Боярыня

– И этого ты ждала?

Ну допустим, возле дома нет теперь никого.

– Соберу тебя, матушка, – Наталья наклонилась ко мне и быстро зашептала: – Соберу, будто в приказ, а ты в возок сядешь, там тебя Афонька мой быстро довезет куда надо. У сватьи моей, Фроськи-Хромой, будешь, она и примет у тебя, и выкормит, а там, глядишь, уладится все. Давай только, матушка, скоренько, час ночной, темный, до утра успеть надо. Пятеро да помилуют. А возок твой, – продолжала она, видя, что я очень хочу задать ей вопрос – какая наивность, меня же найдут в два счета! – Возок твой, матушка, не обессудь, Афонька порубит да одежу твою раскидает. Мол, тьма за боярыней лихой и явилась. Никто и искать не будет, не впервой так.

– Мне бы… облегчиться, – сказала я, прикусив губу. – Раз уж пить не несешь.

– Ай, что молчишь, матушка! – возмутилась Наталья, метнулась в угол комнаты и извлекла из-под скамьи крепкий деревянный ночной горшок с расписной крышкой. – А ну-ка, подсоблю тебе.

Следующие несколько минут я могла бы назвать величайшим унижением, не цени я качество жизни выше условностей. Наталья водрузила горшок, к слову, очень чистый, на скамью рядом со мной, резко выдохнув, одним махом поставила меня на ноги, тренированно задрала мои тяжелые юбки и безошибочно усадила меня куда следовало. Я могла лишь поразиться ее навыкам и огорчиться полному отсутствию у меня нижнего белья.

Ребенок затолкался, когда Наталья пересаживала меня с горшка обратно на скамью, и я впервые подумала – кто это? Мальчик, девочка? И есть ли связь между убийством боярина и тем, что я вот-вот должна родить?

Наталья деловито накрыла горшок крышкой и куда-то ушла. Я задумалась – неужели отправилась на улицу? С тем, что творилось в Европе в средние века, я была неплохо знакома, потеки на стенах старинных домов и замков благополучно дожили до моих – прежних – дней и остались запечатлены на фотоснимках, но как справлялись здесь, я не представляла. Откуда-то снизу донеслось тихое, умиротворенное женское пение, а потом я услышала, что по лестнице кто-то идет.

Уверенно, не скрываясь, тяжело, и металлический лязг не оставил сомнений: идут за мной.

Это Командор пришел за своей убийцей. Мертвый боярин грузно ступает по лестнице, ведь только он мог подниматься в мои покои. Вот-вот он призовет меня к ответу за то, что я не совершала – или совершала, будучи в своем прежнем разуме. От большой, возможно, любви немощная боярыня овдовела. Ревность, деньги, да мало ли причин, о которых не знает челядь и тем более не знаю нынешняя я. Что в понятии этого времени – любовь? Покорно подставлять спину побоям?

Все были убеждены в моей невиновности, и что с того, если они сочувственно лезли ко мне с ненужными объятиями, лишь Наталья проявила активное участие в моей судьбе. Скройся, мол, матушка, с глаз долой, повезет, так умрешь родами, а не от голода и холода и не на плахе.

На проем, ведущий в соседнюю комнату, я смотрела не со страхом, а с нездоровым нетерпением, готовая увидеть и бороду, и лысину, и торчащий из шеи нож, но реальность порой превосходит ожидания. В моем представлении приказной дьяк был солиден, долгопол и бородат, а человек, вошедший ко мне без всякого стеснения, был молод, не сказать чтобы юн, в камзоле, узком в талии кафтане, на плечах слепило глаза белоснежное кружевное жабо. Я скользнула по дьяку взглядом – обтягивающие штаны до колен, гетры и башмаки с роскошными пряжками. Бедняга шел по сугробам пешком, и с него натекала на пол лужица.

– Здрава будь, боярыня Головина, – дьяк поклонился, я с интересом вслушивалась в его интонации. Голос выдает чаще, чем прочее, так с чем же ты ко мне пришел, мил человек? – Дьяк сыскного приказа Воронин Роман Яковлевич.

Где-то за моей спиной испуганно вскрикнули Наталья и кто-то еще. Я нащупала в своем платье карман и сунула туда наконец фигурку медведицы-Милостивой. Поможешь мне или нет, местное божество, ведь то, что ты можешь в этом мире, я уже видела?

– Зачем пришел, дьяк? – спросила я так ровно и величественно, что сама удивилась. – Как осмелился в покои мои войти?

