Полная версия
И тут произошло нечто неожиданное. Уголки его губ дрогнули. Не в ухмылке. Это была едва уловимая, странная гримаса, в которой было что-то от усталости, что-то от… уважения?
– Тюрьма, – медленно повторил он, словно пробуя это слово на вкус. Он покачал головой. – Нет, Яна. Тюрьмы не будет.
Я замерла, не понимая. Это был ещё один тест? Ещё более изощрённая игра?
– Ты прошла, – сказал он просто, как констатируя погоду за окном. – Первый круг. Тот, где ломают. Ты сломалась. Истерика, бунт, готовность на всё – это и есть финальная стадия. После неё возможны два варианта: либо человек превращается в овощ, либо… в нём появляется сталь. Готовая к ковке.
Он шагнул ближе, я невольно вжалась в стену, но он лишь протянул руку – не чтобы ударить или схватить. В его пальцах был маленький, плоский предмет. Ключ-карта от этой квартиры.
– Уборка, чтение вслух, голод, неподвижность – это была не цель. Это был процесс. Очистка. Теперь, когда всё старое, вся эта детдомовская оболочка ярости и обиды, наконец, треснула и осыпалась… – он бросил взгляд на осколки вокруг, – …можно начинать работу с тем, что осталось. Если, конечно, ты ещё хочешь выжить не просто как жертва, а как кто-то больше.
Он положил ключ-карту на край разбитого стола.
– Вот моё предложение, – его голос приобрёл чёткие, деловые интонации. – Ты не отрабатываешь кражу. Ты отрабатываешь этот погром. Оценка ущерба, работа дизайнера, моральный вред – я округлю до полутора миллионов. Ты будешь приходить сюда, и выполнять задачи. Чёткие, измеримые. Без игры в молчание и стояния в углу.
– У тебя есть выбор. Сейчас. Ты берёшь эту карту. Остаёшься здесь до утра. А завтра начинаешь приходить сюда не как жертва, а как ученица. Чтобы научиться, никогда больше не оказываться в том положении, в котором оказалась сегодня. – Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Или ты уходишь. И я звоню не участковому, а своему адвокату. И мы подаём заявление о преднамеренной порче имущества в особо крупном размере. С видеозаписью с камер наблюдения, которую я, конечно, предусмотрительно установил. Это уже не условный срок за мелкую кражу. Это колония. Для тех, кто не умеет держать себя в руках.
Он отступил, заложив руки за спину, превратившись из мучителя в холодного переговорщика.
– Зачем тебе всё это? – вырвалось у меня. Вопрос жёг изнутри. Я подняла взгляд с ключа на его лицо. – Зачем? Какая тебе разница, сломаюсь я или стану сильнее?
На его лице не дрогнул ни один мускул. Только в глубине глаз, будто в неподвижной воде, мелькнула тень чего-то сложного – скуки, любопытства, давней личной обиды, которую он давно превратил в топливо.
– Считай это моим личным развлечением, – ответил он ровным тоном. – Инвестицией в интересный эксперимент. Или искуплением за старые грехи. Или просто скукой. Мои мотивы не должны тебя беспокоить. Беспокойся лучше о том, какой из двух путей выберешь ты. Один ведёт в камеру, где ты будешь гнить, вспоминая, как тебя ломали. Другой – в адскую кузницу, из которой ты выйдешь перекованной. Если, конечно, не сломаешься окончательно в процессе.
Он повернулся и ушёл в спальню, оставив дверь приоткрытой. Намёк на то, что в гостевой комнате меня, возможно, ждёт постель. Или очередная ловушка.
Он не хотел сломать меня насмерть. Он хотел переплавить.
И теперь мне предстояло решить, готова ли я зайти в эту печь.
Я подошла к столу. Пальцы, испачканные кровью, дрогнули над пластиком. Взяла. Он был холодным и невесомым.
Рабство или тюрьма. Старое уравнение больше не работало. Теперь оно звучало иначе: гибель или перерождение.
Я медленно повернулась и пошла не к выходу, а вглубь квартиры, мимо приоткрытой двери в его спальню. Из-за неё лился узкий луч света и доносился тихий, мерный стук клавиатуры. Он работал. Как будто ничего не произошло. Как будто не было ни истерики, ни погрома, ни ультиматума.
Гостевая комната оказалась такой же минималистичной и бездушной: большая кровать с белым бельём, тумбочка, пустой шкаф. Окно без штор. Я закрыла дверь, но не стала её запирать. Замок с этой стороны отсутствовал – намёк был понятен.
