Призрак

Анастасия Пименова

Призрак

Пролог

Ненависть слишком сильное чувство. Она разъедает изнутри и тем самым уничтожает так незаметно и медленно, что когда ты это понимаешь, то оказывается слишком поздно.

Я уже давно поняла, что именно это со мной и происходит. Ненависть выжигает, душит и разрушает. Но я не сопротивляюсь этому, нет, я позволяю ей полностью поглощать меня. Особенно сейчас, когда сжимаю в руках письмо брата, которое предназначалось не мне, а чертовой Брайс, как выяснилось чуть ранее.

Вообще-то я не собиралась его сегодня читать. Имею в виду письмо. С момента, как Шоу передала мне те коробки, прошел почти год, и вот раз в несколько дней или раз в неделю, в особенно плохие моменты или, наоборот, хорошие, что бывает крайне редко, я читаю какое-нибудь письмо. Совершенно в случайном порядке, не зная, что именно там будет написано и в какой промежуток времени его писал Аксель. Возможно, правильно было бы прочитать все разом, а не растягивать и не мучить себя, но, как выяснилось, я страдаю мазохизмом. Поэтому это письмо я взяла ещё несколько дней назад, даже не взглянула на него, просто вытянула из общей уже второй коробки.

Я думала прочитать позже, но случилось кое-что плохое, поэтому прежде, чем приступить к закапыванию тела, то решила отвлечься таким способом. Иногда это помогает.

И вот. Я увидела не свое имя, а чужое, вернее, даже не имя, а фамилию.

Брайс.

Мои глаза вновь опускаются на знакомый почерк брата, и я опять делаю это. Перечитываю. Уже в четвертый гребанный раз, чтобы убедиться во всём.

«М-да. Сразу каюсь… признаюсь в том, что не думал когда-нибудь писать письмо ещё кому-то, за исключением сестры, но вот оно… буквы складываются в слова, а слова в нечто, что всё сложнее удержать в себе. Дерьмово, Брайс.

Но знаешь, что ещё дерьмовее? Мысли.

Как я тебе говорил, то я далеко не романтик, но, наверное, то, что я собираюсь написать, покажется тебе именно таким. Правда, я не считаю это романтичным. Романтика – это когда свечи, обещания и люди, которые умеют красиво врать друг другу, глядя в глаза. А у меня тут бумага, ручка и слишком много мыслей, что не дают покоя, лезут в голову, мешают спать, мешают делать вид, что мне всё равно. А мне, как назло, не всё равно. Руки буквально чешутся что-то с этим сделать, вот я и пишу. Видишь, до чего доводит бессонница и упрямство?

С чего бы начать? Хотя я уже начал, но как-то не так. Ведь начало должно быть красивым, цепляющим, а у меня, как всегда.

Помнишь нашу первую встречу? Удивительно, но я помню это так отчетливо, словно она была вчера, а не почти три года назад. Хотя, у меня всегда была отличная память (это я не хвастаюсь, просто помимо остроумия, красоты и прочего в одном флаконе, то вот и память туда тоже добавляется).

Ты, твой отец и миссис Солинс. Все остальные прибывали аккуратно, по инструкции, под конвоем военных. А вы… вывались из леса, словно вас туда никто не звал. Грязные, в крови, не вашей, и это было видно сразу, злые и живые. Слишком живые для этого мира.

Ты стояла чуть впереди остальных. Не пряталась за отца, не жалась к миссис Солинс. Плечи расправлены, подбородок поднят, хотя тебя трясло, будто ты не искала спасения в Возрождении после ада, а пришла предъявить ему претензию. И смотрела ты… с вызовом. Не испуганно, не с мольбой. С вызовом.

Мне тогда показалось, что ты, Брайс, что-то чужеродное. Не из леса даже. Не отсюда вообще. И, знаешь, это была первая мысль за долгое время, которая меня по-настоящему зацепила.

А следующие два года в Возрождении были просто невыносимы. Знаешь, как сильно ты меня раздражала? Буквально всем. Тем, что сначала ты таскалась за Джеймсом, особенно, когда видела меня. Правда, почему-то после ты резко перестала это делать – таскаться за ним. И почти на любое моё задание ты либо возмущалась, либо замолкала так, что это было хуже любого крика. Потому что ты могла ничего не говорить, но глаза всё выдавали за тебя. О, да, Брайс! Недовольство, упрямство, злость, иногда даже презрение. И каждый раз я ловил себя на мысли, что проще было бы, если бы ты орала. Но ты не орала. Ты смотрела.

