Детский сад

Семейное счастье

– Мой муж будет физик, изобретатель, он построит новый космический корабль, чтобы полететь к звёздам, и откроет новую звезду, которая станет добрым знаком для всех. Бабушка знает старую песню про такую звезду. Её надо только открыть. И всем откроется будущее и счастье. И мой муж её откроет. Он может быть смешным, тихоней, немодным, но он это сделает. А я буду ему помогать. Буду работать сама. Может быть, у нас будут дети и они станут помогать… – Ленка мечтательно затянулась сигаретой из бабушкиного арсенала.

– А я буду актрисой! Играть Чехова! И муж у меня будет француз, тоже артист, шансонье, мы будем гастролировать вместе, в Париже нас встретит Джо Дассен, и мы продолжим вместе, русская актриса и два француза… И наша любовь будет блистать на сцене, как самая яркая звезда! Ведь именно любовь даёт жизнь и делает людей счастливыми! – Ирка взмахнула руками, представляя, как они приветствуют публику.

– Хорошо жить на своей земле – не в городе, где-то рядом. Конечно, не так, как сейчас, а чтобы всё там было. Мы в своём доме, и много детей… Трое, четверо… И мы всегда вместе: вместе на речку, вместе в лес, вместе в доме что-то делаем… – Оксана задумалась. – И можно свой пруд выкопать, рыбу завести…

Мы лежим на пуфиках дома у Ленки, жуём сухарики и сушёный инжир, курим сигареты «Фемина», которые оставила бабушка, стряхиваем пепел в хрустальную пепельницу в форме птицы. Обсуждаем домашнее задание по литературе – сочинение на тему семейного счастья.

– А ты что? – спрашивают меня.

Медлю. Я никогда об этом не думала. Затягиваюсь, кашляю.

– Чтобы вместе в одну сторону… Как Елена и Инсаров… Необязательно революция, конечно… То есть заодно… Это и есть счастье…

Мы дружим уже целый год, с тех пор как я пришла в эту школу. Я тут чужая, пришлая. Из Подмосковья. И девчонки со мной дружат отчасти из-за того, что я хорошо пишу сочинения, а они списывают, и русский даю списывать. Но всё же у нас сложилась компания.

Ленка – внучка и дочка артистов Цыганского театра. Её дедушка, беженец из Испании, – главный драматург; бабушка – прима, играет во всех спектаклях: мы бесплатно смотрели, и вместе с классом. Их квартира в высотке, где гостиница «Украина», не похожа на все остальные, которые я видела. В большой комнате весь пол застелен пухлыми коврами, вместо стульев – кожаные пуфики с золотым тиснением, с сюжетами из жизни фараонов; в низких стеклянных шкафах серебряная посуда, на стенах афиши на разных языках; большой портрет бабушки с веером – настоящая Кармен. В этой комнате ночью ставили раскладушку для Ленки. Мама с новым мужем и сестрой жила отдельно, а Ленка – с бабушкой и дедушкой.

Дед Рамон, маленький, худой, с горящими глазами, всегда поил нас чаем с какими-то душистыми травами, дома ходил в шёлковом халате, расшитом золотой нитью, и курил трубку. Бабушка сама курила коричневые сигареты с перламутровым мундштуком – таких не продавали в магазине. «Фемина» была для гостей, чем мы нахально пользовались. Бабушка – всегда в макияже, с кольцами и браслетами, как будто готова в любую секунду выйти на сцену. Говорили они между собой всегда громко, часто на повышенных тонах, как будто продолжали репетировать, потом вместе смеялись. Ленка ненавидела запах дыма и, когда дед с бабушкой уходили, широко открывала окно – проветривать.

Бабушку, как она рассказывала, дед украл – её не хотели за него выдавать – и запретил родственникам к ним приезжать. Когда таборные цыгане с Киевского вокзала или откуда-то ещё пытались проникнуть в дом, консьержка всегда отвечала, что Родригес и Яровая на гастролях надолго и неизвестно, когда будут. За это ей, помимо билетов, каждый месяц перепадало что-то из мелочей: блок американских сигарет, набор колбас из «Берёзки», колготки…

Когда приходила Ленкина мама с семьёй, с друзьями, дом превращался в табор: все пели, смеялись, маленькая сестрёнка неизменно танцевала, как взрослая, и нас всех учили цыганским танцам, а заодно вальсу, танго, фокстроту… Ленка терпеть не могла танцев. В ней вообще не было ничего цыганского, пошла в отца – блондинка с голубыми, почти прозрачными глазами, меланхоличная, только разрез глаз не русский, восточный. Отца её мы никогда не видели, она с ним, кажется, встречалась очень редко и ничего не рассказывала.