– Указ матушки-императрицы, боярыня, тебе ли не знать? – дьяк выпрямился и смотрел мне в лицо, что мне показалось верхом неприличия. – Чай, сам боярин Фадей Никитич указ сей писал: «Поелику дело того требует или на то иная необходимость будет, условностями любыми пренебречь во исполнение долга своего».

Муж мой был законотворцем? Красиво сказано. Толковый был мужик, не отнять.

– Что от меня хочешь, дьяк сыскного приказа? – я слегка наклонила голову и зачем-то вытянула ноги. Из-под платья выглянули не то сапожки, не то обмотки из – кто бы усомнился! – дорогой красной ткани, расшитой золотом, и я сразу пожалела, что проклятый цвет и тут мозолит мне глаза, но убрать ноги обратно под юбку со своим торчащим животом уже не могла. Позволено ли так сидеть женщине моего статуса?

– Что знаешь, что видела, что делала, боярыня Головина? – голос у дьяка был отлично поставленный, зычный, осанка царская, меня же больше интересовал его жизненный опыт. Горланить он тут может, опираясь на царский указ, до утра, но какой меня ждет результат его стараний? – Зачем спустилась в кабинет мужний?

Задал ты, дьяк, отличный вопрос, кто бы мне самой на него ответил.

– Не знаю, – я выпрямилась. – Не помню.

– Ай, матушку супостат-то по голове ударил! – очнулась Наталья, и я порадовалась, что внимание Воронина оказалось приковано к ней, потому что я вздрогнула слишком отчетливо. Откуда она знает об этом? – Что же ты, человече государев, не видишь? В тяжести матушка, да в такой, что того и гляди разродится!

Наталья загораживала меня от взгляда дьяка, и это ему не нравилось. Он перестал топтаться на одном месте, сделал в сторону пару шагов, Наталья обошла меня и встала стеной, как стояла.

– Не гневил бы Пятерых, – проворчала она. – Завтра придешь. А и матушка-боярыня, может, чего и вспомнит.

– Откуда знаешь, что боярыню ударили? – быстро спросил дьяк.

– Да что ты, сам не видишь? – Ах вот оно что, дошло до меня, вот в чем причина, что она меня закрывает от его взгляда. – Матушка-то простоволоса, сама не дает ни волосник надеть, ни кику! Ай, человече государев, позору не оберешься. Не помнит ничего матушка, да и… Аниська? Здесь, дурная? Вели повитуху звать. Чую, начнется скоро.

– Там моры, кормилица, – пискнула Аниська тоненько, что никак не вязалось с ее крепким обликом.

– Нет мор! – обозлилась Наталья. – Вон и дьяк с мороза пришел. Есть там моры, дьяк? Нет мор, а ну пошла! Придет пора матушке разрешаться, а ты все телиться будешь?

– А ну встань, боярыня Головина, – велел вдруг дьяк негромко, и Наталья оборвала ругань на полуслове. – Встань, встань, пройдись.

– Сдурел, истинно сдурел, – проворчала Наталья, поворачиваясь ко мне. – Что, матушка, изволишь исполнить или почивать пойдешь?

Последние два слова она выделила, я догадывалась, что неспроста. Она все еще загораживала меня, с непокрытой головой, от взгляда Воронина, и, сдвинув брови, корчила смурные рожи, мол, спать иди, боярыня глупая, но мне показалось, что и дьяк не просто так велел мне встать.

– Исполню, – тихо, почти неслышно сказала я и громче прибавила: – Подняться помоги мне.

– Ай, матушка, слушала бы ты меня, – проворчала Наталья, но перечить не стала. Привычно взяв под мышки, она поставила меня на ноги, покачала головой, схватила со стола какую-то недоделанную расшитую тряпку и накинула ее на меня. – Ну, пройди, раз решила.

Наталья смотрела недовольно, я же вспомнила темную тесную комнатку, в которой очнулась, и то, как осматривала ее и тело мужа. Рост у меня был невысокий, первый раз, когда я дотронулась до тела, я не наклонялась. Слабая я или нет, но технически нанести удар в шею могла и со своим животом – только встать сбоку…

Этот юный франт из сыскного приказа собирался убедиться в том же самом.

– Стой, – на резком выдохе проговорила я. – Стой. Руку дай. Кажется, началось.

Глава 5

Я та еще притворщица. С кем поведешься, а у меня были отменные учителя – я видела работу корифеев, легенд сцены и съемочной площадки, тех, чьи имена заслуженно увековечены на Аллее Славы, и знали бы они, что их мастерство спасает мне сейчас жизнь, не меньше.

