Карамболь

Карамболь

Эпилог

Лондон в тот летний вечер 1929-го года извлекал из своих кирпичных недр накопленную за день духоту и выплескивал её на улицы в виде густого, маслянистого марева, в котором медленно тонули шпили церквей и контуры крыш. Воздух был густ, сладок и откровенно ленив, словно растёкшийся по городу просроченный заварной крем из гигантской кондитерской. Он был соткан из ароматов угольной пыли, речной сырости, доносившейся с Темзы, и сладковатого дыма, что вечно вился над пекарней мистера Паркера на Сеймур-стрит – дыма, пахнущего тёплым хлебом и человеческой беспечностью.

По мостовой, отполированной недавним дождиком до черно-синего лоска, с грохотом и треском продирался автобус. На его борту алела реклама папирос «Галлахер», обещавшая курильщику «вкус, достойный империи». Из открытых окон пабов вырывались клубы табачного дыма и обрывки разговоров – о скачках в Аскоте, о последней речи в Парламенте, о том, что кризис по ту сторону Атлантики, конечно, печальное явление, но к благородной Англии не имеет никакого отношения. Мальчишки-разносчики газет, юркие и потрёпанные, как подметки старого башмака, пронзительно и на разные голоса выкрикивали сенсацию, стараясь перекричать гул города.

– Вечерний выпуск! Тайна утопленника в Темзе! – завизжал один, размахивая свежим номером.

– Полиция ищет свидетелей! Тр-у-уп молодого мужчины в Темзе! Прочтите все подробности! – вторил ему другой, продираясь сквозь толпу упитанных буржуа в котелках и худосочных дам.

Обыватели, впрочем, большей частью проходили мимо с тем равнодушием, которое является высшей формой лондонского стоицизма. Молодая мисс, вышагивающая с собачкой на поводке, прижала руку к груди, услышав крик, и прошептала: «О, Господи!» – но уже через мгновение её взгляд устремился на витрину модного магазина. Какой-то старый джентльмен с седыми усами, похожими на заснеженные изгороди, нахмурился, купил газету, пробормотал: «Безобразие! В наше время такого не допускали!» – и сунул её под мышку, явно намереваясь изучить происшествие за вечерним портвейном. Почти миллионный город продолжал жить своей жизнью, поглощая сенсации с той же скоростью, с какой поглощал пирожки с мясом. Всё как всегда. Масляные круги на тёмной воде Темзы, неторопливые гудки барж, увозивших куда-то в сторону Грейвсенда лондонский сор… Обычный вечер обычного летнего и душного дня.

Но для констебля Эмиля Харрисона этот вечер был далеко не обычным. Он сидел в своём душном и тесном кабинетике в участке, больше похожем на чулан для веников, и с отвращением водил пером по официальному бланку протокола. Воздух здесь пах пылью, старыми бумагами и несбывшимися надеждами.

«И кто только решил, что из меня выйдет полицейский? – размышлял он, с тоской глядя на испещрённый каракулями лист. – Мой отец был сапожником, и был, надо сказать, куда счастливее в своём ремесле. Он имел дело с кожей, которая хотя бы поддаётся. А я имею дело с людьми и бумагами. И то и другое обладает завидным талантом создавать проблемы на пустом месте».

Отвлекшись от своих размышлений, констебль перевел взгляд на предмет, лежавший перед ним на столе, рядом с потрёпанным делом. Забавная вещица. Старинный серебряный браслет, явно восточного или, может, египетского происхождения. В центре – изящное изображение птицы, цапли или ибиса, а по кругу, с равными промежутками, девять зеленоватых камней, похожих на лунные. Браслет был снят с запястья того самого утопленника, молодого мужчины, найденного этим утром в тине у доков. Вещь красивая, изящная, но на ней теперь лежала тень трагедии.

«А славная штука, – подумал констебль, взяв её в руки. Она была холодной и удивительно живой на ощупь. – Моя Оливия любит такие побрякушки. Вечно ворчит, что я никогда ничего не дарю, кроме практичных вещей. «Эмиль, – говорит, – рождественские носки – это не подарок, а издевательство». Эх, скоро её день рождения, и надо опять что-то придумывать… А эта вещица… смотрится богато. Найденное – не украденное, как говорится… Хотя, конечно, нет…»

Он вздохнул, отложив браслет. Совесть – удивительно неудобная вещь, особенно для полицейского с небольшим жалованьем. Его размышления прервал резкий стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь ответа, вошёл молодой капитан Джеральд Смит. Человек с идеально закрученными усами и взглядом, полным непоколебимой уверенности в своём праве вторгаться куда угодно.