Ленка была бабушкиной любимицей, та её возила на гастроли по всему СССР и даже за границу, в Югославию, где обнаружились какие-то дальние родственники. Там цыган боялись, удивлялись, что в Москве у них есть целый театр. В бабушку, она рассказывала, был влюблён молодой актёр, высокий красавец, – умолял бросить деда, говорил, что будет воспитывать её внуков, резал себе вены.

– Такая любовь! – восхищалась Ирка. – Неужели он ей совсем не нравился? Или она до сих пор деда любит?

– Нравился, наверное, – пожала плечами Ленка. – Но у них с дедом больше чем любовь. У них – миссия.

И окаменела лицом.

Рамон Родригес не только писал пьесы. Он дружил с какими-то профессорами – мы видели некоторых из них; иногда к Рамону приходили не очень хорошо вымытые подростки – он с ними говорил на непонятном языке, потом кому-то звонил, устраивал в техникум или даже в институт…

Ирка была влюблена во всех цыган сразу. Она-то как раз была на цыганку похожа: черноглазая, кудрявая, смешливая, бесконечно восторженная и зажигательно танцевала. Ирка единственная из нас жила не рядом со школой – ездила на автобусе с Тверского бульвара. Её коммуналка с обшарпанными и скрипучими деревянными полами также была местом наших встреч. Ирка выдвигала матерчатую ширму, освобождала центр комнаты от вещей, наряжалась в мамино гипюровое платье (оно было велико на тройку размеров), заматывалась в вязаную шаль и декламировала утробным голосом – монолог Агафьи Тихоновны, «Федру» Марины Цветаевой из растрёпанного «Чтеца-декламатора», слова Наташи Ростовой перед открытым окном из «Войны и мира». При этом воздевала руки в шали и закатывала глаза.

Мама с первого класса отдала Ирку в нашу школу, чтобы удобнее забирать с работы – она была мастером маникюра в парикмахерской на Большой Дорогомиловской. К матери на работу наша классная периодически отсылала Ирку смывать косметику или маникюр… Отец её, дальнобойщик, погиб, когда она была совсем маленькая. Когда домой приходил отчим, мясник с Дорогомиловского рынка, огромный, громкий, Ирка вся сжималась и забивалась в угол, а мы спешили смыться.

«Всё-таки мне Наташа Ростова не близка, – Оксана пускала дым колечками, – просто самка, а не женщина. Пелёнки, то да сё. Всё-таки Толстой очень однобоко смотрел на женщин. Да и Софью Андреевну обижал. Гулял опять-таки напропалую. Половина Ясной Поляны – его потомки, а он их не признавал».

Оксана жила с бабушкой в длинном кооперативном доме, выходящем на бульвар. Родители работали за границей, приезжали пару раз в год, а однажды она ездила к ним в гости, в Афганистан: рассказывала про многожёнство, намаз, про то, как женщины с помощью застывшего сахара выдирают волосы из подмышек. Азия Оксане не нравилась, и работа родителей не нравилась – она по ним очень скучала, а с бабушкой, старой большевичкой, вечно пропадавшей на собраниях, общалась исключительно поверхностно. Впрочем, мы подруге отчасти завидовали: заядлая партийка не требовала возвращаться вовремя домой и была совершенно безразлична к запаху сигарет от школьной формы – ей хватало приличных оценок в дневнике.

Правда, наших визитов она не поощряла тоже, так что мы базировались в основном у Ленки или у Ирки, на Тверском бульваре. Её окна выходили как раз на кафе «Лира», где каждый вечер выстраивалась очередь, и мы дымили, лежа на широком подоконнике, и иногда даже переговаривались с ожидающими. Иногда парни из очереди приставали, обещали прийти в гости, и тогда мы спешно закрывали окна.

У меня собираться было просто негде: однокомнатная квартира-«распашонка», тахта родителей за ширмой, мой раскладной диванчик. Уроки я готовила на кухонном столе, ночью запиралась читать в санузле, чтобы свет из кухни не мешал родителям, а потом, в десятом классе, когда начала «внештатничать» в газете, приспособилась ставить на тумбу для белья взятую напрокат портативную пишущую машинку, а сидела на крышке унитаза. Какое это, помнится, было счастье!

