Полная версия
Я не видела. Я опустилась на колени, почти прильнув лицом к полу. И тогда, в косом отблеске от окна, увидела его. Крошечное, фиолетовое пятнышко. Оно было невидимо с высоты человеческого роста. Его нельзя было заметить, просто протирая пол. Нужно было ползать. Искать с фонариком.
Я замерла, уставившись на эту микроскопическую точку. В горле встал ком. Было ли оно там три часа назад? Или появилось, пока я отворачивалась? Или… он сам его создал? Капнул чернилами, вином, чем-то ещё, чтобы был повод? Чтобы доказать, что мой труд, моё послушание, мои три часа тихого безумия – ничего не стоят. Что я всегда буду ошибаться. Всегда буду в долгу.
– Я… я не заметила, – прозвучал мой голос, хриплый и чужой.
– Три часа, а ты даже не догадалась отодвинуть мебель, – произнёс он без эмоций. – Это халтура. Наказание.
Он подошёл к холодильнику, достал бутылку минеральной воды и протянул её мне.
– Вылей.
Я замерла, не понимая.
– Вылей на пол. Туда, где только что вымыла. И вытри. Не тряпкой. Рукой. Поняла?
В горле встал ком. Это было уже не унижение, а ритуал слома. Разрушение смысла моей только что сделанной работы. Чтобы я запомнила – мой труд ничего не стоит. Ничего не значит.
Я взяла бутылку. Открутила крышку. Холодная вода хлынула на блестящий паркет, растекаясь лужей. Я опустилась на колени, положила ладони в эту лужу и стала вытирать её по полу, чувствуя, как ледяная влага просачивается через ткань джинсов. Мои движения были механическими, лицо – каменным.
Он наблюдал, откинувшись на барной стойке, скрестив руки на груди. Не с издевкой, а с холодным научным интересом, будто фиксировал ход эксперимента.
– Запомни, – сказал он тихо. – Безупречно – это безупречно. Полмиллиметра, одна пылинка, одно пятнышко – это уже провал. Ты теперь живёшь без права на провал.
Я закончила, встала. Джинсы на коленях потемнели от воды.
– Свободна, – махнул он рукой. – Завтра звонок. Будет новое задание. И научись отодвигать мебель.
Я вышла в подъезд. Лифт спускался вниз, и я смотрела на своё отражение в полированных стенах. На мокрые колени. Я не чувствовала ярости. Только глухую, всепоглощающую усталость и чёткое понимание: это была не уборка. Это была первая лекция. И я её провалила.
Дорога до общаги стёрла всё – и остатки адреналина, и остроту унижения, оставив лишь тяжёлую, свинцовую пустоту.
Захлопнув дверь нашей комнаты, я прислонилась к ней спиной, шумно выдыхая, выпуская воздух, который, казалось, держала в себе все эти часы.
Светка тут же оторвалась от ноутбука. Её взгляд пробежался по моей фигуре – по мокрым коленям джинсов, по зажатым плечам, по лицу, на котором, наверное, всё было написано.
– Янка, что случилось? – её голос сорвался на полушепот, полный неподдельной тревоги. – Где ты была? Ты вся… какая-то.
От её искреннего беспокойства стало ещё хуже. Горько, обидно, стыдно. Потому что я не могла ничего объяснить.
– В аду, – коротко бросила я, отталкиваясь от двери и с силой швыряя рюкзак на свою кровать. Он тяжело плюхнулся на одеяло.
Я не стала раздеваться. Просто повалилась рядом с рюкзаком, уткнувшись лицом в подушку, и закрыла глаза, надеясь, что темнота заберёт хоть часть этой тяжести. Но за закрытыми веками я снова видела блестящий паркет, фиолетовое пятнышко и холодную воду, растекающуюся под ладонями.
В комнате повисло напряжённое молчание. Я чувствовала на себе взгляд Светки, её немой вопрос, который висел в воздухе гуще дыма.
– Янка… – она начала осторожно, но я резко перебила, не поворачиваясь.
– Не надо, Свет. Ничего. Всё нормально.
Голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для меня самой.
Я услышала, как она осторожно привстала, как скрипнула её кровать.
– Это из-за Лизы? – спросила она шёпотом. – Я видела, как ты… как вы…
«Видела, как я на неё набросилась». Она не договорила. Я зажмурилась сильнее. Пусть думает, что это из-за Лизы. Пусть думает, что это просто девчачья ссора, а не… не то, во что это на самом деле превратилось.