– Харрисон, вы всё ещё возитесь с этим протоколом? – произнёс он, и его голос прозвучал, как удар хлыста по спинам ленивых лошадей. – Я битый час жду вас с отчётом по ограблению на Флит-стрит! Закругляйтесь, ради Бога!

Взгляд капитана упал на браслет. В его глазах мелькнул быстрый, как бросок змеи, интерес.

– Это с сегодняшнего трупа из Темзы? – спросил он, уже протягивая руку.

– Да, сэр! – Харрисон инстинктивно выпрямился.

– Дай-ка посмотрю… – Капитан взял браслет, покрутил его в пальцах. Вещь вновь будто ожила в его холеных руках. – Да, занятная безделушка… Я, пожалуй, сам её оформлю и сдам в вещдоки. У вас, Харрисон, вечно уходит времени больше на писанину, чем на раскрытие самого преступления. Шевелитесь, копуша! Улицы Лондона не будут патрулировать себя сами!

С этими словами он, небрежно поигрывая браслетом, вышел из кабинета, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной безнадёги.

Констебль Харрисон медленно опустился на стул. «Воистину болван с тараканьими усищами! – подумал он с редкой для себя яростью. – Интересно, он так же ловко шары в бильярд катает, как улики из протоколов вынимает? Или, может, он и в бильярд играет по своим правилам – чужими шарами?»

Он снова вздохнул и потянулся к перу. Чёртовы бумаги никуда не делись. Лондонский карамболь только начинался, и его, констебля Эмиля Харрисона, только что словно выбили с игрового стола его жестокой иронии судьбы. А шары, меж тем, продолжали своё движение, готовясь к новым, непредсказуемым столкновениям.

Глава 1. Одиночество и декоративная капуста под окном

Существует широко распространённое, хотя и совершенно ошибочное мнение, будто одиночество в большом городе – вещь унылая и гнетущая. Фердинанд Пирс, оставшийся на две недели полновластным хозяином половины дуплекса на одной из скромных улочек Вестминстера, готов был с этим поспорить. После вчерашнего отбытия его родителей, Ричарда и Алисии Пирс, на морской курорт в Брайтон, он обнаружил, что одиночество бывает разным. Бывает одиночество узника в камере-одиночке, а бывает – отшельника в собственных апартаментах. Причём отшельника, располагающего неплохой библиотекой, полностью укомплектованной кухней и запасом джема, которого хватило бы, чтобы усладить горло самого прожорливого отшельника во всей христианской Европе.

Он развалился в глубоком кожаном кресле в гостиной – кресле, которое его отец, известный инженер-мостостроитель, использовал исключительно для того, чтобы, сидя в нём, с важным видом читать газеты, демонстрируя тем самым свою респектабельность. Кресло, освобождённое от бремени родительского авторитета, оказалось на удивление комфортным. Воздух в комнате был густым и неподвижным. Пылинки, подхваченные последними лучами заходящего солнца, которые робко пробивались сквозь щели между портьерами, плясали в их багровом свете немой и безумный танец. Фердинанд следовал взглядом за этим мельтешением, находя в нём странное, почти гипнотическое успокоение.

Тишина – вот что было самым непривычным. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью, а тревожная, гулкая пустота, возникшая на месте привычного уклада. Отсутствие размеренного скрипа отцовских перьев в кабинете, отсутствие лёгкого, как шелест крыльев моли, шуршания платья матери по ковровым дорожкам. Ричард Пирс, наставляя перед отъездом сына, произнёс свою обычную речь с таким видом, будто оставлял его не в родном доме, а на ответственной вахте одного из своих сооружений.

«Прояви особую ответственность, Фердинанд, – говорил он, поправляя очки. – Не забывай о распорядке, чистоте и чести. И, пожалуйста, – тут его взгляд становился особенно пронзительным, – никаких излишеств».