Чёрт, Брайс, это бесило сильнее всего.

Мы два года в бункере не выносили друг друга на дух. Это факт. Каждая стычка выливалась во что-то, например, в словесную перепалку. Иногда мне казалось, что если нас оставить в одной комнате слишком надолго, то кто-то точно выйдет оттуда с разбитым носом. Или не выйдет вовсе.

И знаешь, что самое паршивое?

Меня это… отвлекало.

Сначала все мои мысли крутились вокруг Джин. Я не успел забрать её. Не успел встретиться. Просто не успел, а Эби своим присутствием только напоминала о промахе и о том, что я знатно облажался. А потом была ты. Твои споры. Твоя упрямость. То, как ты не соглашалась, будто делала это всякий раз, лишь бы начать раздражать меня ещё больше.

Но уже позже я понял, что проблема была не в этом. А в том, что я ловил себя на том, что жду этих моментов. Наших перепалок. Херово. М-да. Наверное, благодаря этому я и не заметил, как прошли эти два года.

Когда мы уже были на поверхности, когда Дункан схватил нас, наверное, именно тогда я впервые взглянул на тебя несколько по-другому. Убедился в том, что ты готова выгрызать (не в буквальном смысле, хотя, как мы выяснили, то кусаться ты тоже любишь) себе место в этом мире.

А потом был Авалон. И всё, черт возьми, свернуло куда-то не туда.

Я бы с радостью не писал о нём. Правда. Я бы предпочёл вообще вычеркнуть это имя из письма, будто его никогда не существовало. Но не получится. Потому что я видел, как ты на него смотрела. И это был совсем другой взгляд. Не тот, которым ты одаривала меня во время очередной перепалки. Не острый. Не колючий. В нём не было вызова.

В нём было… доверие. Тепло. Что-то, чего ты мне никогда не показывала.

И вот это бесило. Раздражало до скрипа в зубах.

Я долго убеждал себя, что причина в другом. Что меня злит фамилия. Что меня клинит от того, что именно Максвеллы приложили руку к разработке газа. Удобно, да? Но чем было дальше, тем хуже это работало.

Следующее – крыша. Когда ты решила сигануть с неё, так легко распрощаться с собственной жизнью, будто жизнь для тебя всего лишь расходный материал.

Я до сих пор помню, как у меня внутри что-то оборвалось в тот момент. Сначала была только злость. Чистая, грязная, неконтролируемая. На тебя. За то, что ты так легко могла исчезнуть. Вдобавок, я узнал про тот чертов укус. И оставалось одно ожидание. Я никогда не скажу тебе это вслух, но ждать твоего обращения было хуже, чем всё, через что я проходил до этого. Хуже вылазок. Хуже плена. Хуже ощущения, что мир разваливается, а ты ничего не можешь с этим сделать. И наравне с тем, что ощущал, когда понял, что спасать Джин было уже поздно. Потому что там хотя бы можно стрелять, бежать, драться.

А здесь просто ждать. И смотреть. И делать вид, что тебе плевать. Это были самые невыносимые, но и одновременно с этим, самые запоминающиеся сорок восемь часов в моей жизни. До этого я и не знал ни твои мечты, ни то, что ты готова разбиться на машине, лишь бы обыграть меня, Брайс.

Вот тогда я и понял, насколько всё паршиво.

В один из дней я узнал, что Леванту известно, где находится Джин. Знаешь, что он мне тогда сказал? Что она ближе, чем я думаю. Но урод поставил условие. Информация о ней в обмен на Максвелла. Вот чёрт, конечно, я бы согласился на это не задумываясь, если бы не одно большое НО. Этим «но» была ты, Брайс. Ведь, где был он, всегда была и ты. Левант хотел избавиться от всех вас, начав с Феликса Максвелла. Думаешь, я хоть секунду раздумывал? Над тем, чтобы выбрать между тобой и возможностью узнать, где Джин. Нет. Я уже знал, какой выбор сделаю, ещё до того, как надел на тебя тогда наручники. Это пришлось сделать, иначе бы и меня забрали к вам, а шансы на спасение значительно сократились.

Всё закончилось, и ты отстранилась, а Максвелл уничтожил то единственное, на что у меня ещё была возможность. Поэтому я и выбирался на каждое возможное задание за пределы Авалона в поисках сестры.