Я села на край кровати. Тело ныло, голова была тяжёлой и пустой. Я смотрела на свои руки. На царапины, на подсохшую кровь, на дрожь, которую не могла остановить. Эти руки только что разрушали. А завтра… Завтра им предстояло начать что-то строить. Или просто научиться держать оружие, которое он даст.
Глава 5
Проснулась я глубокой ночью – не от кошмара, а от звенящей, абсолютной тишины. Она была гуще и тяжелее любого звука. Осторожно сев на кровати, я вся обратилась в слух. Ни скрипа, ни шагов, ни мерного дыхания за стеной.
Я отворила дверь гостевой и выскользнула в коридор. Квартира была погружена в полумрак, освещённый лишь тусклым светом уличных фонарей, льющимся из панорамных окон. Я едва ступала по холодному полированному паркету, обходя пространство. Его нигде не было.
Куда можно пойти в такую ночь? В бар, в клуб, к очередной «веселой» компании? В его случае – куда угодно. Мир был его личным буфетом, открытым двадцать четыре часа в сутки.
Воспользовавшись ситуацией, я прямиком направилась в ванную. Смыть с себя тот ад – липкий пот страха, запах пыли от разбитой посуды, призрачное ощущение его рук на запястьях – было острой, почти физиологической необходимостью.
Я заперла дверь и включила воду на полную мощь. Почти кипяток. Пар быстро заполнил пространство, скрыв зеркало. Я скинула с себя грязную, пропахшую чужим пространством одежду и залезла под обжигающие струи. Вода смывала грязь, сбивая её в чёрные капли, которые уносились в слив. Я стояла, склонив голову, и просто позволяла воде литься по спине, по шее, по всклокоченным волосам, смывая день за днём накопленного унижения.
Только здесь, в грохоте воды, я позволила себе тихо, беззвучно пореветь. Не от боли, а от колоссального, вселенского утомления. От осознания, что завтра всё начнётся снова. Но уже по новым, неизвестным правилам.
Я мылилась с остервенением, стараясь стереть с кожи даже память о его прикосновениях. Когда вода стала прохладной, я вышла и завернулась в огромное, невероятно мягкое полотенце. Оно пахло чужой, дорогой химией. Я избегала смотреть в зеркало, всё ещё затянутое паром. Не хотела видеть своё отражение. Не хотела знать, кто смотрит на меня оттуда теперь и толкнула дверь ванной, всё ещё кутаясь в полотенце.
И наткнулась прямо на него.
Он стоял в полуметре от двери, прислонившись к косяку в просторном коридоре. На нём были те же чёрные спортивные брюки и футболка. В руке он держал высокий стакан с темной жидкостью и льдом. От него пахло ночным воздухом, холодным ветром и дорогим виски.
Мы замерли. Я – с мокрыми волосами и чужом полотенце, с каплями воды, стекающими по ногам на пол. Он – собранный, спокойный, с безразличным любопытством во взгляде, будто изучал случайную диковину.
– Не нашла халат? – спросил он, сделав небольшой глоток. Его голос был низким и слегка хриплым от ночи или алкоголя.
Я инстинктивно потянула полотенце выше, к горлу, хотя это было глупо. Стыд ударил в щёки жаром, резко контрастируя с прохладой кожи.
– Я… – голос сломался. Я не нашла, что сказать. «Я думала, тебя нет»? Звучало бы как оправдание. Я просто стояла, чувствуя, как обнажённость стала в сотню раз уязвимее без одежды.
Он медленно обвёл меня взглядом – оценивающе, без пошлости, но и без смущения. Как будто осматривал купленную вещь после доставки.
– Ложись спать, – сказал он, оттолкнувшись от косяка.
Он исчез в темноте коридора, направляясь в спальню. Я стояла на месте, пока звук его шагов не стих, а затем медленно, как автомат, поплелась обратно в гостевую. Полотенце казалось теперь не защитой, а частью униформы.
Одеваться вновь в грязную одежду было отвратительно. Ткань пахла пылью, потом и страхом. Я надела нижнее белье и уже натягивала свою старую, мято-серую футболку как дверь гостевой без какого-либо стука резко распахнулась.
Я замерла на месте, держа в руках джинсы, на полпути к тому, чтобы их надеть. Он стоял на пороге, одной рукой опираясь о косяк. В другой он держал сложенную стопку ткани.
– Выбрось это, – он кивнул на мою грязную одежду, которую я собиралась надеть.