– Забудь, – проскрежетала я сквозь зубы. – Это не важно. Просто оставь меня в покое, ладно?
Я услышала, как она медленно села обратно, как снова застрекотала клавиатура, но теперь уже без прежнего ритма – неуверенно, с паузами. Она волновалась. И от этого ком в моём горле сжимался ещё туже.
Я лежала и смотрела в стену, слушая, как за окном глохнет вечерний город. Телефон лежал на тумбочке, и каждые пять минут я краем глаза проверяла, не потух ли экран, не пропустила ли я вибрацию. Этот кусок пластика и стекла стал моим надзирателем, тюремщиком, который был со мной даже здесь, в моей же комнате.
Светка, наконец, сдалась.
– Ян сходить за чаем, хочешь? – спросила она тихо.
Я мотнула головой, всё ещё не оборачиваясь. Она вздохнула, и я услышала, как дверь тихо открылась и закрылась.
Когда я осталась одна, я, наконец, перевернулась на спину и уставилась в потолок. «Безупречно – это безупречно». Его слова отдавались в голове, как эхо в пустой пещере. Я проиграла сегодня не потому, что не справилась с уборкой. Я проиграла потому, что позволила ему установить правила игры, в которой не могло быть победы. Игра, где судья – он, а критерии – всегда меняются.
Рука потянулась к телефону. Я включила экран. Без новых сообщений. Без пропущенных. Только время, неумолимо отсчитывающее секунды до конца этого дня. И до начала следующего.
Первый день из тридцати закончился.
Что меня ждёт завтра – я узнаю завтра. У него, похоже, был целый учебный план. И сегодняшний урок я усвоила назубок: бесправие начинается не с цепей, а с твоего собственного молчания.
Глава 3
Проснувшись, первым делом я потянулась за телефоном. Пустой экран. На мгновение я облегчённо выдохнула.
Светка уже бегала по комнате, роняя что-то и подбирая. Сначала искала серьги, потом – ту самую, по её словам, любимую кофточку.
Я лежала и наблюдала за её перемещениями. Завидовала её беспечности. Её самому обычному утру. Тому, которого у меня больше не было.
В голове крутилось одно и то же: «Что он сегодня выкинет?» Мысль грызла, не отпуская. Я с трудом оторвала себя от кровати, натянула, что попало, и поплелась в универ. Ноги еле волочились, а внутри все сжималось в комок. Вокруг кипела обычная жизнь – кто-то смеялся, кто-то торопился на пары. А у меня в кармане лежал телефон, который в любую секунду мог превратиться в приговор.
И приговор настиг меня ровно на второй паре, среди тишины аудитории резкая, сухая вибрация телефона как сигнал тревоги. Она заставила меня молниеносно дернуться на месте, ещё до того, как мозг успел понять, что происходит. Сердце упало, а потом рванулось в бешеной гонке, ударившись о рёбра. Острая, холодная паника подкатила к самому горлу, сдавив его.
Цифры на экране светились ядовито-зелёным. Не звонок. Сообщение.
Я схватила телефон так, будто он был раскалённым. Ладонь вспотела моментально.
Сообщение было от неизвестного номера. Без слов. Только адрес. Улица и номер дома. И подпись: «20:00.Будешь».
Игра продолжалась. И на этот раз правила были ещё менее ясны, а ставки – ещё более пугающими.
Я забила адрес в навигатор. Сердце ёкнуло – это был тот самый элитный комплекс, его квартира. Уборка? Вряд ли. Интуиция, тупая и настойчивая, шептала: нет. Сегодня всё будет иначе.
Ровно в 20:00 я зашла в его квартиру.
Орлов стоял у окна спиной ко мне, вглядываясь в огни города. Он был один.
– По расписанию, – произнёс он, не оборачиваясь. – Это хорошо.
Он повернулся. На нём были простые чёрные штаны и серая футболка, на ногах – носки. Он выглядел… обыденно. И от этого становилось ещё страшнее.
– Твоё задание на сегодня – внимание, – сказал он, подходя к кофейному столику. На нём лежал только один предмет: толстая книга в твёрдом переплёте. «История государства Российского» Карамзина. – Ты будешь читать. Вслух. Для меня.
Я смотрела на книгу, не понимая.