Наша школа на Малой Дорогомиловской являлась своего рода отстойником. Тут учились бездельники из семей иностранных специалистов, которых не брали в элитные посольские заведения (дома УПДК стояли прямо напротив школы, за высоким бетонным забором), двоечники из домов на Кутузовском (отличники шли в математическую или английскую рядом) и всякая шушера, вроде обитателей бараков около Киевского вокзала. Наша четвёрка была чем-то средним: нас не трогали хулиганы из бараков и не замечали жившие своей жизнью иностранцы. А кроме того, не сильно донимали учителя, которым куда интереснее было заниматься репетиторством с индусами или югославами.

Жвачка, джинсы, сигареты и помада практически открыто продавались на переменах. Но нас это мало касалось. Оксана приносила на наши посиделки с неизменным тортом или шакерпури свой портативный «Грюндик», и мы слушали «Битлз», «Иисус Христос – суперзвезда», Адамо и Джо Дассена; колготками нас снабжала Ленка… Так что мы могли предаваться своим коллективным фантазиям относительно беззаботно. Помнится, даже придумали, как мы встретимся, когда нам будет – страшно сказать! – тридцать лет! Вместе с мужьями и (у некоторых) детьми… В качестве места встречи Ирка предлагала Париж, Оксана – дачу на Оке, Ленка – Байконур или Центр управления полётами, а то и вообще далёкую Неваду…

Мальчики из класса, точнее Ваня, Мишка и чех Зденек, иногда вместе с нами прогуливали уроки и ехали на автобусе к Новодевичьему монастырю, в кинотеатр «Спорт», где Ванина мама работала администратором. Мы проникали на первые сеансы «взрослых» фильмов, и по многу раз смотрели «Анжелику», «И дождь смывает все следы», «Они ходили по дорогам» Феллини…

Каждая из нашей четвёрки была немного влюблена в Мишку, высокого, кудрявого блондина, капитана волейбольной сборной школы. Но он явно предпочитал свои тренировки, а превыше всего прочего ценил сверкающий мотоцикл, который Зденеку подарили на 14 лет, и он давал друзьям прокатиться вокруг школы. Зденек определенно симпатизировал Ирке, но та, снисходительно принимая мелочи вроде жвачки или разноцветных шариковых ручек, оставалась совершенно безразличной. Когда Зденек пригласил её на концерт Карела Готта в Москве, Ирка согласилась, но пойти в гости и познакомиться с родителями и братом отказалась наотрез, что ей потом вышло боком…

Эту школу, наши детские прогулки-посиделки, сигареты «Фемина» и всегдашний торт «Бисквитно-кремовый», который покупали в складчину и уминали под разговоры о любви, я напрочь забыла не просто давно – ещё в позапрошлой жизни. Забыла и то, как нас отчитала литераторша Елизавета Арнольдовна за незрелые сочинения о семейном счастье – она на весь класс объявила нас эгоистками, думающими только об удовлетворении собственных амбиций, равнодушными к судьбе страны. Мне, как и всей нашей компании, впервые поставили за сочинение четвёрки, а в назидание велели прочесть в «Комсомольской правде» очерк «Улица, по которой ты идёшь каждый день» о женщине – докторе каких-то наук и матери десяти детей. Как она из экономии ходит на работу пешком и вечерами укладывает детей на раскладушки…

«Ты знаешь, я бы всё отдала, чтобы жить не так, как эта, из газеты, – шептала мне Оксана. – Это же ужас, ужас, это не жизнь…» Впрочем, горевали мы недолго – Ваня нас позвал на новый фильм Феллини, «Амаркорд»…

После седьмого класса мы переехали: я поступила в другую школу, и началась совсем иная жизнь. Несколько раз перезванивались с девчонками, но они тоже как-то рассредоточились, и мы потеряли друг друга из виду.

Как оказалось, на три с лишним десятка лет…

…Вскоре после начала нового учебного года в магазине «ВкусВилл» на Украинском бульваре меня окликнула возле полки с детским питанием женщина: «Не узнаёшь? Я Оксана. Мы учились в 62-й школе…»

Я секунду вспоминала. Конечно, черты расплылись, она огрузнела, кажется, стала меньше ростом, но тот же прямой и ясный взгляд и даже чёлка, правда, не каштановая, а пепельная, с модным оттенком.

– Ты как тут?

– Вернулась в квартиру родителей. А ты?

– И я. Правда, это уже другая квартира, но тут, рядом.

У неё в сумочке протрещал мессенджер.