Затем он перекинул стопку через порог прямо на пол передо мной. Наверх легли простые чёрные спортивные леггинсы, под ними – серая футболка из плотного мягкого хлопка. Всё новое, с этикетками.
– Это не подарок, – сказал он, видя, как я смотрю на вещи. – Это рабочая форма. На завтра. И на все последующие дни, пока ты здесь.
Он оглядел меня – полуодетую, с вытаращенными от неожиданности глазами, с джинсами в руках.
– Десять минут, – отрезал он. – Выходи в гостиную. Начинаем сейчас.
Он вышел, оставив дверь открытой. Я стояла, глядя на аккуратную стопку новой одежды, на полу. Это был очередной ход. Лишить меня даже этого – привычной, хоть и грязной, оболочки. Заменить её на что-то, что принадлежало ему. Что было частью его правил.
Я медленно опустила свои старые джинсы на пол. Подобрала леггинсы. Ткань была непривычно мягкой и эластичной. Футболка пахла чистотой. Одеваясь, я чувствовала, как старое «я» – злое, гордое, затравленное – остаётся в той куче тряпья на полу. А новая оболочка облегала тело, как вторая кожа, напоминая, кому оно теперь принадлежит. Или кому должно научиться принадлежать, чтобы выжить.
Ровно через десять минут я вышла в гостиную. Он ждал, стоя посреди комнаты.
– Первое практическое занятие, – сказал он. – Учись слушать. По-настоящему. Не просто слова. А всё, что между строк. Начнём с тишины. Она тебе ещё пригодится.
– Стой здесь. Лицом к окну.
Я заняла указанное место. Он потушил основной свет, оставив лишь слабую подсветку по периметру потолка. За стеклом плыл ночной город, но теперь его огни казались чужими и бесконечно далёкими.
– Закрой глаза, – последовала следующая команда.
Я повиновалась. В темноте под веками другие ощущения обострились до болезненности. Я слышала его почти бесшумные шаги по полу, шелест его одежды, тихий звон льда в стакане, который он, должно быть, взял снова.
– Теперь слушай не меня. Слушай пространство. Шум вентиляции. Гул лифта в шахте. Свой пульс в висках. Отслеживай каждый звук, но не цепляйся за него. Пропускай через себя.
Это было безумно. Глубокой ночью, после всего пережитого, он заставлял меня медитировать. Но я понимала подвох. Это была не медитация. Это была тренировка осознанности. Умения отключать внутренний диалог – тот самый, что кричал о страхе, унижении, ярости – и полностью фокусироваться на внешнем.
– Дыши ровно, – его голос донёсся слева, ближе, чем я ожидала. Я чуть не дёрнулась. – Не реагируй. Просто заметь, откуда звук. Оцени дистанцию. Представь траекторию моего движения.
Я пыталась. Сначала в голове была каша. Потом, постепенно, сквозь хаус мыслей начали проступать отдельные звуковые нити: равномерный гул системы кондиционирования, редкий гудок машины с улицы, его дыхание где-то сзади справа.
– Хорошо, – прошептал он прямо у моего уха.
Я вздрогнула всем телом, глаза сами распахнулись. Он стоял в сантиметре, не касаясь меня.
– Реакция есть. Контроля – ноль, – констатировал он. – Значит, слушала ты себя, а не пространство. Начинай снова.
Он отошёл. Я снова закрыла глаза, стиснув зубы. На этот раз я пыталась не просто слышать, а сканировать. Представлять комнату в звуках.
– Что я делаю сейчас? – его вопрос повис в тишине.
Я замерла, вслушиваясь. Ничего. Абсолютная тишина.
—Стоишь, – неуверенно выдохнула я.
—Где?
Я мысленно нарисовала карту. Звук последних шагов… – У стены. Слева от выхода из гостиной.
Молчание. Потом – один тихий, одобрительный щелчок языком.
—Лучше. Открывай глаза.
Он стоял именно там, где я сказала. Его лицо было непроницаемым, но в позе читалась… удовлетворённость? Как у тренера, чья собака наконец-то выполнила команду.
– Первый урок: мир говорит с тобой всегда. Даже когда тихо. Ты просто разучилась его слушать, забив голову своим страхом. Завтра продолжим. Теперь – спать. В шесть подъём. Бег.
Он указал на гостевую.