Под «излишествами» он, безусловно, подразумевал любые попытки превратить их безупречно чистое, строгое жилище, в место, где пахнет не мебельным воском и дисциплиной, а, не дай Бог, хаотичной жизнью. Фердинанд лениво перевёл взгляд на потолок с лепным карнизом, безупречно белым, как зубной протез дантиста. Он был царём этих квадратных ярдов. И, как всякий уважающий себя монарх, испытывал приступ скуки, граничащей с желанием переписать всю историю Великобритании или объявить войну соседнему государству.

Соседнее государство, в лице семьи Паркеров, обитало по ту сторону общей стены. А общий палисадник перед фасадом их старинного двухэтажного дуплекса формально разделяла клумба с декоративной капустой. И если дом Пирсов напоминал музей, где всё можно было трогать, но только через стерильную салфетку, то дом Паркеров был живым, дышащим, шумным и пахнущим организмом. Пах он, в основном, свежим хлебом, исходящим от пекаря, мистера Паркера, и резким ароматом лака для волос – данью профессии миссис Паркер, парикмахера. Сейчас и оттуда доносилась лишь приглушённая возня – похоже, Уолли, их двадцатиоднолетний сын-оболтус, копался в своём мотоцикле во внутреннем дворике. Звук этот, обычно раздражающий, сейчас казался Фердинанду почти родным. Единственным доказательством, что мир за стенами ещё существует и даже по-своему функционирует.

Мысль о мире вернула его к другой, куда более насущной проблеме. К Джулии. Джулии Нуньес. При одном её имени в груди что-то сладко и тревожно сжималось. Она была его глотком свежего воздуха, его личным, сбивающим с толку и таким желанным нарушением всех правил. Дочь испанских эмигрантов, людей состоявшихся, но живших скромно, Джулия обладала огнём, которого так не хватало бледному, педантичному миру Фердинанда. Но Джулия, при всей своей живости и насмешливом блеске в глазах, оказалась непоколебима в вопросах приличий.

«Нет, Ферди, ни за что! – заявила она ему вчера, с решительным видом потрясая своим изящным пальчиком. – Пока твоих родителей нет, я не переступлю порог твоего дома. Мне что, с ума сойти и нарушать приличия? Чтобы потом вся твоя родня и соседи смотрели на меня, как на падшую женщину? Да твоя матушка, я уверена, за милю чувствует неподобающие мысли! Могу только ненадолго заглядывать к тебе днём. Или вечером посидеть на скамейке у дома. И это всё!»

Он пытался возражать, ссылаясь на их взрослость, на уникальность ситуации, но она была непреклонна, как скала Гибралтара, откуда, собственно, и была родом её семья. Всё, что она ему позволила, – это их обычные прогулки, визиты в кофейню при кондитерской на Бейкер-стрит, где она с наслаждением уплетала эклеры, облизывая крем с кончиков пальцев, сводя его с ума, или, в лучшем случае, поход в кино. «Приличные места», – как она это называла. Фердинанд со стоном откинулся на спинку кресла. Он был пленником собственного дома, царём, которому не над кем было царствовать, и мужчиной, чья возлюбленная предпочитала общество эклеров уединению в его обществе.

Чтобы отогнать накатывающую волну фрустрации, он решил обойти свои владения. Дуплекс, в котором они жили, был одним из тех крепких, респектабельных домов, что сохранились в Вестминстере с конца позапрошлого века. Два абсолютно симметричных входа под одним общим фасадом из темно-красного кирпича, два ряда таких же одинаковых окон с белыми рамами. Фасад их половины, благодаря стараниям матери, всегда безупречно выкрашен, латунная дверная ручка начищена до зеркального блеска. У Паркеров же краска на откосах слезала, а на их половине палисадника за общей клумбой буйно росли одуванчики и какие-то сорняки, которые миссис Пирс в разговорах с мужем презрительно именовала «растительностью, недостойной Вестминстера».

Фердинанд Пирс прошёл из гостиной в столовую. Длинный стол, накрытый тяжёлой скатертью, восемь стульев с гнутыми спинками – всё говорило о готовности в любой момент принять гостей, которые никогда не приходили. На стене висели гравюры с изображениями знаменитых английских мостов, немое напоминание о профессиональном долге отца. Воздух пах полиролем – тем самым мебельным воском, который был неотъемлемой частью атмосферы этого дома, вытеснившей когда-то все другие запахи.

