал осыпаться, как старая кинопленка. Я закричала, чувствуя, как реальность уходит из-под ног, а Азраэль, чей взгляд только что был полон стали, вдруг смертельно побледнел. Его клинок, созданный из теней, начал таять, не выдержав этого яростного сияния прошлого.

Нас затянуло в разлом. Последнее, что я видела – это торжествующий оскал одной из масок Велора, прежде чем Нью-Йорк окончательно исчез, сменившись бездонным золотым небом и запахом озона, который Азраэль надеялся забыть навсегда.

Когда ослепительная вспышка, вызванная хитростью Велора, наконец померкла, я поняла, что Нью-Йорк исчез. Вместо загазованного воздуха Таймс-сквер мои легкие наполнил обжигающе чистый, почти осязаемый свет, пахнущий озоном и цветущими садами, которых никогда не касалась осень.

Я очутилась в колоссальном зале, который не имел видимых границ или потолка – его своды уходили в бесконечную высь, растворяясь в золотой дымке. Вместо стен возвышались величественные колонны из белого селенита; они казались полупрозрачными, а внутри них медленно пульсировали световые вены, напоминающие дыхание самого мироздания. Я опустила взгляд и вздрогнула: пол представлял собой идеально гладкую поверхность из белого обсидиана, в которой отражение двух ангелов, стоявших впереди, казалось четче, чем они сами.

В этот миг меня пронзило осознание: я не просто вижу это место, я чувствую его каждой клеткой своего тела. Так как я оказалась в самой глубине сознания Азраэля, границы между нами стерлись. Воздух вокруг был пронизан— кристально чистым звоном, создающим ощущение абсолютного покоя, но для меня этот покой был отравлен его невыносимой болью.

Я чувствовала всё, что чувствовал он: Тяжесть и благодать: Мои плечи ломило от фантомного веса огромных, гибких крыльев, которые в этом воспоминании еще были живыми и белоснежными. Священный трепет и ужас: Я ощущала его благоговение перед небесным порядком и одновременно – зарождающийся, ледяной протест. Физическую вибрацию силы: От Ангела, стоявшего напротив Азриэля в доспехах из жидкого серебра, исходила волна подавляющей воли, которая гудела в моей голове, как раскаленный свинец. Я видела Азраэля его собственными глазами – не элегантного демона в пиджаке, а сияющего воина в ослепительно белых латах, покрытых гравировкой звездных карт. Его гнев, его отчаяние от несправедливости, которая происходила прямо сейчас.

Когда ослепительное сияние Небесного чертога перестало обжигать мои глаза, я увидела их. Они стояли прямо предо мной, два титана, разделенные невидимой, но осязаемой пропастью идеологий. Свет в этом зале был настолько чистым, что не оставлял теней, но между этими двумя фигурами сгущалось напряжение, которое было тяжелее любого свинца.

Слева от меня возвышался Малакх. Воплощенный Порядок – верховный архонт и карающая длань Небес. Его доспехи кажутся отлитыми из жидкого серебра, они не отражают свет, а сами являются его источником. Белоснежные крылья Малакха огромны и неподвижны, словно высечены из чистейшего мрамора. В правой руке он сжимает Копье Истины – длинное, пульсирующее острие, которое он не выпускает ни на миг. Говорят, что это копье – первый луч творения, способный стирать сущности из бытия. Над его головой парит безупречное кольцо из червонного золота. Оно не просто светится – оно гудит на частоте, подавляющей любую волю, кроме божественной. Его лицо абсолютно симметрично и лишено эмоций: Малакх – это закон, не знающий жалости.

Справа стоял Азриэль. Но это был не тот мужчина в черном пиджаке, которого я встретила на своей кухне. Здесь он предстал в своем истинном, первозданном величии. На нем были ослепительно белые латы, покрытые тончайшей гравировкой древних звездных карт, которые излучали мягкое, живое тепло. За его спиной колыхался тяжелый плащ, похожий на облако, а его крылья, в отличие от мраморных крыльев Малакха, были гибкими и живыми. Они едва заметно подергивались, выдавая бурю сдерживаемого гнева. Его взгляд был прикован к брату, и я чувствовала, как внутри него – и теперь внутри меня – пульсирует невыносимое напряжение.