Время шло, и ты снова удивила, будто вернулась прежняя ты, а не та, которая была зависима от Максвелла. Залезть в багажник? Ладно, такого даже я не ожидал.

Я тогда многого не понимал. Почему ты так рвалась на эту встречу с Сойером, почему шла напролом, будто тебе жизненно необходимо оказаться там, даже если это закончится плохо. Я злился. Раздражался. Думал, что это очередной твой способ доказать что-то Максвеллу или себе самой. Только правда всплыла поздно, слишком поздно. Всё вдруг встало на свои чёртовы места так ясно, что стало почти физически больно.

Знаешь, в тот момент я чувствовал себя идиотом. Полным.

Особенно когда ты тогда отвернулась. Почти поцеловала… и не сделала этого. Я был уверен, что снова всё из-за него. И только позже, опять слишком поздно, я понял, что ты сделала это из-за страха. Чистый, оголённый страх за всех вокруг, за себя, за то, что ты можешь причинить вред.

Я часто задавал себе вопрос, если бы я знал тогда всё это, поступил бы иначе?

Ответ меня бесит своей простотой. Нет.

Я бы попробовал снова. И ещё раз. И, если нужно, ещё. Потому что, как ни странно, именно такие глупые поступки иногда и вытаскивают на свет правду. А я никогда не умел быть умным в правильные моменты.

Но нет, всё окончательно изменилось не тогда. Всё изменилось ещё раньше, когда я понял одну единственную и до банальности простую мысль. Каждый раз, пока ты смотрела на кого-то другого, Шоу, то я смотрел только на тебя.

Вот так вот. Если вдруг у тебя слезятся глаза или, я не знаю, мои слова тебя настолько расстроили, что ты плачешь, то не плачь, Брайс. Только не из-за меня.

Аксель.»

Поднимаю взгляд и смотрю на землю перед собой, желая сжать это письмо. А лучше разорвать, уничтожить или просто сжечь. Всё, что угодно лишь бы не видеть его!

Оно многое, что объясняет. Например, теперь я понимаю, зачем Аксель вернулся в Дэрфор, где его убил Максвелл. Всё это время я гадала, перебирала в голове множество вариантов, но ни один из них не был тем самым. Когда я увидела впервые письмо, поняла, что оно для Брайс, то сразу же решила прочитать. Никаких мук совести по этому поводу я не испытываю, ведь его написал мой брат.Мой умерший брат. Теперь, благодаря этому письму, я, наконец, знаю причину. Брайс. Вот, почему он туда отправился. Вероятно, у Акселя были какие-то мысли насчет Максвелла и гибели двух членов Совета, гибели отца Шоу.

Четыре года назад я бы рассмеялась, если бы вдруг поняла, что Аксель в кого-то влюбился. Ведь он никогда не испытывал к кому-то подобное чувство, если не считать нас с мамой. Но мы это другое, скорее, нечто врождённое, обязательное, как рефлекс… дышать, защищать, тащить на себе. Всё остальное было временным шумом.

Девушки для него были чем-то вроде остановок по пути. Переждать, согреться, отвлечься. Иногда удобным способом не думать.

Именно поэтому это письмо выглядит… неправильным. Да вообще складывается впечатление, что это и не брат писал вовсе! Только вот его почерк, некоторые его слова опровергают мою теорию. Неужели, за три года, что мы не виделись, он так сильно изменился? Неужели, Аксель… влюбился в кого-то? Вернее, нет, не в кого-то, а, вероятно, в худший вариант из возможных. Даже если бы он был с Эби, я бы не разозлилась так сильно, как сейчас.

И да, мне почти смешно. По-настоящему смешно. Конечно. Именно тогда он решил научиться любить. Отличный тайминг, брат. Аплодисменты.

Только я не смеюсь, когда приходит тяжелое, липкое понимание, от которого хочется сделать нечто импульсивное.

Аксель умер из-за Шоу Брайс.

Не потому что она нажала на курок или отдала приказ. Нет. Всё куда изящнее и подлее. Если бы он не поехал в Дэрфор, если бы он выбрал любой другой путь. Любой.

Он мог быть жив.

Я перекатываю эту мысль во рту, как битое стекло. Она режет, но я не выплёвываю, потому что правда редко бывает удобной.

Я злюсь. На неё. На него.