– Я буду работать, – он кивнул в сторону ноутбука, стоящего на полу у дивана. – Мне нужен фон. Монотонный, негромкий, не отвлекающий. Ты будешь читать ровным голосом. Без эмоций. Без ошибок в ударениях. Без вздохов и без одышки. С начала и до тех пор, пока я не скажу «стоп». Если ты собьёшься, запнёшься, если в твоём голосе появится раздражение, сон или ноты жалости к себе – мы начнём главу заново. Поняла?
Это была пытка иного рода. Не физическая, не угрожающая, но безупречно унизительная в своей абсурдности. Он превращал меня в живой, говорящий прибор, лишая последних остатков индивидуальности. Мой голос, моё время, моё сознание должны были раствориться в монотонном потоке архаичных слов, становясь просто частью его комфортного фона.
Он сел на пол, прислонившись к дивану, открыл ноутбук. Я осталась стоять.
– Начинай с предисловия – сказал он, уставившись в экран.
– «Предисловие. История в некотором смысле есть священная книга народов…»
Я взяла тяжёлую книгу в руки, открыла первую страницу. Голос, когда я начала читать, прозвучал неуверенно и чуть дрожал.
– Громче и ровнее, – поправил он, не отрывая взгляда от экрана. – Я не должен прислушиваться.
Я сделала вдох, выпрямила спину и продолжила, заставляя слова течь ровным, безжизненным потоком. Я читала о варягах и славянах, глядя в окно на далёкие огни машин. А он сидел в четырёх метрах от меня, погружённый в свою работу или её видимость, пока мой собственный мир сужался до строчек на пожелтевшей бумаге и необходимости не сбиться. Каждое слово было
кирпичиком в стене моего нового заточения – бесшумного, интеллигентного и от того более бесчеловечного.
Я не знаю, сколько прошло времени – час, два, три. Книга в руках казалась свинцовой. Горло першило и саднило от непрерывного, монотонного звука. За окном чёрная бархатная ночь.
Мой организм, доведённый до предела, этой немыслимой декламацией, начал бунтовать. В голове затуманилось, губы стали сухими и липкими. Сознание то цеплялось за слова («…и предпринял поход на греков…»), то соскальзывало в пустоту, и тогда в голосе проскальзывала хрипота или пауза затягивалась на долю секунды дольше положенного.
– …и предпринял поход… – голос внезапно сорвался в лёгкий, непроизвольный кашель. Я едва подавила его, но пауза вышла.
Он не поднял головы. Его пальцы продолжали бесшумно стучать по клавиатуре.
– С начала абзаца, – произнёс он ровно, как диктофон.
Внутри что-то оборвалось. Не злость, а глухая, бессильная тоска. Я откашлялась, сглотнула ком в горле – слюны почти не было – и начала заново. Голос звучал ещё более надтреснуто и безжизненно.
Но тело уже не слушалось. Сухость во рту стала невыносимой. Язык прилипал к нёбу. Мне отчаянно нужен был глоток воды. Хотя бы один. Просто остановиться и сделать глоток.
Я читала, но мысли уже путались. Я ловила себя на том, что смотрю не в книгу, а на стеклянную дверь балкона, за которой медленно розовел небосвод. На стол, где стоял графин с водой. Он был полон, и капли конденсата стекали по его гладким бокам. Каждая из них казалась пыткой.
Я сделала ещё одну, более долгую паузу, чем нужно, просто чтобы сглотнуть хоть что-то. Глаза сами поднялись на него – на его сосредоточенный профиль, освещённый голубоватым светом экрана.
Он почувствовал мой взгляд. Его пальцы замерли. Он медленно повернул голову. Его глаза были ясными, бодрыми, без тени усталости.
– Ты отвлекаешься, – констатировал он. – Тебе что-то нужно?
Это был не вопрос, а ловушка. Признание нужды было бы слабостью, нарушением правил его безупречного, самодостаточного мира.
Я опустила глаза обратно в книгу, стиснула челюсти.
—Нет, – прохрипела я. – Ничего.
– Тогда продолжай, – сказал он и вернулся к своему экрану. – И постарайся не сбиться. Рассвет – не оправдание.
Я вцепилась взглядом в строчки, заставляя себя снова и снова вести ровный, бездушный поток слов. Слюны не было. Горло горело. Но я читала. Пока за окном не рассвело окончательно, и комната не наполнилась холодным, безразличным светом нового дня, который не принёс никакого облегчения.
– Стоп.
Его голос, ровный и отчётливый, словно выстрел прогремел в застывшей тишине. Он прозвучал так неожиданно после бесконечных часов моего монотонного бормотания, что я словила себя на мысли – не глюк ли это? Может, я уже начала слышать то, чего нет, от усталости и обезвоживания?