Я шла обратно в комнату, чувствуя странную пустоту в голове. Не потому что не о чём думать, а потому что навязчивые, изматывающие мысли на время отступили, вытесненные простой, конкретной задачей: слушать. Это было так же изнурительно, как и всё предыдущее, но по-другому. Он не ломал. Он… перезагружал. Стирал старые программы, чтобы начать установку новых.
Лёжа в темноте, я уже не ворочалась. Я просто лежала и слушала. Шум города. Собственное сердцебиение. Тишину в квартире. И где-то за двумя стенами – почти неразличимое шуршание страниц. Он читал. В три часа ночи.
И впервые за эти несколько суток адского кошмара у меня не было сил его ненавидеть. Было только леденящее осознание, что процесс, гораздо более страшный, чем простое унижение, уже запущен. И обратного пути нет.
Ровно в шесть утра дверь гостевой распахнулась. Он стоял на пороге, уже одетый для бега – в тёмных шортах, футболке и с пульсометром на запястье.
– Вставай. У тебя пять минут на то, чтобы обуться и быть у входной двери.
Голос был ровным, без следов ночного бдения. Мой собственный сон был тяжёлым и без сновидений, как кома. Я встала, ощущая каждую мышцу, каждую царапину. Я натянула свои старые кроссовки – чистить их мне ещё не приказывали, – и через четыре минуты стояла у лифта.
Он молча кивнул, мы спустились. Утренний воздух был холодным и резким, он обжигал лёгкие. Город только просыпался.
– Твоя задача – не отставать, – сказал он, не глядя на меня, и рванул с места рысью.
Это был не бег. Это было испытание. Он задал бешеный, ровный темп, рассчитанный явно не на новичка. Через пять минут у меня в боку закололо, через десять – дыхание превратилось в хриплые всхлипы, а ноги стали ватными. Он бежал в полутора метрах впереди, не оборачиваясь, будто я была его тенью, которая вот-вот отстанет и растворится в утренних сумерках.
Я думала, что сдамся. Что рухну на асфальт, и пусть делает что хочет. Но где-то на пятнадцатой минуте, когда сознание уже начинало плыть от нехватки кислорода, включилось что-то другое. Не упрямство. Не гордыня. Чистая, животная злость на его непоколебимую спину. На его ровное дыхание. На всю эту несправедливую, вывернутую наизнанку реальность.
Я собрала остатки сил и сделала рывок. Не чтобы догнать – это было невозможно. Просто чтобы не сойти с дистанции. Чтобы не дать ему удовольствия видеть, как я ломаюсь на этом, самом простом уровне.
Мы бежали вдоль набережной. Он вдруг резко свернул в небольшой сквер и остановился у питьевого фонтанчика. Я едва не врезалась в него, пошатнувшись, и схватилась за холодный металл, чтобы не упасть. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.
Он наклонился, попил, вытер рот. Потом посмотрел на меня. На моё багровое от напряжения лицо, на судорожно хватающий воздух рот.
– Неплохо, – произнёс он. В его голосе не было похвалы. Был анализ. – Выносливость ниже среднего, техника дыхания отсутствует, шаг короткий и тяжёлый. Но есть упорство. Его можно использовать.
Обратный путь был адом. Каждый шаг отзывался болью во всём теле. Но я бежала. Потому что это было единственное, что я сейчас могла контролировать. Скорость своего падения или своего, пусть и крошечного, продвижения вперёд.
Когда мы вернулись в квартиру, я стояла, согнувшись, упершись руками в колени, и чувствовала, как по спине струится пот. Он же лишь слегка вспотел.
– Подними голову, – сказал он. – Никогда не показывай слабость, даже если умираешь. Особенно если умираешь.
Я выпрямилась, закусив губу от боли в боку.
– Сегодня после пар жду тебя здесь. – Он отчеканил фразу, уже разворачиваясь к двери в спальню. – Не опаздывай.
Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди просторного коридора. В ушах стучала кровь. После пар. Значит, сегодня мне позволено вернуться к призраку нормальной жизни. К лекциям, к шуму в коридорах, к Светке. Это была не милость, а очередной тактический ход.
Я побрела в гостевую комнату. Мои старые, грязные вещи лежали комком на полу. Я быстро собрала их, не глядя, и, не раздеваясь и не принимая душ, выскользнула из квартиры. Лифт спустился вниз бесшумно. Я шагнула на улицу, и утренний воздух обжёг лёгкие.
С последней пары нас отпустили на час раньше, и я решила воспользоваться этой неожиданной подачкой судьбы. Не думая, почти на автомате, я свернула в сторону общаги.