– Я бегу, – она ловко подхватила упаковку молочной смеси, – давай завтра встретимся в «Одессе-маме», на бульваре? Завтра годовщина Ирки. Сможешь?

И умчалась.

В популярное сетевое кафе Оксана пришла в костюме популярного бренда, туфли и сумка под стать, стильный макияж, укладка. Заметив мой оценивающий взгляд, как будто смутилась:

– Я всё-таки лицо фирмы, иначе клиенты не поймут… Спецодежда!

Мы, не сговариваясь, заказали драники, которыми нас всегда кормила Оксанина бабушка в те вечера, когда разрешала позаниматься вместе русским языком.

Оксана рассказала о себе: двое сыновей, взрослые, двое внуков, первый муж погиб в Чечне, второй умер после пустяковой операции по удалению аппендицита – тромб оторвался.

Работала в научном институте, но диссертацию не защитила – не жалеет: кому сейчас нужны историки Средних веков? Окончила психфак заочно, сейчас работает администратором в центре личностного развития; очень хороший бизнес, хозяйка центра – её бывшая студентка… Она говорила, и у меня в памяти возникали одна за другой картины наших вечеров и бесконечных блужданий по району…

– Помнишь сочинение про семейное счастье?

– А то! – её глаза заблестели. – Помнишь, как нас тогда Арнольдовна расчехвостила? Вы не думаете о родине, туда-сюда… Кстати, журналистка, которая написала ту статью в «Комсомолке», это Инна Руденко.

– Да, великая журналистка. Между прочим, мы вместе работали в газете, она написала в 1984 году очерк «Долг» – о наших потерях в Афганистане…

– После этого у моего отца был первый инфаркт, – Оксана залпом выпила. – От счастья. Он не думал, что доживёт. Потом ещё два…

– Что Ленка?

– О, ты знаешь, она реально вышла замуж за физика! Правда, сначала за испанца – сына коммуниста, сподвижника Ибаррури, потом он стал видным деятелем каталонского сепаратизма, погиб во время теракта. Ленка долго убивалась, хотела пойти в монастырь, а потом встретила Марка… Он был гений, совершенно отмороженный ботаник, но гений! Канадец. Разрабатывал искусственный интеллект, чипы вживлял, чтобы мысли передавать на расстоянии… Номинировался, кажется, даже на Нобелевскую премию. Они обожали друг друга. Однажды поехали на Ниагарский водопад. Помнишь, там с мостом была катастрофа? Погибли… Ленка давно говорила: лучшая смерть – это вместе с любимым, в стихии…

– Как Ваня?

– О, он модный киновед, живёт в Европе, читает лекции. Икона стиля, говорят, а был, ты помнишь, замухрышка…

– А Ирка? С ней-то что случилось?

– Давай её помянем. Сегодня как раз девятнадцать лет.

Оксана заказала ещё водки. И стала рассказывать.

Ещё в школе у Ирки случился всё-таки роман со Зденеком, их застукали в раздевалке спортзала, разразился скандал. Зденек хотел на ней немедленно жениться и увезти в Чехословакию, но вмешались его дипломатические родители. Ей еле-еле выдали аттестат, в театральный не поступила, стала работать официанткой в кафе «Хрустальное», в том доме, где когда-то мы жили с родителями. И случилась беда: отчим с дружками гульнули и изнасиловали её прямо в подсобке. Ирка не стала молчать и подала в суд. Мать не выдержала и отравилась, приняла лошадиную дозу таблеток. Оксана и Мишка ходили в суд, добились, чтобы насильников посадили.

– Мы тогда с Мишкой встречались. А он и с Иркой крутить стал. Одновременно. И забеременели мы одновременно, и аборт делали вместе у подруги моей бабушки, в женской консультации. Я быстро в себя пришла, а Ирка не могла от наркоза отойти часа три, очередь встала на дыбы – я их успокаивала. Ирка Мишку полюбила больше, чем я. Всю жизнь любила. А потом его из института выгнали и отправили в Афганистан…

В подразделении, где он служил, было всего десять мальчиков из Москвы. За год он девять раз приезжал в Москву с гробами товарищей, к их родителям. Вернулся законченным наркоманом. Ирка снова забеременела, решила родить. Он её бил, пил, ширялся. Потом выпал из окна, когда она заснула… Она никак не могла простить себе, что заснула. И мать Мишкина её не простила…

А потом снова вышла замуж. Второй муж у неё был бандит настоящий. На стрелку её отправил вместо себя – еле спаслась. Его застрелили в Подмосковье, а потом его подельники квартиру отняли – она на всё согласилась, лишь бы отстали. Жила у знакомых, устроилась в Дом культуры, вела кружки. Вышла замуж за гитариста, а он оказался зависимый, картёжник. Уехал играть на Север, пропал… А потом она стала телезвездой…

– Да что ты!