Но нет. Он закрыл ноутбук с тихим щелчком и потянулся, с лёгким хрустом в плечах. Звук был самым обыденным в мире, и от этого реальность его приказа врезалась в сознание с новой силой.
Я замолчала на середине слова. Горло, привыкшее к механическому движению, резко сомкнулось, вызвав новый приступ сухого, рвущего кашля. Я подавила его, прикрыв рот корешком книги. Глаза неотрывно смотрели на него, ожидая следующей команды, следующей ловушки.
Он встал, прошёл мимо меня к тому самому графину. Я слышала, как льётся вода, как звенит стекло. Он вернулся с двумя стаканами. Один поставил на стеклянный столик перед диваном. Второй… второй протянул мне.
– Выпей, – сказал он просто. – Ты хрипишь. Мне неприятно это слушать.
Я смотрела на стакан, на чистую, холодную воду, в которой отражался свет из окна. Это не была милость. Это была гигиеническая процедура. Почистить инструмент, чтобы он лучше работал в следующий раз.
Мои руки дрожали, когда я взяла стакан. Я выпила залпом, не чувствуя вкуса, только ледяной поток, обжигающий пересохшее горло и приносящий почти болезненное облегчение.
– Второй урок завершён, – произнёс он, отпивая из своего стакана и глядя на меня поверх края. – Ты научилась подчинять своё тело базовой задаче. Пока что плохо. Очень плохо. Твоя концентрация – на нуле, выносливость – смехотворна. Но начало положено.
Он поставил стакан.
– Ты свободна до завтра. Я напишу. Не опаздывай. И выспись. Завтра мне нужен более качественный инструмент.
Он повернулся и ушёл вглубь квартиры.
Я стояла посреди гостиной, с пустым стаканом в дрожащей руке, под безразличным взглядом огромного окна. «Инструмент». Он нашёл точное слово. Меня выключили. До следующего раза.
Глава 4
Последующие дни были не просто хуже. Они были другой реальностью, сконструированной его изощрённым и холодным рассудком. Он не применял физическое насилие – в этом не было необходимости. Он ломал меня методами тоньше и страшнее.
День третий начался с молчания. Не того, что было правилом, а полного, тотального. Я должна была находиться в его присутствии, но не издавать ни единого звука – ни вздоха, ни скрипа половицы, ни урчания в животе от голода. Мы сидели в той же самой квартире, он читал что-то на планшете, а я должна была просто существовать, стараясь даже дышать тише. Попытка сглотнуть слюну, звук которой казался мне оглушительным, обернулась дополнительным часом «тренировки» позже вечером – стоянием в углу лицом к стене, пока он ужинал.
День четвертый был посвящён еде. Он заказал ужин в дорогой ресторации – несколько блюд, каждое из которых было маленьким произведением искусства. Мне было позволено всё это, сервировать и подать. А затем – наблюдать, как он ест. Медленно, смакуя. Мне не досталось ни крошки. «Голод – лучший учитель внимательности, – сказал он, отодвигая тарелку. – Завтра ты будешь накрывать на стол ещё тщательнее. Потому что твой ужин зависит от того, насколько идеально ты вымоешь посуду после моего».
День пятый стёр последние границы. Он привёл меня в просторную, пустую комнату с зеркалом во всю стену. «Твоё задание – простоять здесь шесть часов. Не двигаясь. Смотря на себя. Если пошевелишься, если зажмуришься, если отвернёшься – начнём сначала. И прибавим время». Это была пытка не телом, а сознанием. Шесть часов в тишине наедине со своим отражением, в котором с каждым часом проступало всё больше пустоты, усталости и отчаяния. К концу я уже не видела себя. Видела лишь оболочку, которую он методично очищал от воли, достоинства и самой сути.
К вечеру пятого дня, когда он наконец отпустил меня, я шла по улице, не чувствуя ног под собой. Мир вокруг потерял чёткость и смысл. Я реагировала только на вибрацию телефона – рефлекс, выдрессированный до автоматизма. Его приказы стали единственной осью, вокруг которой вращалась моя вселенная. Он не просто отнимал моё время. Он перестраивал мою нервную систему, превращая меня в прибор, реагирующий только на один источник команд.
И самое страшное было в том, что это работало.
На шестой день я проснулась с чётким, холодным знанием: сегодня я сломаюсь.