Я буквально ворвалась в нашу комнату. Светки не было. Тишина и знакомый запах плесени и дешёвого чая встретили меня как старые друзья, от которых уже успела отвыкнуть.
Я действовала быстро, почти судорожно, будто готовилась к эвакуации, а не к возвращению в свою же жизнь. В рюкзак полетели чистые носки, запасная футболка, тёплый свитер (в его квартире от кондиционера веяло ледяным сквозняком). Рука сама потянулась к зарядке от ноутбука – и я решила взять и сам ноутбук. Вдруг выдастся час тишины, и удастся что-то сделать для себя? Для учёбы? Эта мысль казалась одновременно наивной и необходимой, как глоток воды в пустыне. Кусок нормальности, который я могла прихватить с собой в этот странный новый режим.
Закрыв рюкзак, я оглядела комнату. Всё было на своих местах, но выглядело каким-то призрачным, ненастоящим. Как декорация из прошлой жизни. Я больше не чувствовала себя здесь своей. Но и там, в той стерильной квартире, своей я чувствовала себя ещё меньше.
Я вздохнула, натянула рюкзак на плечо – теперь он был тяжелее не только вещами, но и этим непонятным грузом между двух миров.
Дорога обратно казалась короче. Я уже знала маршрут. И это осознание – что у меня теперь есть маршрут из одного пункта «А» в другой пункт «А», оба из которых были ловушками, – заставляло горько усмехнуться про себя. Я бежала не на свободу. Я бежала сдаваться. Но на своих условиях, с ноутбуком в рюкзаке, как последним амулетом прежней себя.
Лифт поднялся на нужный этаж. Я приложила ключ-карту к считывателю. Замок щёлкнул. Я толкнула дверь и замерла на пороге.
Вместо ожидаемой тишины меня встретил низкий, вибрирующий гул.
Он стоял посреди гостиной, спиной ко мне, в наушниках с массивными амбушюрами. Перед ним на полу был расстелен лист оргстекла, а на нём – разобранный до винтика сложный механизм. Робот? Дрон? Я не могла понять. В руках у него была пневмодрель, но он не сверлил, а аккуратно, с хирургической точностью, что-то выправлял.
Я сбросила рюкзак и кроссовки. Он не обернулся. Я ждала, стоя в прихожей, чувствуя себя лишней. Наконец, он выключил дрель, снял наушники и, не глядя на меня, бросил через плечо:
– Видишь ящик у стены?
Я увидела. Огромный пластиковый контейнер с прозрачной крышкой. Внутри – хаос из проводов, микросхем, плат, датчиков, моторчиков.
– Твоя задача на сегодня, – он повернулся, вытирая руки тряпкой. На его лице не было ни усталости, ни раздражения – лишь холодная, сфокусированная энергия. – Рассортировать. Провода – по типу и длине. Платы – по количеству контактов и маркировке. Датчики – по типу сенсора. Всё разложить на столе. Без ошибок.
Я смотрела на контейнер, потом на него. Это была не слежка, не психологическая пытка. Это была монотонная, кропотливая, почти идиотская работа.
– Зачем? – сорвалось у меня.
– Потому что я так сказал, – ответил он просто. – И потому что тот, кто может навести порядок в хаосе чужих мыслей, должен сначала научиться наводить его в хаосе предметов. Это тренировка внимания, системного мышления и терпения. Качества, которых у тебя ноль.
Он указал на стол, где уже лежали стопки пустых коробок и этикетки.
—На всё – три часа. Каждые сорок пять минут – десятиминутный перерыв. Во время перерыва – молчание. Ни телефона, ни мыслей. Просто сиди и смотри в окно. Начинай.
Он снова надел наушники, включил дрель и отвернулся, погрузившись в свой механизм.
Я подошла к контейнеру и открыла крышку. Запах олова, пластика и пыли ударил в нос. Я погрузила руки в прохладную груду электронного хлама. Это было абсурдно. Унизительно. Но в этом была чёткая, железная логика, против которой не было аргументов.
Я начала разбирать. Красный провод, синий провод, витая пара, шлейф. Микросхема на двадцать контактов, на сорок, на шестьдесят. Датчик движения, датчик температуры, датчик освещённости. Мир сузился до тактильных ощущений, до визуального поиска отличий, до монотонного раскладывания по кучкам.
Через сорок пять минут он, не оборачиваясь, поднял руку с поднятым пальцем – сигнал. Я встала, подошла к окну и уставилась на серое небо. Мозг, привыкший метаться между страхом и яростью, сначала пытался буксовать, но потом, не найдя пищи, начал понемногу утихать. Было только небо, стекло и тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием его инструментов.