Вцепившись в руку подбежавшей Аниськи, я вполне натурально согнулась, схватилась за живот. Наталья поджала губы в сомнении, но среагировала, как я и рассчитывала:

– Ай, батюшка, пошел, пошел! – запричитала она, махая руками на остолбеневшего Воронина, который и сам уже не знал, куда деваться от стыда. – Пошел, государев человече, не твоего ума сие дело!

Я повисла на подоспевших девках и взвизгнула. Ни о каком актерстве речь не шла: я чуть сама не влезла в ловушку, которую мне подстроили, и страх у меня был отнюдь не наигранный. Иллюзий, что я буду гордо молчать в руках палача, я тоже не строила…

Возникла суета, Наталья отогнала от меня Аниську и с криком выпроводила ее за повитухой, девушки подняли меня на руки и куда-то понесли. Тряпка с головы свалилась – отношения с местными головными уборами не складываются, как ни старайся. То, что несли меня вперед ногами, поначалу смутило – я никогда не была приверженцем суеверий, но этот мир давал мне понять, что отделить байки от настоящего… колдовства? – будет непросто. Коридорчик, еще один, и меня бережно положили на кровать и принялись разоблачать от одежд.

– Стойте, – проговорила я, убедившись, что Воронин не пошел за нами. – Стойте же! Я не рожаю еще.

Девушка, которая кричала «Волки, волки!», однажды будет съедена. Но это потом.

– Но раздеться помогите?.. – слабо возмутилась я. Приказывать, беспомощно лежа на спине с раскинутыми ногами, не имея возможности ни повернуться, ни встать – для этого требуется особый навык. В эту эпоху им владели, возможно, все, а мне предстояло научиться.

Наталья разгонала столпившихся в растерянности девиц, со знанием дела сунула руку мне под юбки, ощупала меня как могла, убрала руку, поправила мое платье и выпрямилась.

– Рано, матушка, – успокоила она меня.

– Как раз очень вовремя, – не согласилась я со смешком, оглядывая свою опочивальню.

В европейских замках я видела разные покои: и огромные каменные казематы, где спали вповалку все, от герцогов до конюхов, и грелись друг о друга; и потрясающее изобретение стылого средневековья – кровати-шкафы со шторками или дверями, где спали хозяева и самые их доверенные слуги. Видела я и роскошные ложа более поздних эпох – широкие кровати под балдахинами, но никак не могла ожидать, что сама буду возлежать на такой же. В царских покоях на просторах родины кровати этих времен были намного короче…

Но я утопала в самой что ни на есть мягчайшей перине, на моем ложе могло разместиться человек пять, единственное, что раздражало, красный цвет, но я уже смирилась с тем, что вкупе с золотом он признак богатства и знатности. И было бы хуже, очутись я сейчас на соломе в холодных сенях, или где там спали невестки, самые бесправные из самых бесправных.

Меня усадили – ребенок толкнулся, и довольно сильно, я вскрикнула уже от неожиданности, Наталья заторопила девушек и сильно обеспокоила этим меня. Сначала меня освободили от обуви – это действительно были какие-то расшитые обмотки, не туфли и не сапожки, потом от длинного и тяжелого верхнего платья – Наталья, передавая его девкам, назвала его «душегреей», затем сняли еще одно платье – не так богато расшитое и не настолько тяжелое, зато с варварски длинными рукавами, и я осталась в одной рубахе. Наталья тут же опрокинула меня на спину и начала уверенно ощупывать мой живот.

– Ай, матушка, – с восторгом выдохнула она. – Ай, не сегодня-завтра ждем! Фроська, а ну сюда! – приказала она негромко, и одна из девушек – нет, женщин, поняла я, ее волосы убраны полностью под платок и скромный головной убор, – подошла и, повинуясь Наталье, тоже пощупала мой живот. Такое нарушение границ меня взбесило, но любопытство пересилило. – Ну? Ножки чуешь?

– Чую, кормилица, – кивнула Фроська.

– Вверху ножки стоят, – пояснила мне Наталья с невероятно довольной улыбкой. – Милостивая хранит, матушка. Даст она, от бремени разрешишься легко да славно.

Я, вспомнив, подняла руку. Вот так, без одежды, я могла бы с мужем расправиться без труда.

– Что, матушка?

– Милостивую мне дай, – потребовала я. – Со мной будет.