Затем он поднялся по узковатой, но крепкой лестнице на второй этаж. Прошёл мимо спальни родителей – дверь была заперта, он проверил. Заглянул в свою комнату – строгая, почти студенческая обстановка: кровать, письменный стол, заваленный конспектами по зоологии, и книжная полка, где тома Дойла, Дарвина и Уэллса стояли в живописном беспорядке, будто учёные затеяли вечеринку. Но его манил другой кабинет – отцовский. Та самая комната, куда ему всегда был вход воспрещён под предлогом «не трогать важные чертежи».

Ключ, как он и предполагал, лежал на косяке двери, сверху. Секретность в этом доме была иллюзорной, как и многое другое. Фердинанд повернул ключ в замке и вошёл.

Комната казалась такой же, каким был и её хозяин: функциональной, аскетичной и лишённой каких-либо намёков на личные увлечения. Большой дубовый стол, на нём – чертёжная доска, аккуратные стопки бумаг, набор карандашей и канцелярские мелочи. На стене – подробная карта Лондона и несколько фотографий Ричарда Пирса на фоне различных инженерных сооружений, смотрящего на объекты с тем же выражением, с каким другие смотрят на своих любимых детей. Ни одной безделушки, ни одной случайной вещи. Фердинанд почувствовал себя чужим на этом плацдарме отцовской воли. Он потянулся к одному из ящиков стола. Тот был заперт. Это вызвало у него лёгкое удивление. Что мог хранить его отец под замком? Чертежи нового моста? Вряд ли. Семейные драгоценности? Смехотворно.

Он потянул руку к другому ящику, но тут его взгляд упал на небольшую, пожелтевшую от времени папку, лежавшую на самом виду, в углу стола. На её обложке было выведено чётким, инженерным почерком: «Дуплекс. Вестминстер. Планы и расчёты 1862». Год постройки дома. Фердинанд открыл папку. Внутри лежали пожелтевшие чертежи фундамента, несущих стен, схемы прокладки коммуникаций. Ничего интересного. Он уже хотел закрыть её, как его пальцы наткнулись на другой лист, подложенный снизу. Это был более поздний, карандашный набросок, сделанный рукой его отца. Эскиз первого этажа, где были детально изображены обе половины дуплекса – и их, и Паркеров. В нескольких местах были проставлены стрелки и какие-то пометки на полях, которые он с его близорукостью не сразу разобрал. Одна из стрелок указывала на участок общей стены в гостиной, примерно в том месте, где стоял массивный буфет. Рядом было выведено: «Проверить нишу со стороны Г.П., 1910».

«Со стороны Г.П.»? Германа Паркера? Это дед Уолли? Фердинанд нахмурился. Что могло связывать его отца, педантичного инженера, с давно умершим дворецким и старшим представителем семейки Паркеров? И что это за «ниша»? Он припомнил, как отец, бывало, с каким-то странным, изучающим взглядом водил рукой по той самой стене, будто пытался что-то нащупать. Фердинанд всегда списывал это на профессиональную деформацию – инженеру везде чудились несущие конструкции и пустоты. Но теперь этот эскиз придавал тем воспоминаниям зловещий, конкретный оттенок. Это была уже не абстрактная пустота, а вполне определённая «ниша», связанная с датой «1910» – годом, окутанным туманом давно забытых семейных историй.

Он быстро сунул чертёж обратно в папку, вернул её на место и вышел из кабинета, запер дверь и водворил ключ на его законное место. Внезапно его одиночество перестало быть гнетущим. Оно наполнилось тихим, настороженным ожиданием. Возможно, этот дом, эта тишина хранили не только пыль и воспоминания о родительских наставлениях. Возможно, они хранили свою собственную тайну? Тайну, связанную с соседями, с чем-то захватывающим, о чём он любил читать … или с чем-то страшным.

Спустившись обратно в гостиную, он подошёл к окну и раздвинул портьеры. Лондон 1929 года медленно погружался в вечерние сумерки. Где-то вдали, за крышами таких же дуплексов и более высоких зданий, гудел город. Слышались отдалённые гудки автомобилей, чей-то смех, долетевший с соседней улицы. По мостовой с грохотом проехало красное чудище компании «Лондон Дженирал Омнибус». Мальчишка-разносчик, словно тень, мелькнул за угол, его крик: «Веч-ер-ний выпу-у-ск!» – растаял в гуле большого города.