Ведь тогда в нашу встречу я спрашивала у девчонки, почему мой брат туда отправился? Зачем? Она промолчала. Не знала, не догадывалась? Увы, я в это не верю, как и не верю не только людям, но и в них самих.

Нашей мамы с Акселем нет, а теперь и его самого. От мамы у меня остался лишь кулон, а от Акселя письма и признание того, что он всё-таки был влюблен. И что мне с этим теперь делать?

Складываю письмо и убираю обратно в конверт, а после слишком долго на него смотрю. Интересно, если я передам его Шоу, то что она почувствует? Совру, если скажу, что не хочу, чтобы она не испытала боль. О, нет, я желаю этого, потому что моего брата больше нет. А она… Во-первых, Брайс лишила не только этот мир возможного спасения и создания вакцины. Во-вторых, она лишила меня возможности прикончить блондинчика. Я бы ему так просто умереть не дала. Нет… Он бы помучился.

Шумно выдыхаю сквозь зубы и рывком опускаю руку. Впрочем, у меня ещё есть время. Достаточно времени на то, чтобы решить, как поступить с этим письмом, именно поэтому сейчас убираю его себе в нагрудный карман легкой куртки.

Опускаю взгляд.

Земля здесь тёмная, ещё влажная после ночи, рыхлая, и прямо в неё воткнуто лезвие лопаты. Самый обычный инструмент, который теперь всегда есть в моей машине. Как будто я собираюсь сажать дерево, а не закапывать последствия чужих решений.

Солнце уже поднялось, но ещё не согрело. Утро раннее, прохладное, тот самый обманчивый час, когда свет обещает тепло, а воздух всё ещё кусает кожу. Я чувствую это даже сквозь куртку.

Даже птицы перекликаются где-то неподалеку между собой. Они начинают утро, не зная, что для кого-то оно уже никогда не наступит. Пока мир продолжает жить, то кто-то навсегда остается в старом дне.

Я перевожу взгляд дальше, на тело мужчины, что лежит неловко, чуть на боку, будто просто устал и решил прилечь. Лицо спокойное. Слишком спокойное для того, у кого так всё закончилось.

Поджимаю губы, потому что всё это стало обыденностью. Закапывать людей. Не думала, что именно это и будет моим хобби в будущем, однако, так и получается, что я нашла свое признание в жизни.

– Жаль, что так всё закончилось, – произношу вслух, и слова звучат глупо. Банально. Почти вежливо.

Только после тянусь к лопате. Рукоять холодная, шероховатая, знакомая. Я перехватываю её поудобнее, ставлю ногу на край и вонзаю лезвие в землю. С глухим, удовлетворяющим и неприятным звуком. Первый слой поддаётся легко.

Я начинаю копать.

Движение за движением. Вдох, усилие и выдох. Земля летит в сторону, оседает на траве, пачкает ботинки. Солнце медленно поднимается выше, птицы не умолкают.

Где-то через полчаса ощущаю, как по спине скатываются первые капли пота, но куртку не снимаю.

Останавливаюсь лишь раз, понимая, что недостаточно глубоко, нужно ещё немного, только вот дыхание уже всё сбивается. Но я продолжаю.

Для себя я кое-что отметила. Не сегодня, а ещё давно.

Если представлять, что яма предназначается для какого-то очень ненавистного человека, то капается всегда легче. Серьезно. Мысль работает безотказно. Стоит только вообразить в этой яме кого-то по-настоящему заслуживающего, и руки будто становятся сильнее. Лопата входит глубже, земля поддаётся охотнее. Психотерапия на минималках. Только бесплатно. Единственный побочный эффект это мозоли и моральная деградация, но кто сейчас об этом вообще думает?

Я всегда представляла разных людей, какие-то оказывались в моих мысленных ямах чаще, чем другие, например, Максвелл, какие-то лишь единожды. Сейчас же… я думаю о Шоу Брайс. Тоже неплохо. Поэтому вскоре уже становится похоже на то, что нужно. Не идеально, конечно, но идеал в этом деле вообще понятие абстрактное.

Подхожу к телу. Беру его под мышки, тащу. Он оказывается тяжелее, чем выглядел, как все проблемы в этой жизни. Ткань куртки скользит в руках, ботинки оставляют на земле короткие, неровные линии. Я стараюсь не смотреть в лицо, не потому что страшно, а потому что не хочу добавлять к этому ещё и диалоги в голове.

С усилием сталкиваю его в яму. Тело падает глухо.