К тому, что при любом распоряжении возникает суматоха, я притерпелась моментально. С чем это было связано, меня волновало мало, я сказала себе, что нервировать меня это не должно. Наталья передала мне фигурку медведицы, и я аккуратно сжала ее в кулаке.

– Ай, матушка, дай мы тебя переложим, – предложила Наталья, и мне опять пришлось вытерпеть несколько неприятных минут с причитаниями, суетой и ахами. Зато потом я утонула в мягкой перине, накрытая тяжелым одеялом, и хотя лежать я могла только на спине…

А могла бы на соломе, осекла я себя.

В опочивальне тоже были мутные окна. Что-то светилось там, за ними, может, магия, может, северное сияние. В углах, подальше от моей кровати, трепыхались свечи в высоком напольном подсвечнике… у него должно быть название. Девицы, тихо щебеча, разошлись по углам, и, повернув голову, я увидела, что они укладываются спать вдоль стен на каких-то полатях – или лавках.

– Наталья?

– Ай, матушка? – отозвалась она. – Я приберусь да прослежу, чтобы все добро было. Ты вон девкам кричи, ежели что.

– Можно их отсюда убрать? Выгнать? Вон, – сбивчиво объяснила я. Мысль, что мне придется делить свою комнату с кучей людей, прогоняла сон начисто. Спальня боярыни похожа на хостел – да черта с два! – Я не хочу, чтобы они тут спали.

Наталья застыла надо мной изваянием. Скорее всего, ничего более необычного она от своей хозяйки не слышала никогда, а я потребовала что-то на уровне хорошо если не неприличного. А где спал боярин? Тоже здесь? И зачинала я свое дитя в присутствии всех этих…

О боже.

– Боярыня-матушка, – протянула Наталья. Я была непреклонна.

– Всех вон, – и, поманив ее, прибавила: – Может, одна из них моего мужа порешила. Вон.

Или сама Наталья, ухмыльнулась я, отправила моего супруга к Пятерым. Кто угодно, я и себя саму не исключала. Самое скверное…

Мой довод сработал. Наталья без малейшего смущения сдергивала девушек с лавок и толкала их к двери, они даже не роптали. Последней вышла Фроська, я заметила у нее небольшой животик и подумала – она тоже беременна. А Наталья, как ее назвали и Фроська, и Аниська, – кормилица. Только чья? Вряд ли моих падчериц или их малышей, стало быть, есть еще какие-то дети?..

– Позже приду, – оповестила меня Наталья и тоже вышла. Я лежала, слушая звуки дома и улицы.

Низкий вой ветра в трубах и воздуховодах. Трещит печка – совсем тихо, но очень недалеко. И жарко. Я протянула руку, стянула с себя одеяло. Хотелось поправить подушку, но я не могла и лишь поерзала, устраиваясь удобнее.

Опочивальня была немаленькой. Повернув голову, я рассмотрела вдоль стены, помимо лавок, теперь пустых, несколько сундуков. На одном из них что-то лежало – наверное, мое платье. Свечи застыли, никто не тревожил воздух в комнате, но я вдруг ощутила, что я не одна.

Вместо фигурки богини мне нужно было просить нож?..

Шевеление донеслось с другой стороны, я резко повернула голову, и движение напомнило мне, что это неосмотрительно, но мне на боль в затылке было сейчас плевать – там, где слышалось чье-то присутствие, была печь, огромная изразцовая печь; уже почти прогоревшие, хрустели покрытые оранжевой россыпью огоньков поленья, и темная тень ступила на приставленную к стене лестницу.

Крикнуть я не успела.

– Полно, матушка, я это, Марья, – раздался скрипучий старческий голос, и я испытала невероятное облегчение, пусть преждевременное: любая старуха со мной, беременной, справится без труда. – Поди, Наталья-то ругаться будет, ежели я тебя оставлю, а сама на печи буду. Ох, старость не радость-то…

Старуха слезла, проковыляла до подсвечника, взяла одну из свечей, но близко ко мне не подошла, села на лавках. Свет падал на ее лицо – совсем как сморщенное яблочко.

– Лежи, лежи, матушка, я, чай, получше Натальи-то тебе подсобить смогу, – сказала Марья. – Сколько уж я приняла чад, одним Пятерым ведомо.

– А сама не знаешь? – улыбнулась я.

– Откель, матушка? Грамоте меня разве кто учил? – Марья вытянула вперед руку, растопырила пальцы. – Вона, больше, чем пальцев. А насколько, не скажу.

– Ты повитуха, – уверенно сказала я – и ошиблась. А потом подумала – знает ли Марья, что произошло с моим мужем?