Фердинанд вздохнул. Всё как всегда. Обычный летний день. Душный, предсказуемый, томный. Но сейчас, стоя у окна и глядя на зажигающиеся в сумерках огни, он чувствовал, как под этой обыденностью что-то шевелится. Что-то старое, забытое, похороненное под слоем мебельного воска и семейных условностей. Он не знал, что это, но его педантичность, его страсть к разгадыванию головоломок, привитая книгами о Шерлоке Холмсе, вдруг проснулась в нём с новой силой. Перед ним теперь была не обычная стена. Перед ним была загадка. А загадки, как известно, созданы для того, чтобы их разгадывали.

Он опустил портьеру, и комната снова погрузилась в полумрак. Проблема с Джулией отошла на второй план. Теперь у него было занятие. Он вернулся к своему креслу, взял в руки книгу, но взгляд его был устремлён не на строки, а вглубь себя, в тот лабиринт вопросов, что начал разворачиваться перед ним. Лабиринт, вход в который он только что обнаружил в отцовском кабинете.

За стеной громко хлопнула дверь, и послышался раскатистый, немного грубоватый голос миссис Паркер, звавшей Уолли к ужину. «Уолли! Ужин на столе! Если ты не явишься в течение минуты, твою порцию отдам коту! А кот, между прочим, сегодня выглядит подозрительно голодным!»

Обычный звук. Знакомый. Но теперь он казался Фердинанду не просто частью фонового шума, а голосом из другого измерения, того самого, что хранило разгадку. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, мысленно уже начиная своё собственное расследование. Одиночество внезапно обрело вкус и смысл. Оно стало его союзником. Очередной шар в лондонском карамболе был запущен. Оставалось ждать столкновений.

Глава 2. Ляп великого старца и упрямство юнца

На следующее утро Фердинанд проснулся с ощущением, что его мозг, подобно перегруженному паровозу, продолжает работать на полных парах, даже стоя на запасном пути. Мысль о таинственной пометке отца не давала ему покоя. Но, будучи человеком системным, он понимал: чтобы разгадать загадку, нужно для начала узнать все вводные для её решения.

Пирс-младший сидел за завтраком на одинокой кухне, поглощая тост с мармеладом и щурясь от солнечного луча, пробивавшийся сквозь кружевную занавеску.

Внезапно в дверь постучали. Три весёлых, настойчивых удара, не оставлявших сомнений в том, кто снаружи.

– Входи, Джулия! – крикнул Фердинанд, даже не поворачиваясь.

Дверь распахнулась, и в кухню впорхнула, словно порыв свежего ветра с Гибралтара, его подруга. На ней было лёгкое платье кофейного цвета, а в руках она держала две бумажные упаковки, от которых исходил божественный аромат свежей выпечки.

– ¡Caramba! Ферди, у тебя лицо, как у бульдога, размышляющего о вечности! – Весело объявила она. – Что случилось? Родители вернулись раньше срока и застали тебя за чтением чего-то неприличного?

– Скучно. Тебя совсем заждался, – оживляясь, ответил Фердинанд.

Джулия, переступив порог его дома, словно принесла с собой не просто запах летнего тепла, а заряд чистой, неукротимой энергии.

Она бросила свежую газету на стул и, сверкнув глазами, с порога обрушила на него новость:

– Ферди, ты знаешь, что в город вернулся твой кумир? Сам сэр Артур Конан Дойл! Газеты пишут, что он поселился в своем старом особняке в Норвуде.

– Знаю! – воскликнул юноша, откладывая в сторону едва надкушенный тост с джемом. Его лицо просияло. – Об этом уже три дня трубят все уважающие себя газеты, от «Таймс» до «Дейли Телеграф»! Это же грандиозно! Ты тоже рада?

– Конечно! – Джулия устроилась на подоконнике, подобрав ноги. За её спиной в окне над низким заборчиком палисадника и над крышами соседних домов высоко в синеве плыли кучевые облака. – Я как раз перечитывала по твоему совету его блистательные истории про Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Это же просто потрясающе! Такой ход мысли, такая логика!

Она замолчала на секунду, и в её глазах заплясали знакомые Фердинанду чертики любопытства.

– Слушай, а хотела спросить у тебя, как у специалиста по всякой ползучей и жужжащей живности. Эта змея из его рассказа «Пёстрая лента»… и впрямь такая смертельная и ловкая, как у него описано? Могла бы она пролезть в узкое вентиляционное отверстие и убить человека одним укусом по свистку? Это же жуть!