– Помнишь программу «Давай поженимся»? Она там блистала в первые годы – и пела, и плясала. Женихов хоть отбавляй! Выскочила за какого-то поклонника из Одессы, поехали после свадьбы к нему, а там разборка – всех порешили. И похоронили там же, у лимана…

Я слушала, не веря своим ушам.

– А мальчик? Сын Мишки и Ирки?

Оксана как будто очнулась, потрясла головой:

– Так это же мой Витька. Старший. Я его усыновила, когда Ирка погибла. Договорилась с опекой. Ему 15 было, всё сладилось…

– И где он?

Она достала сигарету, затянулась:

– На контракте. Уже полтора года. Осуждаешь?

– Как же так вышло?

– От любви. Ему жена последняя говорит: построй дом, или уйду. Он весь в Ирку – всё искал неземную любовь. Одна шалава бросила, другая из-под венца убежала. У него профессия мирная – повар; в ресторане работал, но не так, чтобы миллионы… Долго мучился, потом подписал контракт, кредит оформил. Невестка тут же организовала процесс у нас на Оке, нашла бригаду. Красивый проект. Как подменили её – то нос воротила, а теперь: «Оксана Дмитриевна, Оксана Дмитриевна», «Оксана Дмитриевна – наше всё». Родила. Мальчонка такой сладкий, пухлый, на Ирку похож, весёлый… Витька приезжал три раза уже: ночами не спит, кричит, вскакивает, но счастливый… Он там генерала кормит, всё-таки профи… Говорит, скоро вернутся совсем… А невестка обещает, мол, и второго вам рожу…

– Ты к Мишке на могилу ходишь?

– А как же! Каждый год. И в промежутках. Думаю, если бы я тогда не сделала аборт, был бы у меня от Мишки тоже сын или дочка. А так Витька.

– А твой другой?

Она пожала плечами:

– В Петербурге. Тренер сборной по теннису, жена – фитнес-инструктор. Свой зал, свои доходы – всё мало. Не любят, когда приезжаю. Однажды она так и сказала: у нас нет средств вас часто принимать, у нас бизнес в кризисе. Я не настаиваю, как-то образуется. У всех своя жизнь.

– Ты знаешь, Инна Павловна Руденко была не только великой журналисткой, она оказалась велика и в любви. Я это своим студентам рассказываю. Им с Кимом Костенко, её последним мужем, перевалило уже за сорок, когда встретились и полюбили друг друга – можешь представить, советское время, редакция… И на них всегда было радостно смотреть – до самой его смерти. И даже после. Когда он погиб, я поняла, что смерти нет, пока того, кого нет с нами, любят…

– А ты, я знаю, встретила своего Инсарова… Любила? Как никого больше?

– Да вот поняла-то уже потом… То есть когда его не стало. Знаешь, так странно, что люди, которых больше нет, остаются с тобой. Помогают… – И мне так кажется… У Мишки ведь есть ещё один сын, старший. От какой-то девчонки – они встречались в институте. Он в Киеве, полковник, воюет против нас… Пишет иногда. И я думаю: как так получается? Мой отец умер из-за Афганистана, Мишка погиб из-за Афганистана, моего мужа убили в Чечне, теперь мой сын воюет, а его единокровный брат…

Мы вышли из «Одессы-мамы», сели на лавочку в сквере нашего детства, закурили. С непривычки закружилась голова, я закашлялась.

Мы сидели обнявшись и плакали. Начал накрапывать дождь.

– Знаешь, – сказала Оксана, вытирая потёкшую краску с ресниц и щёк, – самое главное – чтобы все они были живы. Это главное счастье…

– Это счастье, – эхом отозвалась я.

Сирень

Букет сирени она купила у корейцев в овощной лавке, на углу Лексингтон-авеню. Довольно помятый, но он реально пах! Это была удача. Нина бодро зашагала к метро и вдруг вспомнила, что оставила в гостинице подарок, – пришлось вернуться. «Роджер Смит», отель средней руки, обычно был забит участниками международных конференций и консультаций, в основном, правозащитниками и представителями общественных организаций, приехавшими за счёт организаторов, многочисленных агентств Организации Объединённых Наций. Члены правительственных делегаций и аккредитованные корреспонденты престижных изданий жили в UN Plaza, практически у штаб-квартиры ООН, или в других соответствующих статусу местах.