Потом – снова к контейнеру. Снова провода, платы, датчики.
Это не было скучно. Это было гипнотично. И в этом гипнозе, в этой механической работе под его безмолвным надзором, я начала понимать суть его «перековки». Он не просто ломал. Он перезагружал нервную систему. Сначала – через стресс и боль. Теперь – через монотонность и концентрацию. Стирая старые паттерны, чтобы на его месте построить новые.
К концу третьего часа мои пальцы слегка дрожали от напряжения, но на столе лежали аккуратные, рассортированные ряды компонентов. Хаос был побеждён. И в этой маленькой, бессмысленной победе над кучкой электронного мусора было странное, горькое удовлетворение.
Он выключил дрель, снял наушники и подошёл к столу. Обвёл взглядом мою работу. Ничего не сказал. Просто кивнул.
– Завтра, – сказал он, – будем собирать из этого фильтр. Научишься паять. Он повернулся, чтобы вернуться к своему механизму, но задержался, бросив через плечо: – Теперь у тебя есть выбор. Остаться здесь или вернуться в свою общагу.
Он склонился над столом, снова погружаясь в работу, будто только что предложил выбрать чай или кофе.
А я застыла, парализованная этим простым вопросом. Выбор. Тот самый, которого у меня не было с самого начала. И теперь, когда он был так небрежно брошен к моим ногам, я не знала, что с ним делать.
Остаться здесь? В этой стерильной, чужой квартире, где каждый предмет напоминал о его власти, но где царил странный, гипнотический порядок? Где можно было три часа молча разбирать провода, не думая, о долгах, о стыде, о будущем?
Или вернуться в общагу? В свой старый, душный ад, где всё было знакомо: запах плесени, тревожные взгляды Светки, груда немытой посуды, давящее чувство, что я застряла на дне жизни и никогда не выберусь?
Раньше это не было выбором. Там было больно, грязно и унизительно. Здесь было страшно, холодно и… продуктивно. Безумно, но именно так. Здесь что-то происходило. Со мной что-то делали. Пусть ломали, пусть перестраивали – но это было движение. А там было лишь топтание на месте в собственной немощи.
Я посмотрела на него. Его спина была напряжена, всё внимание поглощено тонкой работой. Он уже забыл обо мне. Для него выбор был очевиден. Или это была очередная проверка?
Я медленно выдохнула, ощущая вкус металлической пыли на губах. Я подошла к прихожей, взяла свой рюкзак. Он был тяжёлым, набитым эхом прошлой жизни. Я взглянула на дверь, потом – на его неподвижную фигуру в глубине комнаты.
И повесила рюкзак обратно на крючок.
Я не осталась потому, что хотела. Я осталась потому, что боялась вернуться к той девушке, которая могла только бунтовать и ломать. Та девушка умерла здесь, в этой квартире, среди осколков хрусталя. А та, что сортировала провода, была пока лишь бледной тенью. Но у тени был шанс научиться паять. У тени был завтрашний день, расписанный по минутам. А у девушки из общаги – только бесконечное, беспомощное «сегодня».
Я развернулась и тихо прошла в гостевую комнату, закрыв за собой дверь. Выбор был сделан. Не между свободой и рабством. А между двумя видами несвободы. И я выбрала ту, в которой был хотя бы призрак контроля и странное, пугающее ощущение, что я учусь на что-то влиять. Хотя бы на правильную раскладку проводов.
Глава 6
Всё неожиданно выпавшее свободное время я потратила, уткнувшись в ноутбук. Деньги, а точнее их отсутствие. На карточке лежало чуть больше трёх тысяч – сумма, превращавшаяся в ноль после пары поездок на такси к нему и обратно. Даже на дешёвые макароны и проездной на месяц этого бы не хватило.
Я зашла на знакомый, полуподпольный студенческий форум. Работой это назвать было смешно: «помощь» с рефератами, контрольными, чертежами. Цифровой цех по производству чужих знаний. Оплата – копеечная, часто с задержкой, но это было хоть что-то. Мой ник «Яндекс.Реферат» уже обрёл жалкую известность среди лентяев и неудачников нашего и соседних универов. Скорость, аккуратность, отсутствие вопросов – мои козыри. В день приходило по 3-4 заказа. Мозоль на указательном пальце правой руки была моей настоящей профессорской мантией.