– Да, это одна из самых опасных… – начал было Фердинанд с энтузиазмом, но тут же его собственный научный педантизм насторожился. – Постой… погоди… сейчас проверю.

Он подошёл к книжному шкафу, забитому томами по зоологии, детективами и старыми журналами. Его пальцы легко нашли потрёпанный том с знакомым силуэтом скрипки на корешке. Он листал страницы, пробегая глазами описание злополучной «пестрой ленты». И постепенно, по мере чтения, его брови, сначала поднятые в удивлении, начали грозно насупливаться.

– Вот карамба, как ты говоришь… – пробормотал он, и в его голосе прозвучали ноты сомнения и настоящей профессиональной обиды. – Так не может быть…

– Что такое? – насторожилась Джулия, спрыгнув с подоконника.—Змея оказалась в книге, засушеная, словно гербарий?

– Не верю…Да всё не так! – воскликнул Фердинанд, с силой хлопнув ладонью по раскрытой странице. – Её укус не убивает мгновенно, симптомы развиваются от получаса и дольше! А здесь… здесь написано, что смерть наступала практически сразу! И свисток… Дрессировать этот вид змей на акустический сигнал? Это из области фантастики! Да и пролезть в то самое вентиляционное отверстие, которое описано… – Он снова заглянул в книгу, сверяя размеры. – Да физически нереально! Её голова, даже если бы она была самой мелкой особью, не прошла бы! Сэр Артур, конечно, гений сюжета, но с герпетологией он, приврал капитально.

Он стоял посреди комнаты, взволнованный и раздосадованный, как будто лично оскорблен за всю свою любимую науку. В его глазах горел огонь правдолюба, столкнувшегося с вопиющей неточностью. И этот огонь был куда ярче того спокойного сияния, что зажигался в них при виде редкого жука. Джулия смотрела на него, и на её губах играла улыбка.

– Не может быть, – пробормотал он, в который раз перечитывая описание смертоносной твари. – Ну не может! Всё-таки я не ошибся. И как я раньше этого не замечал?!

Он отпил глоток холодного чая – ещё одна вольность, недопустимая при родителях, – и снова углубился в чтение, вглядываясь в строки с упорством терьера, учуявшего крысу. Его зоологическая педантичность, та самая, что заставляла его классифицировать не только бабочек, но и виды материнских упрёков, восстала против неловкого литературного вымысла.

– Да, я обнаружил непростительную ошибку у самого Конан Дойла. Змея не та!

Тофф, молодой бульдожка Пирсов, сидя напротив, внимательно хрипел, но как только Ферди произнёс «змея», пёсик с видом глубочайшего понимания вдруг начал яростно гоняться за обрубком собственного хвоста, а затем испугался собственной тени и забился под кресло.

Джулия тоже замерла с притворным ужасом, прижимая упаковки к своей девичьей груди.

– О, Святая Дева! Ошибка? У создателя Шерлока? Да это покруче, чем найти волос в супе у архиепископа! Ну, рассказывай, что ты теперь думаешь предпринять?

Фердинанд, польщённый её вниманием, тут же пустился в пространное объяснение.

– Смотри, – он ткнул пальцем в страницу. – Здесь описана болотная гадюка из Индии, «самая ядовитая змея этой страны». Но на самом деле, под этим названием Дойл, скорее всего, подразумевал гадюку Рассела, или цепочную гадюку… Это массивная, толстая тварь, длиной до двух метров! Представляешь?

– Представляю, – сказала Джулия, раскрывая упаковку и доставая тёплое слоёное пирожное. – Примерно как миссис Хиггинс с угла, когда узнаёт, что соседский мальчишка снова растоптал её герань.

– Это не главное! – воскликнул Фердинанд, раздражённый её легкомыслием. – Такая змея физически не могла бы пролезть в тонкую вентиляционную отдушину, описанную в рассказе! Она же не маленькая и юркая английская, точнее европейская гадюка! И укус её, конечно, ужасен, вызывает внутреннее кровотечение, но смерть не наступает мгновенно, для этого потребуется несколько часов! А здесь у Дойла жертвы откидываются сразу после укуса. Это противоречит законам логики и элементарным знаниям по зоологии!