– Ничего личного, – бормочу себе под нос. – Просто день такой.

Стою над краем несколько секунд, выравнивая дыхание. В груди пусто и странно спокойно. Наверное, так и выглядит принятие. Или усталость. Разницу я давно перестала различать.

Потом снова беру лопату.

Земля возвращается на место медленно, слой за слоем. Я засыпаю яму аккуратно, почти старательно, как будто мне потом здесь ещё ходить.

Трачу ещё минут сорок и вот, когда всё заканчивается, на месте ямы остаётся лишь чуть взрыхлённая земля. Я утрамбовываю её ногой, оглядываюсь.

Я бы хотела, чтобы меня тоже похоронили. Не сожгли, слишком много огня и суеты, не оставили тело где-то на дороге, в лесу или в любом другом месте, где меня найдут случайно и будут долго гадать, кем я была. Нет, я бы хотела, оказаться в земле. Да… идеальный вариант. Просто лечь и стать частью пейзажа. Удобно, практично и, что важно, экологично. Если уж и умирать, то хотя бы с пользой.

Интересно, кто-нибудь вообще задумывается об этом заранее? Или такие мысли приходят только тогда, когда ты несколько часов подряд машешь лопатой и смотришь, как легко всё возвращается на свои места. Люди исчезают. Земля остаётся.

Очередной выдох, и забираю лопату, с которой направляюсь прямо к машине. Трава шуршит под ногами, солнце уже греет по-настоящему, утро окончательно наступило. Новый день. Для мира точно. Для меня… посмотрим.

Глава 1

Четыре года назад.

Овсянка. Не самое мое любимое блюдо и не самый любимый завтрак.

Я не люблю её с детства за консистенцию, прежде всего. Она всегда напоминала мне то, что остаётся на дне раковины, если вовремя не смыть. Тёплая, вязкая, подозрительно нейтральная. Как будто еда решила не иметь характера вовсе.

Лениво ковыряю ложкой сероватую массу, когда сверху раздаётся звук шагов. Это мама спускается вниз и появляется в дверях кухни через несколько мгновений, когда я отрываю свой взгляд от каши и встречаюсь с её.

Собранные на затылке темные волосы, но всё равно не такие черные, как у меня, скорее, как у Акселя. Домашний вязанный кардиган, между прочим, её любимый, это видно по нескольким дырочкам, которые она собирается всё подлатать, но постоянно забывает или откладывает это дело на новый день. На лице ни грамма косметики, зато тот самый внимательный и цепкий взгляд.

– Джин, тебе уже двадцать один, – говорит она, облокачиваясь о косяк, – а ты до сих пор смотришь на еду так, будто я предлагаю тебе яд. Тебя всё ещё нужно заставлять есть?

Я закатываю глаза так явно и демонстративно, что если бы это было упражнение на терпение и самообладание, то мне бы уже засчитали полноценный подход с рекордным результатом.

– Я приехала сюда не ради овсянки, – отвечаю я. – А ради тебя и Акселя. Если бы знала, что меня ждёт такое издевательство, взяла бы завтрак с собой.

Она фыркает, но уголки губ предательски дёргаются, как бы выказывая радость, которую пытается скрыть за строгостью и насмешкой.

Отодвигаю стул, ноги скользят по холодному полу, и я встаю, оставляя тарелку нетронутой, с остатками овсянки, которая теперь выглядит почти абстрактной деталью утра. Она, кажется, даже не обиделась, просто наблюдает за мной с лёгким интересом, оценивая, что я выберу дальше. С улыбкой иду к маме, обнимаю её, утыкаясь носом и вдыхая запах, смешанный с ароматом свежего кофе, мыла и теплого дома, который тут же наполняет нос и грудь, вызывая странное ощущение безопасности и одновременно тихой радости.

– Соскучилась, – тихо говорю я.

– Не подлизывайся, – отвечает она привычно строго, но обнимает в ответ и улыбается.

– Не подлизываюсь. Просто признай, мам, что любишь меня больше Акселя.

– Снова ты об этом! – женщина отстраняется и с прищуром смотрит на меня, когда в глазах пляшут смешинки. – Я уже тебе говорила и брату твоему говорила, что люблю вас двоих одинаково.

– Невозможно. Я читала, что в любом случае, когда в семье несколько детей, то у каждого есть свой любимчик.

– Джин, тебе нужно меньше подобное читать.