Я стояла между ними, крошечная и смертная, на идеально гладком полу из белого обсидиана. Воздух между ангелами вибрировал, и я кожей чувствовала, как Копье Малакха искрит энергией чистого порядка, готовое нанести удар, который эхом пронесется через вечность.

– Азриэль: (его голос становится глубже, в нем просыпается древняя сила) «Без права на ошибку они – лишь тени в твоем стерильном саду. Если ты решил лишить их воли, превратив в послушных кукол… Я отказываюсь в этом участвовать. Я не буду мечом, который вырезает душу из живого существа!»

Малакх делает шаг вперед, его нимб вспыхивает ослепительным золотом, заставляя Анжи-наблюдателя закрыть глаза рукой.

– Азриэль: «Без тьмы нет света!!!»

Эти слова ударяют по Малакху сильнее, чем физическое оружие. Верховный ангел остолбенел. В его идеальных глазах, не знавших сомнений, на мгновение отражается хаос. Тишина, наступившая после слов Азриэля, длится всего секунду, а затем мир взрывается.

Малакх искажается в лице. Его божественное спокойствие сменяется животной яростью, непостижимой для существа его ранга.

– Малакх: (с оглушительным ревом, от которого затряслись стены небесного чертога и пошли трещины по самому пространству) «СВЯТОТАТСТВО!!!»

Этот крик – не просто звук, это приговор.

Малакх вскидывает Копье Истины. Он больше не хочет просто наказать брата – он хочет стереть саму мысль о том, что свету нужна тьма. С яростью, которой не место на Небесах, он обрушивает острие на Азриэля.

Когда Малакх выкрикнул это страшное «СВЯТОТАТСТВО!!!», мир вокруг нас перестал быть устойчивым. Я почувствовала, как по белым колоннам селенита побежали глубокие трещины, и сам воздух, до этого пахнувший садами, стал едким и сухим.

Малакх вскинул Копье Истины. В его глазах я увидела не правосудие, а слепую, абсолютную ненависть к тому, кто посмел подвергнуть сомнению его совершенство.

– Азриэль, берегись! – хотела закричать я, но мой голос утонул в грохоте рушащихся небес.

Копье обрушилось вниз. Я почувствовала этот удар так, словно острие пронзило мою собственную грудь. Это была не просто физическая боль – это было ощущение, что из меня вырывают саму суть, лишают права на существование, выжигают память о свете.

В ту же секунду я ощутила, как ослепительно белые доспехи Азриэля начали плавиться. Жидкое серебро обжигало кожу, превращаясь в тяжелую, темную броню, пахнущую гарью и пеплом. Его белоснежные крылья, которые я только что чувствовала как свои собственные, вспыхнули черным, ядовитым пламенем. Каждое сгорающее перо отдавалось во мне вспышкой невыносимой агонии.

Мы падали.

Золотой пол из обсидиана под нашими ногами разлетелся вдребезги. Я чувствовала ужасающее ускорение, свист ледяного ветра и то, как бесконечное сияние Небес сменяется удушливой, багровой тьмой бездны. В голове Азриэля – и в моей – в этот момент пульсировала только одна мысль, одна горькая обида: «Он не захотел услышать. Он просто нанес удар».

Это воспоминание в ловушке Велора зациклилось. Удар Копья, крик Малакха, невыносимый жар горящих крыльев и бесконечное падение – всё это начало повторяться снова и снова.

Я поняла, что Азриэль застрял здесь не потому, что Малакх был сильнее. А потому, что в этом моменте он всё еще надеется на понимание брата. Он всё еще смотрит вверх, в ослепляющий свет, который его предал.

– Азриэль, перестань! – я схватилась за его раскаленные наплечники, чувствуя, как реальность видения начинает дрожать от моего вмешательства. – Не смотри на него! Он больше не твой брат, он твой палач! Очнись!

Я видела, как он, задыхаясь от боли и позора, снова и снова тянет руку к уходящему свету, и понимала: если я не заставлю его обернуться и принять ту Тьму, которую он обрел взамен, мы оба сгорим в этом воспоминании навсегда.

– Азриэль, перестань на него смотреть! Хватит умирать в этом мгновении!