Он приказал быть у него к девяти утра. В холодильнике, лежала единственная бутылка дорогой воды. Рядом с ней – записка на идеальном белом листе: «Твоё утро. До моего пробуждения».
Это значило – стоять. Ждать. В полной тишине. Пока он спит.
Первые два часа я ещё пыталась играть по правилам. Я стояла у панорамного окна, смотрела на город, пыталась считать машины или вспоминать стихи из школьной программы. Но город был чужим, а строчки путались и рассыпались. В голове оставался только белый шум усталости, накопленный за предыдущие дни, и острый, животный голод – ведь вчера я так и не получила свой ужин.
Потом начались галлюцинации. Не визуальные, а тактильные. Мне начало казаться, что по моим ногам ползают мурашки, что с потолка капает вода на макушку, что за спиной кто-то тихо дышит. Я
вздрагивала, оборачивалась – никого. Тишина была настолько громкой, что в ушах начинало звенеть.
К полудню моё тело начало отключаться. Колени подкашивались, я ловила себя на том, что начинаю раскачиваться из стороны в сторону, как маятник. Чтобы не упасть, я упёрлась лбом в холодное стекло окна. От собственного дыхания на нём оставался мутный кружок. Я смотрела, как он появляется и исчезает. Это было единственное доказательство, что я ещё жива.
И тогда последние остатки разума, измученные, избитые, устало махнули мне рукой и отступили. Осталась только первобытная, детская ярость и всепоглощающее отчаяние.
Я не кричала. Звук, который вырвался из моего горла, был тихим, хриплым, похожим на стон раненого зверя. Я оттолкнулась от окна, пошатнулась и пошла – не к выходу, а прямо к холодильнику и открыла его. Вынула ту самую бутылку воды. Просто стояла и смотрела на неё, чувствуя, как дрожь нарастает изнутри, заполняя всё тело, выплёскиваясь наружу.
А потом я швырнула её на идеально чистый пол. Бутылка не разбилась, она с глухим, тупым ударом отскочила и покатилась, оставляя за собой мокрый след, разбрызгивая драгоценную воду.
Это был акт абсолютного, бессмысленного бунта. Я наблюдала за этим, и меня начало трясти всё сильнее. Я подошла к столу, схватила со стола вазу с какими-то дорогими сухими ветками – и швырнула её в стену. Хрусталь разлетелся с восхитительно громким, звонким хрустом, рассыпавшись тысячей осколков по полу.
Я не останавливалась. Я открывала шкафы и смахивала с полок безупречно расставленную посуду. Тарелки, чашки, блюдца – всё летело на пол, разбиваясь в мелкую, звонкую крошку. Я рвала на части те самые белые, идеальные салфетки. Я опрокинула стул.
Я уничтожала. Методично, яростно, беззвучно рыдая, я разрушала эту стерильную, безупречную тюрьму, которая за шесть дней стала мне ненавистнее любых стен.
Я не слышала, как открылась дверь в его спальню. Я увидела его только тогда, когда уже стояла посреди поля боя, тяжело дыша, со слезами, текущими по лицу, с окровавленными от осколков пальцами.
Он стоял на пороге, в одних спортивных брюках. На его лице не было ни гнева, ни удивления. Был… интерес. Холодный, аналитический интерес, как у учёного, наблюдающего за ожидаемой реакцией подопытного.
– Наконец-то, – тихо сказал он. – А то я уже начал сомневаться в твоей прочности.
Но меня уже было не остановить. Вид его спокойного, оценивающего лица стал последней искрой. Я бросилась вперёд с беззвучным, хриплым выдохом, занеся сжатый кулак.
Я не успела даже сделать полноценный шаг.
Его реакция была мгновенной, отточенной и пугающе эффективной. Он не отступил. Он сделал короткий, резкий шаг навстречу. Его левая рука парировала мой удар в запястье, сбивая траекторию, а правая в тот же миг вцепилась мне в предплечье. Он провернул меня на месте с нечеловеческой силой, и моя спина с глухим ударом врезалась в стену рядом с дверным проёмом. Воздух вырвался из лёгких. Прежде чем я успела вдохнуть, его предплечье упёрлось мне в ключицу, пригвоздив к стене. Всё заняло меньше двух секунд.