«Роджер Смит» был отделан в латиноамериканском стиле, на стенах намалёваны кактусы и агавы, в ресторане светильники в виде сомбреро и панно – переход группы мужчин через горный перевал. Внешность и одежда постояльцев могли бы стать живой иллюстрацией к ролику о бесконечном многообразии современного мира: африканские женщины в ярких тюрбанах и немыслимых развевающихся одеяниях, индийские сикхи в чалмах, с закрученными и спрятанными в специальные сеточки бородами, монахи и монашки всех существующих конфессий…

Нина, приезжая в «Роджер Смит», не раз думала: если бы автор ролика оказался более любопытным, он бы показал также, что основная масса приезжающих сюда представляет на самом деле нижний срез международной бюрократии, унифицированной ментально и лингвистически, давно утратившей реальную связь со страдающими по-разному соплеменниками и единоверцами, говорящей на общем выморочном, искусственном языке. Язык, на самом деле, моделирует мир – вовсе не отражает; и куцый, оскоплённый язык мир уродует, деформирует пространство и время, поражает психику… Если человек годами читает документы международных гуманитарных миссий, он становится киборгом, частью бездушного механизма, хотя бы частично…

Даже самые важные и разумные вещи превращаются в бессмысленное сочетание звуков. Что такое «человеческие права»? Почему именно так в официальном переводе на русский обозначены ценности, ради которых тысячи людей идут на риск и подчас на верную гибель? Чем плохи «права человека», нормальное русское словосочетание? Неужели тем, что за права человека боролись диссиденты и «Международная амнистия»? В школе ведь учили, что права человека на Западе – ловушка и ложь, фейк, как сказали бы сегодня, буржуазная демагогия, как и вся их лицемерная демократия; и только у нас в СССР граждане дышат свободно и в полной мере пользуются всеми своими правами… Никакой симпатии не могут вызвать эти «человеческие права» – вывороченное наизнанку обозначение чего-то чужого и неважного. Наверное, так же недоумевали люди сто лет назад, когда им на головы вместо привычной речи обрушился революционный новояз…

В крошечном номере она наконец взяла подарок, лежавший на узком столике для компьютера. Коля Мальчик просил привезти из Москвы книгу о революции 1917 года глазами современного журналиста, её написал их общий давний знакомый. Нина почти забыла об этом и в последний день перед командировкой бегала по книжным, отыскала только вечером. Наверняка эту книгу можно было купить на Брайтоне или заказать на «Амазоне», но Мальчик всегда просил новую книгу из Москвы, это стало ритуалом. Как и сирень для Ирки.

Нина засунула книгу в сумку и пошла к лифту. Лифтов в «Роджер Смит» было почему-то всего два, и те медленные: опаздывающие на встречи и мероприятия осыпали их проклятиями на всех существующих в мире языках. Нина с трудом втиснулась, держа сирень над головой, чтобы не измять. Переполненный людьми и запахами ковчег останавливался на каждом этаже, какая-то пышная латиноамериканка попыталась ввинтиться в кабину, как в вагон московского метро в час пик, но лифт подал угрожающий сигнал, и она отступила.

Наконец приехали. Кабина тяжело осела, слегка подпрыгнув, двери распахнулись, в холле лифт давно ожидала толпа. Прямо в ней и стоял Ярек. Она хотела что-то сказать, но в горле застрял ком – поперхнулась несказанными словами.

– Т-ты? Нина?!

Он стоял и смотрел на неё будто бы удивленно, как смотрел сто лет назад, в позапрошлой жизни, всегда.

Её подтолкнули сзади, пошатнулась, Ярек подхватил, оттащил от толпы, пытался поцеловать, но между ними оказалась сирень, и он отпрянул.

– Т-ты тут…

– День свободы слова. Конференция… – слова с трудом отделялись от нёба, голос стал каким-то деревянным, чужим, надтреснутым.

– Я-я улетаю через два часа, в Варшаву, – он оглянулся.

За спиной появилась средних лет блондинка с пакетами из модного бутика.

– С-скажи что-нибудь!

– Лайза умерла. В феврале.

– К-как? П-почему?

– Рак. Я успела с ней проститься. Приехала по делам, а оказалось вот так.