– И повитуха, – кивнула она. – Стара я стала. А как молода была, и принимала, и кормила. Вона, теперь Наталья вместо меня. А у меня уж ни молока, ни мощи. Но ты, матушка, не бойся. Ножки поверху – значит, все хорошо будет. Готовься да Милостивой молись.

Едва ли не впервые я осознала, что скоро мне предстоит рожать. Несколько часов, а может, и дней невероятных мук с неизвестным исходом. Ни врачей, ни лекарств, одна лишь… воля Пятерых и умение повитухи.

Наталья, выходит, кормилица. Она здесь специально для того, чтобы выкормить моего ребенка. А где ее малыш?..

– Я готова, – спокойно сказала я. У меня разве есть выбор? – Страшно только.

Марья зашевелилась. Губы ее шевелились тоже, словно она собиралась сказать мне нечто скверное.

– Страшно, – повторила она наконец. – Я говорила боярину-батюшке Пелагею отослать, пока ты в тяжести, а он меня рази из старости, да что обеих боярышень кормила, плетьми высечь не повелел… Не то думаешь, матушка моя, ты на доброту Милостивой уповай. Родится младенчик крепенький да здоровый. Срок-то у тебя хороший, не то что у боярыни Настасьи был.

Она меня запутала и запугала всерьез.

– Ты про мать Пелагеи и Анны?

– А про нее. Вона, двоих-то в срок не доносила. А кто доносит? А хоть выжили обе! – проворчала Марья. – А бабка повивальная пришла, я уж не справлялась да с ног валилась. Да и отослали меня. Вот бабка та ножки Пелагее и поломала, у меня бы рука не поднялась. А боярыня-матушка разродилась да к вечеру и отошла, истекла кровью. Три дня мучилась зоренька наша…

Я положила руку на живот, чувствуя, как разом захолодели пальцы. Наорать на старуху за ужасы или поблагодарить, что хоть в чем-то она меня просветила?

Мать Пелагеи и Анны несколько дней не могла родить, возможно, близняшки застряли в родовых путях. И чтобы хоть как-то спасти – попытаться – и мать, и детей, повитуха сломала одной из девочек ножки. Вот почему Пелагея не ходит – боже мой.

Старые добрые времена. Если ты прожил день, ты счастливчик.

Я попыталась собрать во рту остатки слюны и, отчаявшись дождаться от Натальи воды, попросила:

– Пить мне принеси.

Быть может, прежней мне и в голову не пришло гонять по дому старую женщину, но сейчас все мысли мои были обо мне как о будущей матери. Я не знала, навредит ли ребенку то, что меня уже столько времени мучает жажда, но предпочитала не рисковать. Обезвоживание – штука опасная.

– Обожди, матушка, сейчас будет.

Старуха вышла, и почти сразу же снова открылась дверь. Наталья подошла ко мне с большой глиняной кружкой, и я скривилась: это Марья напомнила ей или Наталья сама вспомнила о моей просьбе?

– Пей, матушка. Дай помогу.

Пила я с жадностью, казалось, что и этой огромной кружки мне будет мало, но я даже допить не смогла. Вот еще одно преимущество того, что я в снежном краю, вода очень чистая, морозная, свежая, пить ее можно без опасений. Дикий мир или нет, но у людей есть представление об элементарной гигиене: ни дерьмо по стенам не стекает, ни бодягу из гнилой воды вперемешку с паршивым вином не приходится хлебать.

– Ты кормилица, – сказала я, отводя руку Натальи. – Будешь кормить моего ребенка.

– Ай, а как же, матушка? – изумилась она. – Боярин-батюшка меня повелел среди всех баб отыскать. Самую крепкую да молочную. Ты не сомневайся, молока у меня много.

В доказательство она продемонстрировала мне крупную грудь, приподняв ее свободной рукой. Даже свободный сарафан не помешал мне убедиться, что – да, Наталья выкормит пятерых, если… если у нее достаточно молока. Размер не главное… но я ее разочаровывать не стала.

– А где твой ребенок?

– Где ему быть? – Наталья пожала плечами, отнесла кружку на лавки и там же стала разоблачаться, но не полностью: сняла только обувь – обычные лапти, головной убор и сарафан, оставшись в одной рубахе. – Пока кормлю, а как ты разродишься, так и отошлют его в село…

Она говорила вроде бы равнодушно, даже весело, но я различила в голосе тревогу и тоску.

– Первый ребенок у тебя?