На это лишь пожимаю плечами, а мама убирает мою недоеденную еду, так как понимает, что я это есть больше не буду. Лучше выпью просто кофе.

Пока завариваю его себе, то бросаю взгляд за окно, откуда не только открывается вид на такие же дома, как и наш, а ещё и на горы. Высокие и упрямые, покрытые густыми лесами, которые тянутся к самому горизонту. Утром они выглядят особенно спокойно.

Помню, мы туда часто выбирались в походы с классом.

Мне всегда нравился этот город – Броквилл. Я прожила здесь до тех пор, пока не уехала в университет, уже третий курс, триста миль отсюда. Не так уж далеко, если считать в цифрах. Но достаточно, чтобы возвращение каждый раз ощущалось как маленькое путешествие назад, во что-то более простое и цельное.

– Думаешь уже о том, как поедешь в горы с Райаном? – раздаётся голос мамы за спиной.

Я оборачиваюсь.

– Нет. Я думаю об Акселе, – отвечаю честно. – Успеет ли он вернуться к завтрашнему утру.

Мама хмыкает, но ничего сразу не говорит.

Аксель должен был приехать ещё вчера. Мы планировали провести вместе целых два дня, без спешки, без расписаний, просто как раньше. Но у него не вышло.

Полгода назад брат закончил специальную военную академию, в которую ушел, как только закончил школу.

В детстве мне всегда казалось, что он захочет связать свою жизнь с чем-то… не таким. Кто вообще мечтает об армии? Оказывается, много кто. Это я выяснила уже позже по его рассказам. Но пошел он туда не из-за мечты, хоть Аксель никогда в этом и не признается.

Брат получал хорошую стипендию, которая покрывала множество расходов, в том числе и за дом, так как матери одиночке было тяжело тащить на себе двух детей, но она справилась. Академия же обеспечивала, как говорил Аксель, всем необходимым, а именно едой, одеждой и крышей над головой, поэтому да, он отсылал все деньги нашей маме, иногда даже умудрялся и мне, хотя я была против. Он должен думать и о себе. Когда же Аксель закончил учебу, то подписал контракт и теперь, можно сказать, что это является его работой, которая находится в тысячи милях от Броквилла. Это уже очень далеко.

Последние два года мы видимся полноценно нашей семьей только на День Благодарения и на Рождество. Слишком редко.

Эти дни – исключение. В университете отменили занятия на неделю из-за какой-то ситуации, которую нам даже толком не объяснили, поэтому я предложила Райану вернуться в Броквилл, он тоже отсюда, а парень уже предложил съездить на пару дней в загородный дом его родителей, который находится, как раз в тех самых горах у озера, где никого вокруг нет на несколько десятков миль. Не сказала бы, что я очень хотела туда ехать, но согласилась, потому что… мы давно с ним не выбирались куда-то вдвоем.

Как только Аксель узнал, что я приеду, то отпросился, сказал, что соскучился по старшей сестре, поэтому обещал приехать. Тем более в этот День Благодарения у него вряд ли получиться приехать сюда из-за работы, о чем он заранее сообщил.

Я делаю глоток кофе, слишком горячий, обжигающий, и думаю о том, как странно всё складывается. Как будто время специально расставляет всё так, чтобы мы всё время чуть-чуть не совпадали.

Звонок в дверь раздается внезапно.

Я машинально переглядываюсь с мамой, и на долю секунды в груди что-то дёргается.

Аксель?

Мысли скачут быстрее, чем успевает включиться логика. Сердце делает лишний удар, ладони вдруг становятся влажными, и я уже почти вижу его на пороге с дорожной сумкой, усталой ухмылкой и этим своим «ну, привет», будто брат никуда и не уезжал.

Я ставлю кружку на стол и иду к двери слишком быстро, будто боюсь, что если замедлюсь, он исчезнет.

Открываю.

На пороге стоит Эби, что скромно улыбается, когда вся моя внезапная, глупая надежда сдувается, оставляя после себя тёплое, но чуть неловкое разочарование.

– Наконец-то, – говорит подруга и тут же шаг за шагом сокращает дистанцию. – Ты же приехала ещё пару дней назад, а мы только сегодня увиделись. Хоть скучала, Джин?

– Конечно, – искренне отвечаю и обнимаю её в ответ, крепко, по-домашнему. – А ты как думаешь?

– Здрасьте, миссис Андерс!

– Привет, Эби! – мама взмахивает рукой, когда я пропускаю девушку в дом.