Я оказалась в жёстком, неумолимом захвате, полностью обездвиженная. Моё запястье было вывернуто в болезненном, но не ломающем сустав, положении. Любая попытка дёрнуться отзывалась острой болью в плече. Я могла только тяжело дышать, глядя в его лицо, которое теперь было в сантиметрах от моего. В его глазах не было ни гнева, ни даже раздражения. Была холодная, клиническая констатация факта.
– Всё? – спросил он тихо. Его дыхание было ровным, будто он только что не провёл молниеносный болевой приём. – Выпустила пар?
Я попыталась вырваться, рванув плечом, но его хватка лишь стала железнее, заставив меня скривиться от боли.
– Не надо, – сказал он почти с сожалением. – Ты только себе хуже сделаешь. Я потратил на тебя шесть дней. Не хочу начинать с физиотерапии.
Он продержал меня так ещё несколько мгновений, давая осознать полную бесполезность сопротивления, а затем – так же резко, как и начал – отпустил. Он просто разжал пальцы и отступил на шаг, освобождая пространство.
Я сползла по стене на пол, обхватив онемевшую руку. Не из-за слёз, а от шока и адреналина, я дрожала всем телом.
– Убирай, – произнёс он тем же ровным тоном. – Всё до последнего осколочка. И, Яна… – он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная усталость. – Больше никогда не нападай на меня сзади. Или спереди. Вообще никогда. Это единственное правило, за нарушение которого у меня нет педагогических методов. Только очень быстрые и очень болезненные. Поняла?
Он не стал ждать ответа. Развернулся и ушёл в спальню, оставив меня сидеть среди руин моего собственного срыва. А его реакция показала мне пропасть между нами не только в социальном статусе, но и в абсолютной, физической власти.
Не вставая с пола, я равнодушным взглядом обвела пространство. Разбитая ваза, осколки, мокрый пол, сметённая со стола посуда. Картина тотального разрушения, которое уже ничего для меня не значило.
Всё. С меня хватит.
Мысль пришла не как откровение, а как холодный, неоспоримый факт. Лучше тюрьма. Лучше клеймо, скандал, вылет. Лучше что угодно, чем эти изощрённые, методичные пытки, отнимающие не тело, а саму душу по крупицам.
Я чувствовала, как ладонь горит – там, должно быть, впился осколок, когда я швыряла посуду. По ребру руки стекала тонкая, тёплая струйка, падая капля за каплей на безупречный ранее паркет, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Мне было плевать. Пусть пачкает. Пусть остаётся след. Пусть он видит.
Я не стала подниматься. Не стала искать тряпку или веник. Я просто сидела, прислонившись к стене, и смотрела на свои дрожащие, испачканные кровью руки. Это были руки загнанного зверя, дошедшего до точки, где страх уже отступил, оставив после себя лишь пустоту и тихую, ледяную решимость.
Я ждала, когда он выйдет. Чтобы посмотреть ему в глаза и сказать одно-единственное слово: «Полиция». Чтобы разорвать этот абсурдный контракт, даже если разрыв будет стоить мне всего.
Я не знала, сколько времени просидела так на полу. Может, десять минут, может, полчаса. Шок сменился апатией, а потом – странным, чистым спокойствием. Решение было принято. Всё остальное было уже неважно.
Дверь в его спальню, наконец, открылась. Он вышел, уже переодетый – в тёмные джинсы и простую чёрную футболку. Его взгляд скользнул по разгрому, по моей фигуре на полу, по тёмным каплям на паркете. Он остановился в двух шагах от меня, засунув руки в карманы.
– Ты ничего не убрала, – констатировал он. В его голосе не было упрёка. Была та же усталая констатация, что и раньше.
Я подняла на него глаза. Не испуганно, не ненавидяще – просто посмотрела. И увидела в его взгляде, не ожидаемую ярость, а… что-то похожее на разочарование. Как будто я не справилась с финальным, самым важным экзаменом.
– Нет, – тихо сказала я. Мой голос звучал хрипло, но ровно. – И убирать не буду.
Он слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как струйка крови на руке уже подсохла, прилипнув к коже.
– Пиши заявление. Звони в полицию. Делай что хочешь. – Я поднялась с пола, опираясь на стену. Ноги дрожали, но выдержали. – Я выбираю тюрьму.
Последние слова повисли в тишине звонкие и окончательные, как удар гонга.
Он не ответил сразу. Он изучал меня – моё выпрямленное, несмотря на дрожь, тело, моё бледное, но решительное лицо. Мой взгляд, в котором не осталось ни страха, ни ненависти, только пустая, холодная решимость.