– Живой – первый.

Вот так. И отчего умерли ее другие дети – кто знает.

– А много было всего?

– Двое до него. Ай, матушка, – Наталья села, вытащила откуда-то гребень, начала расплетать косу. Волосы у нее были длинные – ниже талии, и густые. Странные нравы: девицы с непокрытой головой, замужние и вдовы – с покрытой. В чем смысл? – Так вон я и кормила, почитай, скольких? Дитя-то у меня нет, а молоко есть! А бабы, что бабы, они и рады, что их от работы не отрывают… Спи, завтра день долгий.

Интересно, что она имела в виду? Что за день? Я просунула руку под одеяло… ребенок спит.

– И что ты будешь делать, когда отошлют ребенка? – спросила я. Да, пользуясь своим господским правом без малейшего зазрения совести. – Скучать будешь?

– Бабье ли то дело? – проворчала Наталья куда-то себе в рукав, потому что в этот момент добралась уже то ли до заколок, то ли до шпилек, и пыталась выпутать их из волос. – Еще рожу. Афонька-то на такие дела скорый…

– Мальчик у тебя, девочка? – не унималась я.

– Мальчик.

– Как назвали?

– Ай, матушка, кто называет до трех лет? Поди, еще дожил бы! Доживет, так и думать буду.

А вот об этом я не подумала. Внезапная детская смерть вызывала вопросы у специалистов и в мои времена. Кажется, ответов так и не было…

– Незачем его отсылать, – проговорила я, разглядывая пляшущие огоньки свечей в углу. – Места много. Где один, там и другой младенец будет. Пусть вместе с моим растет. Ты чего?

Наталья выпустила из рук косу и посмотрела на меня так странно, что я испугалась. За мыслепреступление, возможно, и казнят, а за намерение? Я не знаю, что здесь считается поводом для визита к палачу.

– Да как же? – Наталья облизала губы, моргнула, опустила взгляд – я не предполагала, что она на такую покорность способна. Больше всего в этот момент – с распущенными волосами, в белой рубахе – она напомнила мне персонаж старинных легенд, от которого не знаешь, чего ожидать. – Чтобы боярский младенец с холопом рос? Ты, матушка, поди, чудишь.

– Нет, – вздохнула я. – Негоже отбирать дитя у матери. Молока много, значит, двоих выкормишь. И я кормить буду. Что смотришь? Мне куда молоко девать? А не будет молока у меня, сама с обоими справишься. Будет моему молочным братом.

Наталья ничего не ответила, и я посчитала тему закрытой. Ей решать, быть рядом с ребенком или нет. Она заплела косу, перекинула ее через плечо, убрала гребень и стала укладываться рядом со мной, и не то чтобы мне это нравилось, но в моем положении…

– Не обманешь, боярыня? – вдруг еле слышно спросила она.

– Нет. И назови его как-нибудь, – посоветовала я. Дурной обычай. Ребенок в три года уже начинает себя от матери отделять и все как шавка безродная…

А у меня забавно получается мешать типичную для этой эпохи речь с прогрессивными взглядами двадцать первого века. Причудливый коктейль – мировоззрение человека, который пытается смириться с потерей привычного образа жизни и заодно остаться в живых.

– Хранят тебя Пятеро, матушка, – прошептала Наталья, и больше я ни слова от нее не услышала, но мне показалось, что она беззвучно плачет, и дорого бы я отдала, чтобы узнать почему.

В духоте сон не шел, меня мучило тягучее обрывистое забытье. Я не привыкла спать на такой мягкой перине, да и на спине, черт возьми, с беременным животом я тоже никогда не спала, и потому я то проваливалась в темноту, то выныривала из нее. Печь окончательно прогорела, треска я больше не слышала, за окном поднялся ветер и выл уже от души, Марья всхрапывала на печке, под боком у меня замерла Наталья. Вернулся кто-то из девушек, выгнанных мной из опочивальни, но у меня не было сил растолкать Наталью и потребовать, чтобы все лишние вымелись прочь. И когда я разобрала слова, не поняла сразу, сон это или явь. Точно они не были из моей прошлой жизни.

– Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила. Или на девку сменим.

– А?..

Я вздрогнула и открыла глаза. Завывал ветер и уютно храпела Марья на печке. Я отдышалась, прогоняя кошмар, затем толкнула локтем Наталью.

– Что, матушка? – сонным голосом, но сразу откликнулась она. – Началось?

– Нет. – Я помолчала. Голос, который мне померещился, был не ее. – Спи.