Азриэль, чей взгляд был прикован к искаженному яростью лицу брата, медленно, словно преодолевая сопротивление самой Вселенной, переводит взор на меня. В его глазах – отражение вечности, полной боли, пепла и бесконечного падения.

– Он – лишь палач из твоего прошлого, Азриэль, а ты – Хозяин настоящего! – мой голос срывается, но я продолжаю вкладывать в каждое слово всю свою душу. – Ты сам сказал, что без тьмы нет света… Так прими свою тьму! Стань ею здесь и сейчас!

Мои слова бьют по иллюзии Велора, как тяжелый молот по тонкому стеклу. Я вижу, как Малакх над нами начинает мерцать и расплываться, его золотой нимб тускнеет, превращаясь в грязную, тусклую медь.

– Проснись! Твоё царство ждёт своего господина, а этот мир внизу захлебывается в хаосе Велора! – я трясу его за доспехи, заставляя почувствовать реальность моего присутствия. – Ты не тот ангел, которого они сломали. Ты – тот, кто выжил и построил свою империю на обломках их приговора. Вернись ко мне!

В этот момент происходит нечто жуткое и величественное. Азриэль в моем видении внезапно выпрямляется. Его белые доспехи не просто чернеют – они начинают жадно поглощать свет вокруг себя, превращаясь в броню из чистой, первородной пустоты. Его изуродованные, горящие крылья осыпаются черными перьями, и на их месте за спиной разворачиваются огромные, тяжелые тени, мгновенно застилающие весь золотой небосвод видения.

Он больше не смотрит на Малакха как на судью или брата. Он смотрит на него как на мелкое, назойливое насекомое.

– Довольно, – произносит Азриэль.

Его голос теперь звучит не как мольба о праве на выбор, а как окончательный приказ самой Смерти, от которого содрогаются основы мироздания.

Иллюзия Небес взрывается миллиардами острых осколков. Я чувствую резкий, болезненный толчок в грудь, и в следующую секунду мои легкие вместо озона наполняются горькой гарью, дымом и криками Таймс-сквер. Мы вернулись.

Мы стояли в самой гуще улицы, и я все еще чувствовала, как мои пальцы судорожно сжимают ткань его пиджака. Азраэль стоял перед мной, и хотя его человеческий облик казался прежним и идеальным, воздух вокруг него буквально дрожал от едва сдерживаемой мощи Ада. Он больше не был тем сломленным ангелом из воспоминаний – теперь он был горячим, как само ядро преисподней.

Велор, который только что парил над всем хаосом, который растекался все дальше и дальше, внезапно замолк. Его торжествующая ухмылка исчезла, сменившись осознанием роковой ошибки: вместо того чтобы окончательно уничтожить Азраэля, он заставил его вспомнить, почему сами Небеса так сильно его боялись. Азраэль медленно, с пугающим изяществом, поправил манжету своего безупречного черного пиджака и повернул голову к демону. Его глаза теперь представляли собой два колодца абсолютной, торжествующей тьмы.

Азриэль сокращает расстояние между собой и Велором за долю секунды, оставляя за собой лишь след из черного пламени. Его рука, тонкая и изящная в человеческом облике, смыкается на горле демона с силой гидравлического пресса. Велор хрипит, его когти бесполезно скребут по безупречному пиджаку Азриэля, не оставляя даже зацепки. «Не меняя бесстрастного выражения лица, Азриэль резко вскинул колено и нанес сокрушительный удар стопой по истерзанной улице. Раздался оглушительный грохот, словно где-то глубоко под землей сработал направленный взрыв. Воздух вокруг него на секунду сжался, а затем полыхнул невидимой волной, которая заставила Таймс-сквер содрогнуться. Гул от этого удара эхом покатился вдоль проспектов, заглушая сирены и крики, объявляя о возвращении истинного Хозяина». Асфальт трескается, и из разлома вырывается не огонь, а удушливый, багровый свет истинной преисподней. Из глубины доносится скрежет миллионов цепей и стоны тех, кто уже там.

Азриэль подносит Велора к самому краю бездны. – «Малакх назвал мою волю святотатством. Теперь я покажу тебе, что такое истинный грех. В Аду нет бога, кроме меня, а для тебя там не будет даже воздуха – только мой гнев. Иди к своим братьям в цепях».